Весь спектр любви

Глава 15 «Разрушение иллюзий»

В последние две недели перед новым годом Олег практически не появлялся в квартире, зато присылал массу сообщений с фотографиями объекта, на котором трудился. Это был добротный, толстостенный сруб в окружении высоченных сосен. Настоящий деревянный дворец, где параллельно с отделочными работами, украшали дом к приезду хозяев на праздники две девушки, ставшие предметом вздохов всей молодой бригады. Отчего возникало множество забавных ситуаций и казусов. Но в любом случае это было странно и забавно: за стеной пилили и строгали, прокладывали и укладывали кабели и трубы, а в соседней комнате уже поблескивал отполированной крышкой огромный стол, закрывали окна до пола тонкие портьеры, а за окном лежали белый снег.

Олега до нового года я так и не увидела, и когда поезд тронулся и покатил в сторону дома от Московского вокзала, мне стало грустно. Он конечно же мне говорил, что работы перед праздниками будет впритык до тридцать первого, зато предвидится хороший приход в деньгах, а после «вахты» Олег мечтал отоспаться первого — второго, а там уже и я приеду.

Что ж, так все и получилось…

В детстве, а точнее лет с шести, я влюбилась поезда, несмотря на то, что у них был свой неповторимый запах, стук колес, гомон пассажиров. Но! Я знала, когда ехала на нем куда-то рядом с мамой, что дальше нас будет ждать приключение.

Мама очень боялась, когда мы первый раз поехали на поезде. Совсем недалеко. Мне было тогда четыре года и это был не поезд с купе, а обычная электричка. Первый раз без эксцессов не обошлось. Мелькание пейзажа за окном, которое мозг пытался осмыслить, грохот колес, громкие разговоры пассажиров заставили меня крепко зажмуриться, закрыть уши и сжаться в комочек. Мама была испугана. Я знаю. Ее выражение лица я хорошо помнила.

Она достала из сумки плед и укрыла меня им с головой, крепко обняла и заговорила. Она цитировал почти дословно главы из учебника по Отоларингологии. Я же слышала ее голос и смогла сконцентрироваться на нем. Сейчас этому способствуют наушники и музыка, а тогда у меня была она. С каждым разом это было все легче.

Нет, теперь знаю, что мне не надо смотреть за окно больше пары минут. И беруши помогут, если я сильно устану или музыка. Но раньше спасала только мама.

Родной город встретил меня привычными старыми троллейбусами, с трудом переваливающимися, как больший слизни по кочкам, оставшимся от дорог. Скромной праздничной иллюминацией, памятником Ленина, зовущего в светлое, но уже недосягаемое будущее. И мамой.

Я обняла ее и вдохнула привычный запах. Он меняется с годами, но не делается хуже. Я помню все его оттенки.

— Красавица, — мама обрушила на меня целую лавину ласки. Поцелуи сыпались, объятия не разжимались. Мы не виделись полгода, а она все причитала, что, кажется, целую жизнь.

Она хорошо выглядела. На морозе щеки румянились, морщинок не прибавилось, а волосы были убраны в высокую прическу, которую она назло зиме не прятала под шапкой.

— Пойдем, пойдем! Холодно на улице. Ты устала? Как ты себя чувствуешь? — она приобняла меня за плечи, и мы пошли по улице.

— Нет, не устала, все хорошо. А куда мы идем? Остановка там, — я кивнула назад.

— А я на машине, — мама опустила глаза. — Я, доченька, теперь не одна.

Она остановилась, и я тоже замерла.

— У меня появился друг, — она всплеснула руками. — Прости, я все пыталась сказать. Но никак не могла правильно сформулировать. Самой страшно. Четверть века и не думала о подобном и тут. Он… он очень хороший. Его Михаил зовут. Он тоже врач, к нам приехал с Украины. Вдовец. И вот… как-то так получилось… — она покачала головой. — Чувствую себя, как в школе, хочется портфелем огреть и убежать, потому что и забыла, как это — любить.

Я была поражена. Мама ведь знала, что к знакомству с человеком, который, как оказалось, пытается стать частью моей семьи, меня надо было подготовить. И пусть мама сама волнуется и переживает. Но это как удар под дых

Хорошо, что в кармане пуховичка нашлась салфетка.

Снег захрустел под ногами. Мама говорила. Мелькали силуэты прохожих. Облака над нами застыли. И снежинки в воздухе будто повисли… Салфетка была только одна.

Машина оказалась синенькая, чистенькая, и в ней было тепло. Мужчина был невысокого роста с седой густой шевелюрой, большими светлыми глазами и аккуратной короткой бородкой. Говорил он мало, только поздоровался и помог маме усесться на переднее сиденье, придерживая дверь и поддерживая под руку. Мне тоже открыл дверь… а потом, хлопнув уже своей дверью, бросив шарф на торпеду, закрутил руль и заставил транспортное средство покатиться по заснеженной дороге в сторону маминого нового дома.

Мама же принялась рассказывать о том, как дела в поликлинике, как у знакомых дела, выспросила, как поживает Оля. К слову сестра поживала хорошо. Новое жилье оказалось и удачнее по планировке, и до работы Вове было ближе. Митька рос. Сестра хорошела. Только Вова теперь боялся уезжать в командировку и трясся над женой с сыном, как наседка над яйцом. Оля надеялась, что это у мужа пройдёт, гипер опека уже порядком достала. Хотя сама же сестра по признанию испытывала смешанные чувства, потому что, если уж совсем логически подумать, о такой заботе и внимании мечтает каждая женщина.

Михаил молчал всю дорогу, поинтересовавшись лишь тем, не жарко ли нам от печки. В мамину квартиру он с нами не пошел, сказал, что у него есть дела на работе, и он позвонит, как освободится. А на прощание вдруг коснулся своей щекой маминой.

Через полчаса в квартиру ворвалась тетка, и мне опять досталась доза объятий и разговоров. Тетя меня очень любила, я в этом уверена. Но она видела, что перед ней стоит вполне живая племяшка, а вот дочка все никак с внуком не соберется, потому что муж теперь не отпускает. Оттого переходила от радостных вздохов к гневным тирадам, не забывая, однако, расспрашивать все о своих любимых. Я показала все фотографии, которые мне скрупулезно пересылала сестра во время ремонта и переезда, от чего тетя обливалась слезами, хотя поводов для печали уже давно не было. Разве что по утерянным вещам.

Сам праздник прошел хорошо, если не считать присутствия Михаила, точнее, даже с учетом его присуствия: он приехал ближе к девяти с букетом для мамы и коробочкой с тортом. Он похоже вообще разговорчивым не был. И выглядел как хирург перед ответственной операцией, а никак не человек, у которого впереди три выходных.

— Он просто не знает, как правильно себя вести и боится, что, если что-то не так сделает — со мной отношения испортит, — поведала мне по секрету мама, пока мы готовили на кухне салатики и нарезку.

— Я вроде бы не настолько страшна, тупа и агрессивна.

— Ты, я смотрю, научилась говорить с сарказмом, — мама улыбнулась.

— Да нет, это же ведь так и есть, — развела я руками.

— Для тебя да, но для других это звучит именно как сарказм. Причем едкий.

— Он образованный человек. И ты говорила ему обо мне…

Мама поджала губы. И только тут до меня дошло, что он может и боялся ее потерять, но и она его тоже, и не только по тому, что он может неправильно себя со мной повести, но и я с ним.

— Давай отложим эту тему.

Мама глаза округлила, но лицо ее осветила улыбка.

— Оля сказала, что за тобой ухаживает молодой человек.

Я рассказала маме историю с Олегом и Евгением. Та уселась на стул, отложив нож и пахнущие свежестью огурцы и внимательно слушала.

— Многие пишут, да и статистика говорит о том, что людям легче быть с теми, кто похож на них и их понимает. Да, Олегу нелегко пришлось, и он знаком с теми, кто в спектре, не понаслышке. Но сможет ли он принять твой мир? Не переоценивает ли он себя? — она нахмурилась, но глаз от меня не отвела. — Ты у меня красивая, сокровище мое, умная, самостоятельная, но, когда его эйфория схлынет, он окажется в твоем мире. Мире, где все четко и строго. Где слова и действия не будут иметь подтекста, где усталость — это усталость, где одиночество — необходимость. Где молчание — это ответ. Он не смог этого выдержать там, у себя дома, и, скорее всего, еще и винил брата в своей неудаче. Да, благодаря тебе, он, возможно, на многое взглянул по-другому. Но… милая… он может сделать тебя несчастной, потому что не сможет принять все то, что ненавидел там, — она осеклась. — Грубо. Не ненавидел, а скорее не принимал. Я же очень хочу, чтобы у тебя был человек, которые возьмет на себя часть внешнего мира, давая тебе возможность отдыхать.

— Ты считаешь, мы не справимся, — я продолжала резать сыр аккуратными ломтиками.

Повисло молчание, я подняла голову и поняла, что все это время мама смотрела на меня.

— Ты не спрашиваешь, ты констатируешь. Но это неправильно. И с ним ты будешь поступать также, — она закрыла глаза и тяжело вздохнула. — Я научилась тому, что чувства, которые нас направляют, необязательно приведут в тому, к чему по логике должны были. Но ты, конечно же, сама будешь решать. Поговори с ним. Обо всем.

Этот разговор раскладывался на отдельные звуки и был препарирован, как лягушка, все то время, пока поезд летел обратно в Питер.

У самого вагона меня встретил Олег, крепко прижал к себе и поцеловал. До дома мы добрались буквально за считанные минуты. Я, правда, только на пороге своей комнаты осознала в полной мере, как устала, и то, что на столе стояли пара вкусных блюд и бутылочка вина, меня не стимулировали к тому, чтобы сейчас уделить время Олегу. Я чувствовала себя виноватой и неправильной, потому что не видела его так долго и, наверное, обычная девушка сейчас бы включила музыку, зажгла свечи и получила бы удовольствие и от еды, и от секса с любимым человеком. А я… Мне надо время, совсем немного. Совсем чуть… Только отдышаться…

Олег конечно же сказал, что понимает. Но я теперь искала в его словах грусть, а может злость, а может и равнодушие, которые для меня и так были совсем тяжелы в определении, но в его случае мерещились везде.

Он сказал, что посидит в баре с ребятами из бригады и вскоре за ним захлопнулась дверь, а я осталась, раздираемая немыслимым количеством чувств. Слезы побежали по щекам. И я никак не могла отпустить пружину, сжавшуюся внутри. Запах еды и чистоты лишь усиливал чувство вины. Я выбежала из квартиры, забыв перчатки. Оттого новогодний город оказался неприятно холодным для рук, а вместе с ним и всему телу. Но я упрямо шла по широким проспектам и узким улочкам, набережным и мостам.

Люди остаются одни. Такое бывает. Даже если они совсем обычные. Как Татьяна Петровна. Сначала избравшая жизнь во имя дочери, потом жизнь во имя обиды. Как моя мама во имя меня, как моя тетя. Найти человека, который примет тебя и которого примешь ты, не так-то просто. И мама права, много зависит от того, как правильно поставить вопрос.

Но самое главное, это то, что все усилия, все старания, могут все пойти прахом… потому что в мире нет ничего «окончательного», кроме смерти. И если я не могла представить себе кого-то иного на месте Олега в моей жизни. Но он может. Сможет. И это, наверное, справедливо.

Я осмотрелась вокруг и вдруг поняла, что стою в том самом дворе, где не так давно жила пожилая женщина. Где совсем недавно стояли пожарные машины.

Это было странно, но я пошла по своим собственным следам, которые четко прорисовывались в памяти. В парадной до сих пор неприятно пахло. Под ногами хрустели соль и песок. Последний этаж освещен не был. Двери квартиры были выломаны и так остались искореженными остовами точно ртом безумца в иступленном крике, едва прикрывать доступ в квартиру. А внутри. Черные стены и потолок головешки вместо мебели. Темнота и холод. К ремонту и расчистке даже не приступали. Будто оставили за ненадобностью. Махнули рукой.

Рука потянулась к телефону совершенно для меня неожиданно.

— Вероника, здравствуйте, простите, что в праздники беспокою, это Татьяна Землянская, по делу об убийстве бабушки в квартире на Воскресенском

— Да, Татьяна, здравствуйте, что-то случилось? — голос у психолога был странный, будто изувеченные стены искажали звук.

— Вы говорили, что позвоните, но уже столько времени тишина. А я еще из города уезжала к маме.

В трубке повисло молчание.

— Дело закрыли, Татьяна.

— Закрыли… — эхом повторила я.

— Нашли видео с камеры, которую компания по ремонту поставила. Бабушку никто намеренно не убивал. Она замахнулась палочкой на прораба, тот рукой защитился. Она от него, как мячик, отскочила, упала виском прямо на угол раковины. Тот испугался. Прятался месяц на даче у друга.

Она говорила, а в меня в мозгу будто аппаратура щелкнула и перед глазами, как в старом кино, побежала лента, черно-белая картинка. Татьяна Петровна с той самой тросточкой, разъяренно потрясая ею, что-то кричала, звука не было, но он был и не нужен, чтобы понять негодование женщины на весь мир и прежде всего на себя. В конце концов она ринулась на мужчину, размахивая клюкой. Удары сыпались на него, как из рога изобилия. Они были не сильными, но все равно болезненными, и в какой-то момент удар тростью пришелся на локоть. А дальше уже сработал рефлекс. Тот, который невозможно проконтролировать. Его рука, согнутая до этого в локте, наотмашь ударила женщину по лицу, отчего та крутанулась на месте волчком, не удержав равновесия, полетела вниз и хоть выставила руки, пытаясь избежать болезненного контакта с полом, угла старой раковины, бывшей тут, наверное, еще в ее бытность, ей избежать не удалось, так и оборвалась ее жизнь — висок пробило и кровь… на бетоне.

— А… другой мужчина.

— Это был тот самый друг, что его укрывал. Теперь вот с фондом разбираемся, который квартиры забирал у таких бабушек

— А она сгорела… сгорела.

— Кто? — послышалось в трубке.

— Квартира.

— Серьезно? Не знала…

Мне стало жутко страшно и одиноко. Я написала сообщение Олегу — только адрес и просьба прийти. Я не знала, прочитал ли он, откликнется ли он. Слезы бежали и мороз касался самого сердца. Горечь наполнила до самой макушке. И жалость. Жалость к Татьяне Петровне, которая отдала дорогущую квартиру, желая насолить дочери, а потом бросилась исправлять так, вместо того, чтобы просто позвонить и поговорить с дорогим человеком, будто надеясь, что квартира будет для дочери приманкой, а не любовь к матери, Жалость к мужчине, который не собирался обрывать чужую жизнь. Жалость к себе.

Руки Олега обхватили мои плечи и прижали к его телу, не давая сваливаться в пропасть паники и ужаса.

Слезы побежали сильнее.

И от жалости к нему. Он тоже узнал на своей шкуре, что такое человеческое отношение, и его ли винить за ненависть к брату, когда он весь был в ярлыках, благодаря необразованности и глупости других.

Я прижалась к нему и заплакала. Все, что лежало непомерным грузом на плечах, начиная от событий и кончая запахами и звуками, обрушилось сломило, должно было отбросить на столетия назад, но потом вдруг отхлынуло, его рука накрыла мою макушку и мира не стало. Не стало ничего, только поразительная правильная пустота без звуков, без ароматов. Только что удивительно полная нежности и тепла.

— Малыш, скажи мне, что все нормально?! — послышался его голос.

Я прижалась еще крепче.

— Все хорошо. Теперь все хорошо. Только… нам надо поговорить…