Весь спектр любви

Глава 4 «Красная на белом»

Олега скорая забрала в больницу. Между принятием лекарства и их приездом прошло где-то минут пятнадцать, но результат был, как говорится, на лицо. Где-то минут через семь дышать Олегу стало чуть легче. Мне кажется, виной тому был не столько препарат, сколько то, что рядом с ним люди.

Мужчина своим состоянием крайне порадовал двух небольшого росточка женщин, врача и фельдшера скорой, до машины смог дойти сам.

Галина Тимофеевна конечно же пошла провожать Олега до автомобиля, а я закрыла окно в его комнате, встряхнула и аккуратно сложила плед, но, подумав, взяла к себе и засунула в стиральную машину, он все-таки на полу лежал. Не люблю укрываться или надевать вещи, которые побывали на полу, пусть и на самом чистом.

Вернувшаяся председатель коммуналки хлопнула входной дверью, ее шаркающие шаги, замерли в районе кухни.

— Галина Тимофеевна, дверь в комнату Олега закрыть?

Женщина стояла посреди кухни в темноте, в том же накинутом на плечи пуховом платке, и смотрела в окно, подоконник которого был заставлен горшками с растениями. Она не заметила, кажется, моего появления. И только спустя минуту вышла из ступора, прижала ладонь ко рту и тихо всхлипнула.

— Чуть парня не угробила, дурища! Полезла со своими советами, — она казнила себя за произошедшее.

— Вы не могли предугадать результат, — я, до этого стоявшая на пороге, вошла в кухню, свет включать не стала, мне уже достаточно было тусклой желтой лампочки в коридоре. — Он отвар пил долго, накопительный эффект.

Она махнула рукой и вновь отвернулась ко окну, чтобы не показывать своей слабости.

— Спасибо, Танюш. Если бы не ты, не знаю, успела бы скорая.

— Успела, он больше испугался, мне кажется.

Она медленно кивала моим словам.

— Бедный парень, и так у него не все хорошо в жизни, так я еще и подсобила, — вздохнула женщина.

— А почему вы называете Олега парнем? — выдала я.

Галина Тимофеевна даже забыла на мгновение про произошедшее и удивленно посмотрела на меня.

— Потому что он парень и есть, — так, как она сейчас смотрела на меня, мне кажется, смотрят на сумасшедших. — Ему едва тридцать исполнилось. В этом году в мае.

— А да… А мне показалось, что ему за сорок хорошо.

— Все из-за его бороды. Парень был бы загляденье. А он… Эх, плохо, когда жизнь так сурово к молодым относится, — махнула рукой Галина Тимофеевна, подошла к окну, открыла форточку и закурила тонкую безумно приторную по запаху сигарету.

К дальнейшим пояснениям о том, что же такого произошло в жизни Олега, она переходить не собиралась, а я не стала настаивать, ибо права на вмешательство в чужую жизнь не имела. Да у меня и своих проблем было по горло… И самое главное — в этот момент из приоткрытой в мою комнату двери послышалась трель телефона.

Это была мелодия сестры.

— Привет, сестренка, — поздоровалась Оля, и зная мою особенность, сразу же продолжила. — Слушай, ты звонила Вове, но у него на работе аврал. У них там ЧП финско-русского масштаба. Он звонил полчаса назад, уточнял, насколько он тебе нужен. И в конце концов, есть я, может, я смогу помочь?

Рассказывать все и пугать Олю, которая сидит дома с полугодовалым малышом и совсем не готова к проблемам других, не хотелось.

— Нет, сестренка, ты не сможешь. Это не по твоей части. Ничего страшного. Я подожду, — эта новость меня огорчила. Завтра мне надо на работу и хотелось бы какой-то определенности.

Я опять села на диванчик и уставилась в пространство, размышляя.

Все, хотя нет, не так, многие считают нас неспособными сопереживать, но это совсем не соответствует истине. Я пугаюсь и испытываю жалость наравне со всеми. Хотя, опять же, многое от «функционала» зависит. Просто я понимаю, что есть более важные задачи, чем сопереживание. Хотя для некоторых людей оно имеет больший приоритет, чем конкретные действия по решению проблемы.

Поразмыслив, я пришла к выводу, что поступаю правильно, и попытаюсь сделать так, чтобы человека, сотворившего зло, осудили. Но без Владимира или хотя бы его совета, я не могла найти в себе силы пойти в полицию. Если там что-то пойдет не так, это может отбросить меня в каменный век.

Спать я решила лечь пораньше, семь вечера для глухой тьмы за окном вполне подходит для отхода ко сну. Мне надо набраться сил, а мое уютное гнездышко на втором ярусе, очень тому способствует

Утро прошло вполне себе обычно.

Кофе, печенье с сыром, толстый свитер, высокие сапоги, тонкая куртка, рассчитанная, правда, градусов на пять, но никак не на минус один. Конец сентября в этом году выдался холодным.

И те же десять минут до работы.

Это еще одна моя маленькая особенность, то, почему я искала жилье именно здесь — отсутствие транспорта по дороге между домом и работой.

Общественный транспорт для меня весьма неприятен. Особенно в час пик. Хотя, о чем я?! Он для все неприятен! Но лично для меня особо. Причин тому много. Например, жуткий запах, причем, он не обязательно связан с потом или грязью, бывает, люди настолько сильно злоупотребляют духами и туалетной водой, что единственный способ избежать контакта с «этим» ароматом — грохнуться в обморок. Еще причины? Легко! Спертый воздух. Толкучка, в которой ты — резиновая кукла, а не индивид. Грохот. Подчас невыносимый шум, особенно в подземке. Даже не знаю, что будет, если мне вдруг откажут от места, и придется искать новую работу. Разве что сдавать свою и снимать где-то рядом с тем местом, где устроюсь. Хотя, скитаться по чужим коммуналкам также неприятно, как ездить ежедневно в набитом автобусе или метро.

Холодный, почти ледяной дождь поливал Вознесенский проспект, лужи пузырились от мчащихся с небес капель, кое-где это был уже снег, и он застывал отвратительной грязной кашей. Многие пешеходы вообще шли по проезжей части, потому что иной раз разминуться в огромной толпе со встречным было сложно. Да и машинам не помешаешь, они намертво застряли между двумя мостами.

Перемигивались бегущие строки реклам и неоновых вывесок. Серое небо над головой можно было проткнуть пальцем, так низко оно упало.

А вот и двери аптеки. С разноцветными объявлениями, рекламами и акциями. Мигающий маячок сигнализации над входом. Коврик для того, чтобы не скользить по единственной ступеньке…

То, что произошло дальше, случилось настолько быстро, что мне даже показалось… что это показалось.

Он схватил меня за руку, резко дернул на себя, дернул так, что заныло плечо и сумка слетела и повисла на локте.

— Что вам надо? — возмутилась я.

Но мужчина передо мной молчал. Он смотрел, прожигая во мне дыру. Сердце забилось, кровь прилила к лицу.

Он отпустил также резко, как схватил, и, поправив свой капюшон, растворился в толпе.

Я испуганно смотрела туда, где он только что стоял, прямо-таки ощущая его горячую сильную ладонь, странно, что она не прожгла крутку.

А потом я пошла. Я всеми силами старалась идти ровно, не бежать, не упасть. Я… прошла мимо аптеки и отпустило меня, только когда я завернула за угол.

Неужели это он? Но как? Как такое возможно?

Но если он почему ушел? Почему ничего не сказал? Не угрожал?

Или это и была угроза?!

Руки дрожали, так всегда, когда не готов, когда нет плана, нет ответа. Стрелки часов неумолимо выстраивались в прямой угол.

Мне надо открывать аптеку! Лишиться работы для меня страшнее всего сейчас.

Я глубоко вдохнула влажный воздух, полный шума, мельтешения теней на асфальте и страха и пошла обратно.

Как не всматривалась в толпу, похоже одетого мужчины так и не увидела. Темная куртка с синими вставками. Темная куртка с синими… Память услужливо воспроизвела картинку с темным коридором, разрезанным пополам полосой света, блеск молотка и песня Элвиса. Темная куртка…

Руки дрожали все сильнее. Я едва смогла попасть ключом в замочную скважину. А потом со мной случилась паника. Я забыла код от сигнализации… Я, которая прекрасно запоминала номера телефонов, кредитный и скидочных карт, своих и частых клиентов аптеки. Я стояла и смотрела на тикающий вот — вот готовый запищать приборчик, когда тренькнул колокольчик над дверью. Вскинув голову, я отпрянула к стене. Это был он, натянув кепку до самого носа, подняв воротник темной куртки с синими вставками. В полутьме вестибюля, где еще не включены были лампы общего освещения, сияли лишь его глаза.

Мир замер. Время остановилось и даже не подумало начать двигаться, когда страшный силуэт сделал шаг в мою сторону, медленно вынимая руку из кармана. Я же, будто муха в смоле, не могла пошевелиться.

Вдохнуть. Закричать… Это приказ, Таня! Вдохнуть. Закричать…

За меня это сдала сигнализация. Оглушительный звук сирены ударил по ушам, разбил тишину и темному вдребезги. Мужчина резко замер, готовый все же продолжить движение в мою сторону, но давящие звуки сломили его волю: он рванулся к двери и вылетел из аптеки. Я же осела на стул, тот самый на котором сидела Татьяна Петровна, не в силах пошевелиться и лениво, как сквозь патоку, перелистывала в памяти набор кодов.

Представители охранного агентства приехали, наверное, минут через пять. И собственно застали ту самую картину — сидевшую на стульчике невменяемую дамочку. В вестибюле аптеки стояла камера видеонаблюдения, кусок записи с утренним происшествием был записан и опечатан. Лица того, кто готов был либо обокрасть, либо… что-то другое, конечно же видно не было.

Позвонил управляющий, позвонила заведующая, позвонила сменщица. Все очень порадовались тому, что я не успела снять сигнализацию, и все так удачно получилось (для аптеки особенно, у которой с позавчера не забрали выручку) и для меня, разумеется.

В остальном день прошел нормально, если не считать того, что каждая трель звоночка, говорящая о том, что в аптеку заглянул посетитель, вызывала неконтролируемую дрожь. Выходить на улицу вечером было практически шагом в пасть крокодила. Но его пришлось совершить. Как раз, в тот момент, когда я закрыла аптеку, мимо проходили пара девушек и молодой человек, видимо, студенты, о чем — то болтая. И двигались они в нужную мне сторону — к каналу Грибоедова. Потому, быстро кинув ключи в сумку, я пошла за ними. Конечно, требовалось еще преодолеть расстояние от угла до глухого дворика, и от первого этажа до последнего. Для этого пришлось собрать всю свою волю в кулак.

Мне повезло и прогуливающиеся молодые люди свернули и довели меня до самой арки, да и сзади, судя по моим косым взглядам за спину, никто не шел. До дверей коммуналки я добралась тоже без приключений, хотя тут надо отдать должное уже двум мужчинам со второго этажа, которые, стоя у дверей своей квартиры, курили, что-то громко обсуждали, активно жестикулируя и периодически скидывая пепел в банку из-под огурцов.

В квартире царила тишина. Из «живых» была только разве что неизменная коридорная лампочка. Двери — клоны были плотно закрыты, хотя, как оказалось, одна из них притворялась. Дверь в комнату Олега. Она словно была игрушкой привидения, которыми, как многие считают, полны старые дома. То приоткрывалась… то закрывалась.

Из образовывающейся периодически щели шел холодный воздух.

Странно, я вчера закрыла окно…

Не знаю зачем, за мной обычно не водилось такое, но я взялась за хромированную ручку и потянула дверь на себя.

В комнате было темно. Створка окна была открыта, с улицы шел осенний холод, гул машин и луна, круглая и красивая, она зависла над городом в полной безоблачности, сменившей утренний погодный беспорядок, желтоватая красавица заглядывала в окно комнаты, готовая вкатиться, в так приветливо распахнутые ставни.

На рюмочку…

На столе у самого окна стояла пустая бутылка водки, лежал кусочек хлеба и огрызок огурца. А на кровати, судя по тому, что можно было разглядеть во мраке, спал, сжавшись в комочек в одежде Олег.

Дышал он часто, но так всегда, когда выпьешь больше нормы.

Я приблизилась к нему и… задела ногой парочку бутылок, выстроившихся вдоль кровати. Они с глухим звуком опрокинулись и, покатавшись, встретились с ножкой стола.

Мужчина даже не пошевелился, дыхание не сбилось.

Я тихо выскользнула в коридор и открыла дверь в свою комнату. Плед, который я выстирала вчера, высох рядом с батарей, и я, кинув сумку на диван, подхватила его, надежно укрывшего спящего мужчину через полминуты. Окно в его комнате было поставлено на микропроветривание, рама была старая, так, что пришлось помудрить.

Странные люди все же. Вчера едва не попрощался с этим светом, а сегодня, только его опустили, как тут же принялся выпивать.

Завтра не на работу, а страх хоть и спрятался за двумя металлическими преградами, но едва ли разжал холодные пальцы.

Тяжелые шторы, оставшиеся в наследие от прошлой собственницы, отъехали в сторону и выключив свет, я замерла у окна, любуясь луной.

Я давно не пила никаких лекарств из «моего набора» Но сегодня, видимо, придется. Мне надо выспаться. Надо выспаться так, чтобы ничего не снилось, ничто не беспокоило. Иначе завтра я могу лишиться половину посуды и техники. Все будет сыпаться, это будет огорчать еще сильнее и еще больше будут угнетать неопределенность и собственное бессилие.

Хорошо, когда ты фармацевт (жаль еще не психиатр), мне не надо было ничего перечитывать, чтобы разделить несколько разномастных белых кругляшков на нужную мне дозу.

Есть не хотелось. Хотя следовало, пусть и поздно. Я приняла душ, заварила мятный чай и уселась у окна.

Черная ребристая речная лента стелилась от одного откоса окна до другого. Но в этом узком зажатом мирке тоже было интересно. Блики фонарей рисовали узоры, завораживали, как и луна, которая пряталась иногда за быстро летящими осенними облаками, спешившим по делам и не готовым притормозить, чтобы болтать с древней хранительницей земных небес, музой поэтов и владычицей приливов.

Я просмотрела до того, как наткнуться на это предложение, комнаты на Канонерском острове, том самом, где совсем над головами теперь грохочет Западный скоростной диаметр. Там воды залива подходят почти к порогу. Это здорово, и одновременно мне почему-то было страшно… Завораживающе страшно.

Но там, наверное, луна необыкновенно хороша.

Голова стала тяжелой, она не болела, нет, ей хотелось упасть на мягкую подушку, и я, послушная воле организма, пошла наверх в свое уютное гнездышко, где не было видно луны, зато было до удивительного тепло и не страшно.

Утро началось со звонка мамы, полной радостных новостей о ремонте, работе, знакомых и родственниках.

Я же лежала под толстым тяжелым одеялом, смотрела на матово-белый потолок и с удовольствием слушала родной голос.

— А тетя Люда купила дачу на старости лет, делать ей нечего… А Саня выиграла городскую олимпиаду по алгебре… А Надя хочет к вам съездить на новогодние праздники… Василич опять ногу подвернул, в гипсе лежит… А как там Оля?

— Ничего плохого не сообщала. Муж работает. Она с ребенком сидит, все по-старому.

— А ты когда к ней собираешься?

— Ну если надо, то вот два дня отработаю и два дня выходных, могу к ним съездить.

— Ой, хорошо бы. Слушай, я тут попросить тебя хотела. Таша передала Оленьке вещи для малыша, я тогда отправлю поездом, а ты сможешь встретить?

— Когда?

— Ну раз ты не работаешь через два дня вот тогда и отправлю. Поезд утренний, так что не сильно тебе планы порушим?

— Думаю, могу уехать дневной электричкой.

— Ну вот и хорошо! Я там для тебя тоже подарок отправлю. Мультиварку.

— Мам! Перестань деньги тратить на меня! — возмутилась я.

— Да уж конечно! Хочу и трачу! — засмеялась мама. — Я знаю, как ты кашки любишь и как ты не любишь их варить. Вот будет тебе помощница.

— Вот ведь что значит иметь родственника-проводника, — сдалась я.

— Ну, а то, везде подвязки! Ладно побежала я. Сегодня вечером поедем на дачу к Люде, смотрины устраивать, помогать убирать все после старых хозяев. Дом там на самом деле одно название, но зато прям в километре от города и на пруду. Красота. И теплица есть. Будут помидорки да огурчики. Накрутим.

— Со спиной своей не переусердствуй. А то знаю я вас, потому будете втроем в лёжку лежать!

— Да ну тебя! — отмахнулась мама и отключилась.

Только даже прежде чем мама отключилась, мое внимание привлекли звуки. За стенкой. Они то стихали, то опять пытались проникнуть в мою комнату, слов не разобрать было, а жаль.

Я спустилась по лесенке со второго яруса, предварительно оправив постель и одев длинную теплую тунику и теплые войлочные «балетки», отправилась в туалет.

Источником шума была, конечно же, комната Олега, где, судя по звуку, ныне руководил не комнатосъемщик, а председатель квартиры.

— Вообще мозги потерял?! Тебя с того света вытащили, а ты! Хорошо, мать не видит, а то бы сразу бы с инфарктом…

Возникла пауза, видимо, Олег оправдывался. Или наоборот…

— Я понимаю, ты взрослый человек, но ведешь себя как ребенок! Тьфу пропасть! На детей здоровья да нервов не напасешься, — бросила уже почти с порога Галина Тимофеевна. — О! Таня! Ты ему хоть, как врач, скажи, что так нельзя! — она зажмурилась на мгновение, сжав руки в кулаки, и бросилась в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Я удивленно замерла.

Окно опять было нараспашку, мужчина сидела на кровати, свесив голые ноги, и кутался в плед, точно старая бабка в шаль. Определенно, отповедь соседки не привела к раскаянию. Он смотрел в одну точку, даже не обращая на меня внимания.

— Вы в порядке?

Мой голос заставил его вздрогнуть и повернуться.

— Да что вы все ко мне привязались?! Вам что от меня надо? — зло огрызнулся Олег.

Скинув плед, он затискал босые ноги в высокие ботинки притулившиеся у кровати, задел одну из поверженных мною вчера бутылок, пнул ее, и, схватив со стола нечто отдаленно напоминающее портмоне, направился к выходу, прихватив по дороге куртку, лежавшую на стуле. Да, сейчас он напоминал бомжа из подворотни, разве что одежка была почище. Но запах перегара — как один из важных составляющих образ признаков присутствовал.

Я на всякий случай подвинулась, опасаясь, что этот локомотив меня снесет. Он вылетел из квартиры, громко хлопнув дверью, как недавно председатель.

Выглянувшая на звук Галина Тимофеевна покачала головой и опять скрылась в своем жилище.

На улице зарядил дождь скучный, нудный, холодный, прерываемый яростными потугами ветра царствовать наравне.

Я приготовила еду, чуть прибралась и уселась ждать звонка Оли в ответ на мое сообщение. Мы в принципе давно обговаривали вопрос моего приезда на пару дней. Тогда же я смогу задать так интересующие меня вопросы Вове.

А что лучше делать для того чтобы отвлечься от страхов, скоротать время и не забывать навыков — хобби!

Мне нравилось делать украшения и картины из бисера. Кропотливая работа с мелкими деталями заставляла сосредоточиться. Отринуть все остальное. Единственное, что было дозволено, это музыка. Но фон должен быть строгим и правильным, без резких переходов и чрезмерно бешеных или наоборот чересчур медленных ритмов.

И если честно, для такой работы нечто монотонное, постоянно повторяющееся это то, что надо. Я помню, нечаянно наткнулась на эту музыку в Интернете, хотя у меня никогда не было машины, но именно снятые кем-то гонки по ночному городу под этот постоянно повторяющийся набор звуков очень мне подходят. Особенно когда я нашла десятичасовую версию музыки.

Смотреть на экран мне страшно, но слушать самое то.

Я заставляла себя прерываться каждый час, чтобы не замыкаться на монотонной работе. А в перерыве либо кушала, либо читала статьи из журналов по специальности.

Как и всегда, все не бывает черным и белом, и отдельные категории людей с РАС вы вряд ли отличите при первой встрече, да подчас и последующих, от нейротипичных людей, если они того не захотят, а главное, они развили навык маскировки. Многие из вас никогда и не узнают, что мы можем отличаться от вас так же, как день от ночи.

Например, необязательно быть замкнутым и нелюдимым, чтобы быть аутистом, ведь экстравертам с РАС общение также необходимо, как воздух — это основа их развития и жизни, как воздух и вода. Я к общению шла тяжело, через ломку, потому что сама по себе достаточно замкнута и необщительна, не потому что мне не нравятся люди, нет, мне просто интереснее с собой, с книгами, с музыкой. И сфера деятельности моя хоть и связана с людьми, но я научилась воспринимать общение на работе не близко к сердцу. Возможно потому, что я обитала среди лекарств с самого рождения, я видела, как мои бабушка и тетя руководили и жили в этом мире и он стал мне очень близким, оттого общение воспринималось, как необходимая составляющая этого мира.

Я понимаю, что время, работа, сама жизнь дают тебе весьма ограниченный выбор: ты либо уходишь от этого мира, либо подстраиваешься под нейротипиков. Я не могла себе этого позволить первого — не могла так подвести маму, которая безумно за меня волнуется.

На город опустилась темнота, телефон молчал, как заговоренный, и я, отложив занятие, решила поужинать, но перед этим заглянуть в уборную.

В общем коридоре стояла гнетущая тишина, даже лампочка под потолком гудела, как растревоженный жук. Дверь в комнату Олега была приоткрыта и этой странной «недотишине» послышался грохот стеклянной посуды, или скорее всего бутылку.

Меня это касается?

Нет! Тогда зачем…

— У вас случилось что-то такое, что заставляет вас столько пить? И предполагаю, что это не отек Квинке.

Он замер с рюмкой у рта, долго сидел, уставившись в одну точку, а когда все-таки ответил, голову так и не повернул.

— А у вас манера лезть в чужую жизнь?

— Это не манера. Это моя психологическая особенность.

— Серьезно? Бесцеремонность сейчас так называется? Запомню, — он опрокинул внутрь обжигающую жидкость.

— Галина Тимофеевна за вас переживает, и у вас есть мама…

— Да, у меня есть мама, — грубо оборвал он. — А Галина Тимофеевна полагает, что может изменить мир. Жизнь ее ничему не научила.

Я поняла, что разговаривать с ним бесполезно.

— Врач в больнице сказал, что если бы вы не успели дать мне лекарство…

Я замерла.

— … исход мог бы быть другим.

А вот тут он повернулся, шаткий старый стул заскрипел под его весом.

— Мне жаль, что вы успели. Если бы не вы, всем сейчас было бы легче.

Что же, возможно.

— Дверь закройте…

Я нажала пальцем на полотно, оно легко закрылось, щелкнув замком.

— Я ему все пыталась объяснить, что бывает в жизни плохое, жалела его, но он глух, — как оказалось, председатель квартиры стояла возле входа на кухню, укрытая полумраком. Она сделала шаг в сторону и окончательно растворилась в темноте. Я последовала за ней, в этот раз включив свет. Пахнуло алкоголем. И в этот раз причиной тому явно был не мой сосед. Женщина пристроилась с сигаретой у открытой форточки, а я на стул, где обычно сидел Олег.

— А ведь хороший парень, — она выдыхала дым, и он улетал под порывами ветра куда-то вверх. — Он с Магаданской области. Там и родился, и вырос. В маленьком поселке. После школы в армию пошел, а когда из армии вернулся, оказалось, что отец из семьи ушел. Слабак… Мать с младшим сыном на руках осталась, которого одного не оставишь. А парню образование нужно было. Только денег нет. Все, чем жил поселок — это прииск да лесопилка. Мать — учительница в школе, там копейки. Едва концы с концами сводили. И он работать пришел, на прииск его не брали еще. Так он в подмастерье на лесопилку. Да еще в котельной зимой уголь бросал. А еще гонял на мусоровозе, чтобы хоть денег, если не на учебу, так на поддержку матери поднакопить, ехать-то учиться только в сам Магадан за триста верст.

Она надолго замолчала. Закурила вторую сигарету.

— Детвора в поселке развлекалась тем, что санки цепляла за большие машины и катилась так. Ну вот один и накинул. Олег все честь по чести. Когда машину загрузил, посигналил, подождал минуту. И сдавать назад стал…

Я втянула воздух.

— Пацану лет девять было. Похвастаться хотел перед ребятами, что над ним мусоровоз проедет. И все вроде бы всё понимают… И свидетели были, что он и проверил, и посигналил, и подождал. Но люди есть люди. В итоге мать довели, вынудили уйти из школы, а он чуть не спился. Она поняла, что сына старшего спасать надо, крохи собрала и отправилась в Магадан. Он там учиться пошел, работать. С красным дипломом университет закончил, промышленное и гражданское строительство. Руки золотые, это ведь он квартиру эту в порядок привел. На мебельной фабрике работал. Сам ремонты делает. На все руки мастер. Только, как начнет эту чертову отраву хлестать, так не остановить. Не может забыть. Не может простить, смириться. Страшно это, понимаю, когда ребенка, но… — она отвернулась ко окну и затушила второй бычок в банке, прятавшейся между цветочными горшками. — Раиса, владелица комнаты — это его тетка, сестре сказала, когда его там в очередной раз откачали, чтоб сюда его отправила, и вроде бы три года почти держался. А теперь…

Мда, хорошая квартира.

— Ты не пугайся, Тань, он не буйный, не буйный… — задумчиво повторила председатель квартиры, — в том то и дело, не дай бог что случится, и не узнаем.

Я все сидела и думала, что, видимо, чересчур окунулась в мир коммунальной квартиры, а ведь покупала почти автономную комнату, общение должно было быть строго по расписанию, как уборка туалета.

— Это его право.

Мне показалось, что мое заявление не порадовало Галину Тимофеевну, потому что она резко захлопнула форточку и вылетела из кухни, приговаривая:

— Поскорее бы Машка приехала…

Интересно кто же она — четвертая соседка. Комната между председателем и человеком, топившим собственную жизнь в алкоголе, была заперта и признаков жизни не подавала. Но у собственницы определенно имя было не Мария. А вот в графике уборки туалета некая Маша значилась. А я точно знаю, что собственницы — это Галина, Раиса и Елена.

Либо еще одна съемщица, либо родственница собственника. Похоже, скоро узнаем.

И почему не звонит Оля? Такого не было раньше! Неужели что-то случилось?!

«У вас все хорошо?»

«Вовка в больнице с аппендицитом. Я зашиваюсь с работой и с ребенком. Прости, про все забыла»

«К вам приехать на выходные?»

«ДА! Посидишь с Митькой? Я съезжу в больницу хоть нормально! Спасибо!»

Что же делать?! С курткой, с мужчиной?

Ладно, если подумать, то с походом в полицию я могу повременить, но что делать со своим преследователем?

И я ненавижу это гнетущее состояние. Незавершенных дел. Непонятных ситуаций. Я не тот человек, который готов к подобно рода событиям.

Руки, как обычно складывали салфеточку. Пальцы привычно перебирали шероховатую поверхность, это успокаивало.

«Мамуль, а ты раньше сможешь выслать вещи для Мити?»

«Постараемся.»

«Есть поезд, он приходит к нам около двенадцати ночи, я успею с работы доехать и забрать, чтобы уехать к Оле еще вечером после работы»

«А что случилось? Она с Надей разговаривает меньше минуты в день, все бегом»

«У Вовы аппендицит, он в больнице»

«И чего она молчит?»

«Не хочет, чтобы вы подняли панику. Не говори тете, сделай милость. У нее и так давление»

«Ну спасибо тебе, дочь!»

Пожалуй сегодня не стоит злоупотреблять еще одной дозой снотворного. Надо попробовать так…

Я приняла душ, прибралась и, погасив везде свет, поднялась в свое одеяльное гнездышко. Многолетняя практика научила меня абстрагироваться от мира, но сегодня это никак не получалось. Топили в доме удивительно хорошо и спать приходилось с открытым окном. Тонкая щель впускала помимо свежего воздуха целый сонм различных звуков. И гудки, и далекие сирены, и музыка, и даже разговоры, но в основном это ветер, он монотонно шумел, протискиваясь в щель, пролетал комнату и прятался где-то в вентиляции, которую умудрилась вывести предыдущая хозяйка.

Но помимо этого, сам старый дом жил своей жизнью. И вот здесь уже было сложно говорить о монотонности. Хотя квартира и была на последнем этаже. Все равно было слышно, как нет-нет да где-то что-то упадет, сильнее обычного хлопнет дверь, вода зашумит.

— Всякое было, я ведь здесь родилась. В Ленинграде… Смотришь на него и понимаешь, как преобразился город. Вроде и дома те же, и небо такое же, ан нет, уже и не узнать. И город, и люди, все другое. Когда война докатилась, и блокада началась, мне пятнадцать было. Уже взрослая. Мне повезло, отец был замначальника по складам. Еда была. Не досыта, конечно, нет. Но завтра с матерью знали, что поедим и меньших накормим. Я тогда вместе с ним работала. Видела, как умирали, как калеками становились. И не только телесно, но и душевно. А когда во время бомбежки на наш дом упала бомба и погребла под собой почти всех, кто там был и маму… душой возненавидела всех их, всех, кто оружие на нас направил. А дочь… дочь моя в 51-м родилась. Как у Христа за пазухой была, я ж одна из всех детей уцелела. Отец имел и премии, и награды после войны и квартиру эту… А Она! В тридцать к немцам укатила. Не спросила, так… в известность поставила. Муж у нее там… Муж… Я ей тогда от дома отказала, двадцать лет с ней разговаривать даже не хотела. А теперь… Теперь понимаю, что дороже то нет никого. Внуков ни разу не увидела. А они все порывались ведь приехать. Дура старая… И теперь вот едва не оставила их без дедова наследства. Одна всю жизнь, как перст, а кому лучше сделала? Вот уж сколько лет одна…

Татьяну Петровну прорвало тогда в аптеке. Боль и горечь, обида и страх, все в ней скрутилось и смешалось. Хотелось поделиться хоть с кем-то тем, что разрывало душу.

Мама тоже вырастила меня одна. Отца я даже не видела ни разу. Расписаны они не были. Были времена, когда она меня не понимала, не хотела принять то, кем являюсь, не могла смириться. Плакала, ругалась, когда думала, что я не слышу. Но она никогда не говорила мне, что ей плохо от того, что кроме дочери, в ее жизни никого нет. Хотя, почему никого?! Сестра, племянники, мать, двоюродные и троюродные сестры и братья. Друзья. Природа забавно отыгралась на маме, дав общительной женщине самого необщительного ребенка.

Я проснулась от того, что что-то монотонно ударяло и ударяло. Как метроном, только очень медленно.

За окном ветер бушевал с такой силой, что в комнате стоял свист. Я спустилась со второго яруса вниз и закрыла створку. И на всякий случай плотно задернула шторы, отделив себя от непогоды.

Проблема однако же сохранилась, монотонный звук никуда не делся. И в полной тишине неприятно давил на уши.

Я приоткрыла дверь и выглянула в общий коридор. Из-под двери моего соседа слышался знакомый посвист ветра. И звук шел оттуда. Я нажала на ручку, и она поддалась… дверь, сдерживавшая вполне себе героически натиск воздуха, открылась.

Распахнутая ставня окна только-только оттолкнулась от стены, которая у нас с комнатой Олега была общей и полетела навстречу ветру, которому такое сопротивление не нравилось, и он отправил ее обратно к стене.

В комнате опять царила темнота, на столе лежал мобильный телефон кусок хлеба и стояла пустая рюмка.

Мужчина спал на кровати завалившись набок и опять сжавшись в комочек.

Пожалуй, надо бы намекнуть Олегу, что так не пойдет. Во-первых, понятно почему у него такой голос. Он не курит, но он всегда простужен. А во-вторых…

Я закрыла окно и накинула на него съехавший плед.

— Хватит…

Замерла.

— Не могу так больше… Убирайся…

Он откинулся на спину, потянув на себя плед. Замер. Задышал спокойно и размеренно.

Уже у самой двери меня догнало тихое:

— Не уходи… Пожалуйста…

Я обернулась, но Олег крепко спал, видимо, его все же посетил хороший сон.