Весь спектр любви

Глава 6 «Премия за труд»

Я училась этому, умела это, забыла, и вот… опять смогла. Это для вас смешно, для меня это прорыв, сравнимый с полетом на луну.

Дышать немного легче. И безысходность чуть отпустила. Самое главное — не окунуться в панику снова. И пусть со стороны я не выгляжу испуганно, но внутри звенит от натуги и вот-вот лопнет струна, после чего даже страшно представить, что будет.

На самом деле это редкость для меня, я училась и учусь делать мир внутри себя более близким к миру, в котором живу. Это сложно сначала, потом все проще и легче, и лишь иногда, когда случается нечто такое, что выходит за рамки не то, что моего опыта, но даже того, что описано в умных книгах, наступает это самое неприятное состояние. Это поймет только тот, кто с этим живет. Это никогда в полной мере не осознают те, кто не чувствовал этого никогда.

Мама и психологи учили меня: если вдруг такое происходит, самое главное — удержаться в этой реальности Примером стал уход бабушки, он потребовал почти двухнедельного молчания, ухода от мира, чтобы понять, что смерть — это безвозвратное ничто. К этому простому выводу людям и так нелегко прийти, а для меня это была настоящая перестройка сознания.

Легкий стук в дверь заставил вздрогнуть. В таком состоянии он скорее напоминал набат. Я практически бросилась к двери, чтобы посетитель не повторил попытки убить меня.

На пороге стоял мой сосед, какой-то… собранный, не в плане одежды.

— В чем именно необходима помощь? — голос его скрипом остро ранил слух.

Я же стояла и смотрела на его застегнутую на все кроме верхней пуговицы рубашку, из-под которой проглядывал ворот футболки.

— Могу помочь, если вы мне скажите, что случилось, — проговорил он. — Точнее, попытаюсь помочь. И… — он поднял руку, — извините, что дотронулся, знаю, это вам неприятно.

В моей позе ничего не поменялось. Я не могла понять, что, надо сказать. О чем просить.

— У вас есть ручка и кусок бумаги?

Я взяла с полки рядом со входом записную книжку и карандаш и протянула ему.

— Я знаю, что так… вам иногда легче написать, — пробормотал мужчина, записывая что-то. — Это мой емайл. Напишите. Читать я умею. Я вам отвечу.

В мою раскрытую ладонь легли книжка и карандаш, а он, еще помявшись на пороге с полминуты, скрылся в своей комнате.

После того, как у меня нашлись силы закрыть дверь, я добралась до столика. Пальцы судорожно откинули крышку ноутбука, забарабанили по клавишам с такой скоростью, будто у меня был лимит времени, чтобы изложить, чтобы успеть, чтобы не упустить.

Ушла целая вечность, уложившаяся в тридцать минут.

Письмо отправлено.

А если он не придет, не объяснит, откажет, не поможет, он может…

Луна уже ушла с небосвода. И может быть не раз…

Одно новое сообщение.

«В час дня встречаемся в парадной»

Я так долго смотрела на экран монитора, не веря собственным глазам, что еще совсем немного и уже будет час дня.

Сон накрыл, как накрывает ураган. Мысли путались, разбегались в темноте, громко хлопая дверями. Или, может, это не они, а кто-то другой… И все же… Я уснула. И мне приснился залитый летним солнцем город.

Вы знаете, как выглядел мой первый год в этом Питере?

Крохотный пятачок Петроградки. Совсем рядом поблескивала мутноватыми водами Карповка, гудел проспект Медиков, и был оплотом спокойствия Ботанический Сад. Я приучалась ходить по одному и тому же маршруту. От крохотной аптеки до жилплощади, где в то время жила вместе с Олей, которая с Вовой тогда еще только встречалась.

Сначала я смотрела только под ноги и считала шаги, спустя пару дней уже считала колонны каменного парапета, ограждавшего набережную. Зимнее Питерское небо я увидела спустя месяц, когда река замерзла. Оно было удивительно синим и близким.

И с тех пор сам город боролся вместе со мной со страхом незнакомых мест, непривычных маршрутов, новых впечатлений.

Оля тоже была со мной. Мама приезжала. И я с удивлением ощущала самую настоящую свободу от себя самой старой. От давящего страха, тревоги и постоянных вопросов, планов, схем, которые должны быть всегда со мной. Они и остались. Но уже не как жесткая решетка, за пределы которой не выйти, а как надежный каркас, к которому всегда можно вернуться.

Когда отношения Вовы и Оли стали уже всем ясны (после теста, и не одного). Сестра села за стол и сказала, что она хочет, чтобы с ней был он и никто другой. В таких случаях не может быть обид. А я удивительно быстро смогла найти себе комнату. Это немного откатило меня в плане интеграции в мир, но ненадолго, а в чем-то даже продвинуло. Единственное, стало чуть тяжелее, когда Оля переехала в Выборг, но даже с этим я справилась. И двигалась дальше. Пусть подготовка требовалась гораздо более серьезная, но я ходила в кино, в театры, в музеи, я ездила по окрестностям с экскурсионным автобусом, найдя гида — мужчину, чей голос не резал слух, а его обладатель имел глубокие познания и любовь к своему городу, что было понятно по большим очередям и тем, что на них ходили не только гости Северной столицы, но и местные.

До назначенного Олегом часа я старалась жить, как обычно, соблюдая распорядок дня. И только в двенадцать я вместо того, чтобы сесть и почитать книгу за обедом, начала собираться, тщательно расчесываясь, накладывая тональный крем с пудрой. Из сумки я вытряхнула почти все, оставив свой паспорт, телефон, записную книжку и ручку, пару конфет. А в большой пакет я сложила тот самый пакет с курткой и паспортом Татьяны Петровны. Похоже, мне придется покупать новую, на улице холодало, и в тонкой осенней ветровке мне было неприятно.

Ступенек оказалось именно столько, сколько и должно быть, в парадной никто не курил.

А у выхода в крохотном каменном дворике… никого не было.

Люди умеют предавать. Это не новый для меня опыт.

Но ведь он придет. Придет…

Дождь забарабанил по крыше навеса над самой головой. А я стояла с пакетом в руке и пыталась вернуть в голову хотя бы одну мысль. И она пришла. Мама очень волновалась, что я не справлюсь. Надо быть очень сильным, просто покинув дом и уехав туда, куда и засветло не добраться, если что. Но я смогла и со всем справлюсь, даже с этим. Только надо взять зонт, я не хочу промокнуть.

Дверь парадной едва не дала мне в лоб.

— Пока спускался, увидел, что дождь пошел, вернулся за зонтиком, — послышался скрипучий голос. — Куртка там? — указало косматое чудовище на пакет в моей руке. — И паспорт?

Я кивнула.

— Под одним зонтом пойдем?

Я подумала недолго и опять кивнула. Лучше так, а то, я боюсь, что, если поднимусь наверх, сил спуститься вниз уже не найдется.

Мы пошли рядом, не касаясь друг друга. Правда, пришлось накинуть капюшон. Олег был высоким и зонта надо мной, считай, не было. Хорошо, что дождь поутих. Но не это меня сейчас занимало. Я шла по чужому — знакомому миру, стараясь не думать о будущем, вдыхая очень много запахов, вслушиваясь в тысячи звуков. Вы даже не замечаете, как много вас окружает. Скрип двери, звон колокольчика, шаги по асфальту, музыка из машин, наушников, кафе, скрежет троллейбусных дуг, ветер нырявший в узкие коридоры — проулки, шелест и шорох, их не заглушить, их приходится пропускать сквозь себя.

Я непроизвольно почти побежала, и он ускорил шаг, да так, что теперь за ним приходилось почти бежать. Но это, как ни странно, заставило совсем на чуть отодвинуть звуки в сторону, наверное, потому что мое собственное дыхание их заглушало.

У нужного здания мы оказались очень скоро. Мир резко сократился до небольших помещений, узких обшарпанных, темноватых коридорчиков, тускловатых ламп, непереносимо сильного запаха сигарет. Хорошо, что мы оказались возле нужного кабинета, впрочем, так же неожиданно быстро. Там тишина не стояла, как в большинстве помещений, мимо которых мы следовали. Наоборот, кто-то громко говорил по телефону, кто-то что-то с кем-то обсуждал на повышенных тонах, кто-то сильно стучал по клавишам. Дверь была чуть приоткрыта.

— Сядь вот сюда и никуда не уходи.

Олег почти принудительно усадил меня на стул — его палец, указывавший на потрепанное черное сиденье на этом настоял, так сказать.

— Дай мне свой паспорт. Документы взяла о своем… диагнозе?

— Справку об инвалидности.

Мама оформила ее с большим трудом, сколько порогов пришлось ей оббить, чтобы получить маленькую розовую бумажку с парой штампов, которая ничего мне не давала, кроме чувства неполноценности. Потому я никому и никогда ее не показывала, будучи взрослой, пользоваться этим мне казалось неправильным, если стремишься жить как… все.

Он исчез за весьма хлипко выглядевшей дверью, и не было его очень долго. Стрелка от двадцати минут второго переместилась на двадцать минут третьего. Но мне сказали ждать, и я ждала. Хотя жизнь в кабинете будто замерла, точно все ушли, оставив его пустовать.

Где-то посередине этого часа ожидания по лестнице, которая располагалась в непосредственной близости от кабинета спустился мужчина, и так же канул в неизвестность, зайдя в этот самый кабинет.

В двадцать минут третьего мир за дверью вдруг ожил, и оттуда повалили люди: сначала четверо мужчин, потом, быстрая цокая каблучками, забежала девушка, появившаяся с той же самой лестницы, следом за ней долговязый, почти как Олег, мужчина в смешном свитере, удивительно ярком, почты розовом.

И спустя несколько минут вышел Олег.

— Пойдем.

Я послушно захватила тот самый пакет, что стоял у моих ног и ждал своего часа с кусочком ушедшей навсегда Татьяны Петровны, и сделала шаг в неизвестность.

Много столов и стульев, шкафов, папок, ручей и карандашей, мониторов, вывесок, календарей, записок. Количество мелких деталей заполонило на минуту поле зрения, а с ним и сознание. За одним из столов, с таким же монитором, с такими же наклейками и ручками и карандашами в стаканчике сидел тот самый мужчина, что заглядывал в аптеку.

Рядом с ним сидела девушка, а за ее спиной нависал, как вопросительный знак, мужчина.

— Татьяна, присаживайтесь, — девушка указала на стул. Он стоял боком к столу мужчины с удостоверением и смотрел потрепанной спинкой на стену с плакатом про вред курения. — Меня зовут Вероника Витальевна, я штатный психолог. Это следователь по делу Татьяны Петровны, Артем Владимирович, вы его уже видели. Помните?

— Да, конечно, — я кивнула.

Ко мне вдруг наклонился Олег.

— Я буду за дверью, не бойся.

— Ваш друг, — Вероника Витальевна кивнула на исчезнувшего за дверью соседа, — объяснил нам ситуацию. У вас диагностировано РАС, но вы работаете, живете одна, учились.

Она явно от меня чего-то ждала, потому что повисла тишина, но на что мне реагировать, если она лишь констатировала факты?

— Татьяна, у вас нет проблем с распознаванием лиц?

— Я запоминаю лица, но не с первого раза, и зависит от времени, которое провела, общаясь с человеком.

— Вы провели недостаточно времени с Татьяной Петровной, чтобы запомнить ее лицо? На фото вы ее не узнали.

— Нет, я помню ее лицо. Но на фото она… не похожа на себя.

— Фотография достаточной старая, — кивнула девушка. — Вы написали вашему другу письмо, в котором все весьма подробно изложили. Я понимаю, что вам легче написать, чем разговаривать на определенные темы, вы не против, что он дал нам прочитать?

Я покачала головой.

— Если вы не заставите меня это пересказывать, то я буду только рада. Это очень… тяжело.

— Я вас понимаю. У вас в пакете куртка и паспорт?

— Да.

— Передайте их, пожалуйста, Владимиру Ивановичу, это наш эксперт-криминалист.

Долговязый мужчина натянул перчатки и протянул руку ко мне.

— Таня, можно мне вас так называть? — продолжила девушка. — Вы не будете против, если Владимир Иванович снимет ваши отпечатки пальцев? Когда мы будет обыскивать квартиру, нам надо исключить хотя бы ваши. Это будет не очень приятно. Потерпите?

— Хорошо, — кивнула я.

— Скажите, а у аптеки, где вы работаете, охранное агентство и те, кто ведет видеонаблюдение, это одна компания или разные.

— Разные, ЧОП — Викинг, их офис на Большом проспекте Васьки, а те, кто занимается видеонаблюдением и обслуживанием компьютеров это «Петроплан» у них офис на Смольной.

— Сколько хранится записи с камер?

— Сорок пять дней.

— Отлично, то есть мы увидим и Татьяну Петровну, и того мужчину, который тогда попытался на вас напасть, и который, как вы считаете, и был тем, кто убил Татьяну Петровну и, возможно, причастен к гибели еще одного человека.

— Я так не считаю, я не знаю, кто это сделал. Когда пряталась за коробками — говорили двое мужчин. Я не видела, кому принадлежал голос. А когда в квартиру вошел мужчина с молотком, он молчал, как и тот, что встречался мне на улице и в аптеке. Мне запомнилась только его куртка со вставками, на темном фоне, они очень ярко смотрелись.

— Таня, вы сможете присутствовать при осмотре квартиры?

— Я… не знаю, это очень… тревожно, но я могу попытаться.

— Сможете описать все, что произошло?

— Да.

И я… мне все-таки пришлось говорить. Говорить долго.

— То есть пятно крови должно быть на кухне почти под раковиной? — подал голос мужчина следователь, который до этого что-то печатал на компьютере.

— Да, и… на стене у входа. Когда он зашел, я стояла вот так… — я продемонстрировала, как мим, прижавший ладони к невидимой стенке.

— И все же, почему вы не вызвали полицию сразу? — задал вопрос Артем Владимирович спустя несколько минут, все это время он усердно печатал, и никто не осмелился вмешаться. Хотя мне в тот момент пришлось пережить крайне неприятную процедуру. Черная краска оказалась такой же противной на ощупь, как и кровь.

Девушка было дернулась со стула, но замерла.

— Мне сложно вам объяснить. Было очень страшно, а когда страшно, я теряюсь. В тот момент я даже плутала по району, потому что мозг отказывался вспомнить, где мой дом.

— Это именно то, что я тебе объясняла. Сенсорная перегрузка и состояние шока, — покачала головой девушка. — У вас, Таня, были периоды, когда вы уходили от реальности?

— Несколько раз, последний восемь лет назад, когда умерла бабушка.

— Я считаю, что вы — настоящая молодец, умеете противостоять своим страхам. Но, полагаю, вам следует обратиться к психологу. Порой может казаться, что стало легче, но, если мысли о случившемся все равно не отпускают вас, это может плохо сказаться на вашем самочувствии. А от таких воспоминаний не так-то просто отойти.

— Наверное вы правы. Я просто хочу, чтобы этого человека нашли. И я… я пришла бы к вам в любом случае, я даже хотела сделать это раньше, просто я не могла бы этого сделать одна, для меня это тяжело, а моя сестра, которой я доверяю, оказалась сама в тяжелой жизненной ситуации и не смогла меня выручить.

Вероника Витальевна кивнула.

— Что же, хорошо, что у вас такой друг.

Потом мне дали прочитать и подписать длинный протокол, который напоминал то самое письмо, что я написала Олегу. В общем, когда мы с Олегом вышли из здания, было уже темно.

— Ну вот и все, — он остановился и повернулся ко мне.

— Спасибо вам, — несмотря на усталость меня переполняла какая-то необъяснимо правильная радость. — Если бы я могла выразить, как я вам благодарна…

— Чашку кофе и пирожок вы осилите? — он вдруг улыбнулся. Хотя сквозь поросль едва ли было видно губы. — Есть жутко хочется.

— Конечно. Вы скажете, где вкусно?

— И тихо? — поинтересовался он.

— И тихо, желательно. Я немного плаваю от пережитого.

Подвальчик, в которой меня привел мужчина, оказался приятным, музыка была едва слышна, это был лаундж, не сильно давивший на психику. А кофе и булочки оказались очень вкусными, хотя они были десертом, потому что я настояла на полноценном обеде.

Одно из малопонятных действий, которое аспи могут при должной тренировке и контроле делать — это говорить ни о чем, я, в принципе, могла это делать, но сейчас было не то время. И когда мы молча расправились практически наперегонки с огромными порциями местных пельменей, я спросила то, что мучило меня еще со вчерашнего вечера.

— А откуда вы знаете, что мне… таким, как я… легче писать, чем говорить, и вообще… про прикосновения?

Мне показалось, что Олег не услышал вопроса или сделал вид, что не услышал, продолжая жевать, но я ошиблась. Он заговорил спустя какое-то время, это и было ответом на мои вопросы.

— Мой младший брат, у него аутизм. Но, в отличие от вас, в которой я бы не заподозрил его, он невербал.

Он опустил ложку в тарелку и закрыл глаза, в той части лба, что не была скрыта неопрятной шевелюрой, пролегла глубокая морщина.

— Этого, кстати, Галина Тимофеевна не знает.

— Удивительно, что председатель квартиры об этом не осведомлена, — пробормотала я.

— Председатель квартиры? — удивлено переспросил Олег, а потом засмеялся. — А я и не знал, что вы умеет шутить.

— Вы, в смысле, я, или, в смысле, аутисты, или как их подвид — аспи?

— Все вместе, — он опять расплылся в улыбке.

Перед нами поставили булочки и кофе.

— Зачем вы пьете? Спиртное. Вы же очень хороший человек.

— А хорошие люди не могут пить? — он втянул носом запах кофе. — К тому же, вы не знаете, какой я человек, делаете выводы только из того, что я вам помог, — он отхлебнул горячий напиток. — И, кстати, почему я пью, вас не касается.

Я тоже отхлебнула кофе.

— А ведь любой нормальный, — заметил он спустя минуту, — человек обиделся бы на мои слова. Но вы все воспринимаете более прямо и оттого чуть-чуть иначе. Но, так, как я отношу… пытаюсь относить себя к нормальным, то от собственных слов я чувствую себя неудобно перед вами.

— Ничего не поняла, но это неважно, — кивнула я. — Вы не собираетесь еще раз попробовать умереть?

Он вскинул голову.

— Если нет, тогда можно я все-таки сделаю кое-что. Вылечу ваше горло. Не хочу ставить диагноз, но у вас жуткий скрипучий голос. Я иногда не могу продраться сквозь этот скрип к смыслу ваших слов.

Он сидел все в той де позе.

— У вас наверняка хронический тонзиллит. И наверняка от алкоголя. В том числе.

— И что вы предлагаете?

— Ну, может вы не будете пить хотя бы пару недель и будете принимать то, что я вам дам.

— Это бесполезно.

— Возможно, но, если так, тогда молчите в моем присутствии. Можете мне писать.

Он сказал только: «Хех»

— Я знаю, что своими высказываниями, могу вас обидеть, хотя на самом деле ничего подобного нет и в мыслях.

— Не переживайте, Таня, все нормально. Это может быть и обескураживает по первости, но потом отрезвляет, в полутонах и недоговорках люди часто путаются и могут выкрутить их так, чтобы выгодно было им, хотя на самом деле для них это может быть совсем и не полезно.

Он вытер пальцы салфеткой и положил ее в пустое блюдце.

— Кстати, я удивлен, тем что вам оформили инвалидность. Этот диагноз у нас любят видеть только в детях и то за него биться приходится. Мать не один год мучилась.

— Моя мама — врач, и растила меня одна, потому была крайне пробивной, на самом деле я не сильно нуждаюсь в этой справке, она скорее была в помощь ей. Это позволяло выбить нужные школы, субсидии, путевки. Это, конечно, не очень честно по отношению к другим людям, которые при таком же или даже более сложном диагнозе остались без розовой бумажки, но винить свою мать за то, что она хотела немного облегчить себе жизнь, я не могу.

— Ей тяжело пришлось?

Я задумалась.

— Если честно, я не знаю. Она никогда не говорила мне о том, что ей тяжело. Она очень активная и жизнерадостная женщина. Общительная. У нее большой круг друзей и знакомых, и родственников. С нами всегда рядом была и бабушка, пока не умерла, и тетка моя и моя двоюродная сестра, Оля, которая теперь в Выборге живет. Мама приучала меня к самостоятельности и очень осторожно относилась к моим нуждам и требованиям. Все они не то чтобы заставляли, скорее стимулировали мое желание общаться и выходить в мир, который оказался весьма интересным нечно. Хотя мне иногда требуется отстранение от него.

Он опустил голову и, глядя в чашку, в которой крутил ложкой остывший кофе, проговорил.

— Сашка, мой брат, конечно, не как вы.

— А сколько ему?

— Пятнадцать. Он погружен в камни, у него их целые горы. Причем, матери удалось выучить его читать, и теперь вторые горы состоят из книг по геологии. Он здорово воспроизводит химические формулы минералов и всего подобного. Он может самостоятельно выводить то, что попросишь, химические соединения. Я в этом не силен, но проверял, он действительно правильно все делает.

— И какой диагноз ему поставили?

— Умственная отсталость.

— Человеку который способен выводить самостоятельно формулы? — надеюсь в моем голосе было достаточно удивления.

— Мать считает, что он на самом деле умный. Но у нас с его уровнем отклика на окружающий мир получить можно только разве такой диагноз. В городе с чуть больше чем сотней тысяч жителей найти хорошего психотерапевта, это как бриллиант в стекляшках. Ладно, — махнул он рукой, — извините, что загрузил.

Олег запустил руку в карман брюк и вытянул оттуда мятый белый прямоугольник плотной бумаги. — Я уезжаю завтра, вот мой номер телефона. Если следователь позвонит, и вам потребуется поддержка, наберите, только учтите, из области мне добираться около часа и это без пробок.

— Спасибо, — я взяла в руки визитку.

«Олег Михеев. Ремонт и отделка квартир, домов и офисов любой сложности»

Он встал и направился к выходу, а я так и сидела, уставившись на визитку, и размышляла о том, что после сегодняшнего дня должна сидеть в своей комнате и быть как можно дальше от мира, но мне этого почему-то не очень хотелось.