Ветер смятения

2

После нескольких недель мотаний по Энтре-Риос – они ехали с севера вдоль реки Уругвай до Конкордии, там свернули на шоссе 18 и точно по середине провинции, будто рассекая ее напополам, двинулись к Паране – преподобный решил следовать дальше, в Чако.

На пару дней задержались в Паране, его родном городе. Хотя ни родни, ни знакомых у него не осталось, поскольку уехал он совсем молодым, он любил бывать там время от времени.

Остановились в захудалом отельчике возле бывшего автобусного вокзала, унылом, тесном, с видами на местный квартал красных фонарей. Лени разгоняла скуку, наблюдая в окно за усталыми перемещениями проституток и трансвеститов, одетых так, чтобы почти не приходилось раздеваться, когда появится клиент. Преподобный, как обычно, был полностью погружен в книги и записи и понятия не имел, где они поселились.

Он не смог набраться смелости, чтобы взглянуть на дом своих деда и бабки, где он родился и вырос под крылом матери-одиночки – отец, авантюрист-американец, улетучился еще до его рождения, прихватив скромные сбережения тестя с тещей, – но сводил Лени в старый парк у реки.

Они прогулялись меж вековых деревьев, посмотрели на следы, оставленные на стволах водой – очень высоко у тех, что стояли ближе к берегу. Кое-где на самых верхних ветках висела сухая тина, напоминая о наводнениях. Пообедали за каменным столом; преподобный сказал, что, когда он был ребенком, мать нередко водила его сюда.

– Тут все было по-другому, – вспоминал он, откусывая от бутерброда. – По выходным море народу. Теперь все заброшено.

Он умолк и, жуя, ностальгически оглядел поломанные скамейки, разросшуюся траву и мусор, оставленный посетителями в прошлые выходные.

После обеда преподобный собрался углубиться в парк: он помнил, что там было два плавательных бассейна, и хотел посмотреть, на месте ли они. Побродив, нашли. Из растрескавшегося бетона бортиков выглядывала арматура; кафель, которым были выложены стенки, покрывала глина; плиток тут и там не хватало, как будто у бассейнов на старости лет выпали зубы. Дно представляло собой болотце, рассадник комаров и жаб, прячущихся в растениях и гуще ила.

Преподобный вздохнул. Далеко же остались те дни, когда он и его ровесники прыгали с вышки, отталкивались ногами от кафельного дна и прорывали макушками светлую поверхность воды.

Он сунул руки в карманы брюк и медленно, понурившись, побрел вдоль бортика. Лени посмотрела на сгорбленную спину отца, и ей стало его немного жаль. Наверное, он вспоминает более счастливые времена, времена детства, летние вечера, проведенные здесь.

Но потом жалость прошла. Он-то хотя бы может вернуться в памятные места. Может узнать дерево, на которое забирался с друзьями, восстановить в воображении тот день. Может мысленно увидеть, как его мать расправляет клетчатую скатерть на одном из этих покосившихся каменных столов. А вот у нее, Лени, даже потерянного рая нет и возвращаться некуда. Она совсем недавно вышла из детского возраста, но память ее пуста. Из-за отца, преподобного Пирсона, и его долбаной миссии ее детские воспоминания сводились к заднему сиденью одной и той же машины, комнатушкам в сотнях совершенно одинаковых отелей, лицам сотен ребятишек, с которыми она не успевала подружиться настолько, чтобы скучать после отъезда, лицу матери, которое она почти позабыла.

Преподобный завершил обход бассейна и вернулся к тому месту, где стояла его дочь, неподвижная, как жена Лота, неумолимая, как казни египетские.

Лени заметила, что у отца поблескивают глаза, и быстро отвернулась.

– Пойдем, папа. Здесь воняет.