Ветер смятения

4

После прогулки по парку, где он бывал в детстве, преподобный позвонил из телефонной кабины пастору Заку. От голоса в трубке ему стало спокойнее. С пастором они дружили, но не виделись почти три года.

– Мой дорогой друг, хвала Иисусу! – прогремел на другом конце провода Зак.

Он был человек жизнерадостный, из тех, с которыми всегда приятно находиться рядом.

– Иисус благой улыбается, когда слышит твой смех, – часто говорил ему преподобный, а тот разражался взрывом казачьего хохота – единственного, что он сохранил со времен винопития: прежде пастор регулярно употреблял и был в этом деле вынослив, как самый настоящий казак. Но пороки, с Божьей помощью, остались позади. Иногда он смотрел на свои ручищи, огромные и квадратные, как два экскаваторных совка. Ныне строящие крышу храма, прежде они побивали женщин. Когда накатывало такое воспоминание, Зак принимался рыдать, как ребенок, ронял руки вдоль тела и не решался поднести их к лицу, опасаясь, как бы эти старые конечности не осквернили его раскаяние.

– Мог бы – отрезал бы их, – признался он как-то преподобному, – но ими ведь даже собака отравится.

Преподобный взял его руки в свои и поцеловал.

– Они достойны омывать ноги Христа, – проговорил он.

Преподобный с пастором довольно долго беседовали по телефону, делясь последними новостями. Пастор Зак снова стал отцом: у них с Офелией родился четвертый ребенок, которого назвали Ионой. Но сильнее всего он ликовал о достроенном наконец храме. Еще одну делянку застолбил себе Христос в самой глуши, в окрестностях речки Бермехито, в общине коренных жителей тех мест.

Зак говорил и говорил. Преподобный, присев на скамеечку в кабине, кивал и улыбался, словно собеседник видел его. Когда пастор издал радостный возглас и ударил кулаком по столу, звуки донеслись так четко, будто он сидел рядом.

– Но, конечно же, – сказал он, – ты должен приехать. Твое присутствие – честь для меня. Мой храм, наш храм нельзя считать открытым, пока ты не взойдешь на кафедру. Ах, от твоей проповеди сами птицы лесные онемеют! А эти Божьи создания, уверяю тебя, не затыкаются, даже когда спят. Дорогой преподобный, мое сердце переполнено радостью! Ты же приедешь? Офелия, Офелия! – позвал пастор.

– Приеду, только сначала кое-что улажу, – пробормотал преподобный.

– Прекрасная новость, хвала Господу! Офелия, нас навестит Пирсон, разве не чудесно? – Зак расхохотался. – Офелия тут пляшет от счастья, ты бы видел. Она учит местных детишек петь, да ты сам услышишь этот сладостный хор. Лени тоже могла бы петь. Она ведь с тобой приедет? Офелия, Лени тоже приедет! Слава Богу! Офелия ее обожает. Она рядом? Хочу с ней поздороваться.

– Нет, нет. Лени не рядом, но я передам от тебя привет. Она тоже будет очень рада вас видеть.

Они еще немного поговорили, и преподобный пообещался через несколько дней быть у Зака.

Преподобный Пирсон – великий оратор. Его проповеди всегда запоминаются, и репутация у него в церкви прекрасная.

Когда он поднимается на сцену – непременно внезапно, как будто за кулисами вел рукопашный бой с самим Нечистым за право выйти к людям, – паства немеет.

Преподобный склоняет голову, медленно поднимает руки, сначала выставляя ладони вперед, потом вверх. И так стоит некоторое время, демонстрируя верующим лысую макушку в капельках пота. Устремляет взгляд вперед, делает два шага к краю сцены и осматривает публику. Так, что даже сидящий на последнем ряду чувствует: преподобный глядит прямо на него. (Это Христос на тебя глядит!) Начинает говорить. (Это язык Христа шевелится у него во рту!) Руки заводят сложную хореографию, сперва только ладони, они словно медленно поглаживают сокрушенно опущенные лбы в зале. (Это пальцы Христа у меня на виске!) Потом предплечья, плечи. Туловище пока спокойно, но живот будто бы подрагивает. (Это пламя Христа горит у него во внутренностях!) Преподобный перемещается вбок: шажок, два, три, указательные пальцы выставлены вперед, тычут в каждого и во всех разом. Возвращается к центру: четыре, пять, шесть. Семь, восемь, девять, в другую сторону. Пальцы указывают на каждого и на всех разом. (Это перст Христа нацелен на тебя!) Снова к центру и спрыгивает в проход. Теперь и ноги вовлечены в танец. Все тело в движении, даже пальцы ног в ботинках. Он срывает с себя пиджак и галстук. И все это не прекращая говорить ни на секунду. С того мига, как преподобный поднимает голову и обводит взглядом зал, язык Христа непрерывно движется у него во рту. Преподобный бродит по коридору, вперед-назад, добирается до выхода и идет обратно, глаза закрыты, руки раскинуты, ладони, словно радары, ищут самого несчастного из всех. Преподобному не нужно видеть. В подходящий момент Христос подскажет ему, кто должен первым подняться на сцену.

Он наугад хватает за запястье женщину, которая плачет и дрожит, как лист на ветру. Руки и ноги не слушаются ее, но преподобный увлекает ее за собой, как ветер увлекает лист. Выводит в центр сцены. Ей лет шестьдесят, у нее выпяченный, как у беременной, живот. Преподобный опускается перед ней на колени. Прижимается лицом к животу. Впервые он замолкает. Открывает рот. Женщина чувствует этот открытый рот, чувствует, как зубы преподобного вцепляются в ткань ее платья. Преподобного сводит конвульсиями. Позвонки под рубашкой извиваются, как змея. Женщина плачет и не может остановиться. Слезы мешаются с соплями и слюнями. Она разводит в стороны дряблые обвисшие руки. Кричит, все кричат вместе с ней. Преподобный встает и оборачивается к публике. Лицо раскраснелось, он держит что-то в зубах. А потом выплевывает черный вязкий сгусток, от которого пахнет, как от самого Дьявола.