Ветер смятения

5

– Возблагодарим Господа, – сказал преподобный.

Тапиока и Гринго замерли с вилками, полными еды, на весу.

– Если позволите, – продолжал преподобный.

Гринго взглянул на него и утопил вилку в рисе.

– Пожалуйста, вперед.

Преподобный сцепил руки перед собой и облокотился на край стола. Лени сделала тот же жест и опустила глаза. Тапиока глянул на Гринго, на гостей и тоже сцепил руки. Брауэр положил ладони по сторонам тарелки.

– Благослови, Господи, эту пищу и этот стол. Благодарю тебя, Иисус благой, что поставил на нашем пути присутствующих здесь друзей. Хвала тебе.

Преподобный улыбнулся.

– Вот теперь приступим.

Вчетвером набросились на еду: щедрую кастрюлю риса и холодное мясо, оставшееся от ужина. Все проголодались, поэтому некоторое время было слышно только постукивание приборов по фаянсовым тарелкам. Тапиока и Брауэр ели быстро, как будто соревновались, кто быстрее закончит. Преподобный и Лени – степеннее. Он научил дочь хорошенько пережевывать еду, прежде чем глотать: тщательное разжевывание способствует здоровому пищеварению.

– Вы давно здесь живете? – спросил Пирсон.

– Да, давненько, – сказал Гринго, проглотил, утерся тыльной стороной ладони и отпил вина со льдом. – Эта заправка принадлежала моему отцу. Я много лет не жил дома, работал то на хлопкоочистительных, то в сельском хозяйстве. Где случалось. На месте не сидел. Но вот уж лет десять как окончательно тут поселился.

– Места здесь одинокие.

– Я люблю быть один. К тому же, теперь у меня есть Тапиока, правда, парень?

– Ты давно работаешь у сеньора Брауэра?

Тапиока пожал плечами и куском хлеба вычистил тарелку до блеска.

– Коллега у меня слегка необщительный, – сказал Гринго. – Пока не познакомится с людьми поближе, да, парень?

Он доел, оставил приборы крест-накрест поверх тарелки и откинулся на стуле, сложив руки на вздувшемся животе.

– Ну, а вы что расскажете? Вроде говорили, едете в Кастельи.

– Да, навестить пастора Зака. Вы его знаете?

– Зак. Не думаю, – Гринго закурил. – Только в молодости знал одного Зака, когда работал в Пампа-дель-Инфьерно. Но тот был не набожный. Еврей, из лютых. Подраться любил. Первым в драку лез. Хотя вообще здесь много евангелистов.

– Да, в этих местах много протестантских церквей. Наша, хвала Господу, за последние годы сильно выросла. Пастор Зак в этом смысле проделал замечательную работу.

Замолчали. Брауэр допил вино и побряцал последними ледышками в стакане.

– Но вы не думайте: ваш знакомый, про которого вы сейчас рассказывали, тоже может войти в Царствие Небесное. Оно никому не заказано, – заметил преподобный.

– А какое оно? – спросил Тапиока, пряча взгляд.

– Царствие Небесное?

– Подойди, я покажу тебе жену Агнца, – опередила отца Лени. С тех пор, как вышла из машины, она не произнесла ни слова, и теперь все воззрились на нее. – И духом своим перенес меня ангел на крутую высокую гору и показал мне святой город Иерусалим, спускавшийся с небес от Бога. В нем была слава Божья. Сияние его было подобно сиянию драгоценного камня, такого, как яшма, и прозрачного, как хрусталь. Вокруг него была большая высокая стена. Стены были построены из яшмы, город же сам из чистого золота. Основания стен украшены были всевозможными драгоценными камнями. Площадь в городе была вымощена чистым золотом, как прозрачное стекло. После ангел показал мне реку животворной воды, чистой, как хрусталь, которая текла от престола Божьего и от Агнца и протекала посередине площади. По обе стороны реки росли деревья жизни, они приносили двенадцать урожаев в год, а листья деревьев предназначались для исцеления народов[2], – Лени улыбнулась. – Примерно такое, да, папа?

– Взаправду? – удивился Тапиока, упоенный рассказом.

– Да нет, конечно. Это метафора, – насмешливо сказала Лени.

– Элена, – с упреком произнес преподобный. – Царствие Небесное, парень, – это самое прекрасное место, которое только можно себе представить. Пребывать с Господом в благодати! Все сокровища мира не сравнятся с таким. Вы верующий, сеньор Брауэр?

Гринго подлил себе вина и снова закурил.

– У меня нет на это времени.

Преподобный улыбнулся и посмотрел ему в глаза.

– Надо же. А у меня нет времени ни на что другое.

– Каждому свое, – сказал Брауэр, поднимаясь. – Убирай со стола, парень, – велел он Тапиоке, который задумался и сидел, скатывая шарики из хлебного мякиша и выкладывая в рядок перед собой.

Мальчика как-то днем привезла его мать. Ему тогда было лет восемь. Прибыли они на грузовике, который подобрал их в Саэнс-Пенье. Водитель, направлявшийся в Росарио, взял бензина, проверил шины и заказал пиво. Пока он пил под навесом, а мальчонка играл с собаками, мать подошла к Брауэру, который чистил свечи в машине, пригнанной на ремонт. Тот сначала подумал, что она ищет туалет, и вообще почти не обратил на нее внимания.

Но она не хотела знать, где туалет, а хотела поговорить, и так и заявила:

– Хочу с тобой поговорить.

Брауэр глянул на нее, не отрываясь от дела. Она замялась, и он решил, что она проститутка. Дальнобойщики довольно часто возили таких с собой, давали возможность подработать. Потом, наверное, делили доход.

Гринго не дождался реплики и сказал:

– Так я слушаю.

– Ты меня не помнишь.

Брауэр присмотрелся. Нет, не помнит.

– Неважно, – сказала она. – Это было давно и недолго. В общем, это твой сын.

Гринго сложил свечи в банку и вытер руки тряпицей. Посмотрел, куда она показывала.

Мальчик держал палку, другой конец которой ухватила в пасть собака, и тянул. Прочие собаки скакали вокруг в ожидании, когда поиграют и с ними.

– Они же не кусаются? – взволнованно спросила она.

– Не кусаются, – сказал Брауэр.

– Я больше не могу его растить. Уезжаю в Росарио искать работу, с ребенком это труднее. Пока не знаю, где зацеплюсь. Мне не с кем его оставить.

Гринго еще раз протер руки и заткнул тряпицу за пояс. Закурил, угостил женщину.

– Я сестра Перико. Вы вместе работали на хлопкоочистительном Добронича, в Мачагае, если помнишь.

– Перико. Как жизнь у него?

– Вот уже несколько лет ничего не знаем. Уехал работать в Сантьяго и не вернулся.

Мальчик валялся на земле, а собаки обнюхивали его ребра, ища палку, которую он спрятал под собой. Заходился от смеха.

– Он хороший мальчишечка, – сказала женщина.

– Сколько ему?

– Скоро девять. Послушный, здоровенький. Воспитанный.

– Одежду привезли?

– У меня в машине сумка.

– Ладно. Оставляй, – сказал он и щелчком отшвырнул окурок.

Женщина кивнула.

– Зовут Хосе Эмилио, но мы называем Тапиокой.

Когда грузовик тронулся и медленно пополз по дороге, Тапиока заплакал. Он не двинулся с места, разинул со стоном рот, и слезы покатились, оставляя бороздки на грязном от земли лице. Брауэр наклонился, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Пойдем, парень, пойдем выпьем кока-колы и собак покормим.

Тапиока кивнул, не отрывая взгляда от грузовика, который совсем уже разогнался, навсегда увозя его мать.

Гринго Брауэр взял сумку и пошел к колонке. Собаки, тоже провожавшие грузовик, потрусили следом, высунув языки.

Мальчик сглотнул сопли, развернулся и побежал за Гринго.

Тапиока начал убирать со стола, и Лени поднялась ему помочь.

– Давай я, – сказала она, забирая у него из рук вилки и ножи. Быстро составила тарелки и стаканы. – Покажи, где помыть.

– Сюда.

Лени прошла, куда указывал Тапиока, за дом, к бетонной раковине с краном. Вымытую посуду она отдавала Тапиоке. Вскоре у него в руках образовалась башня из мокрых тарелок.

– Полотенце есть?

– В доме.

Они вошли в единственную комнату. Там было темно, и глаза Лени не сразу привыкли. Постепенно проявились очертания предметов: плита, газовый баллон, холодильник, столик, прибитые к стенке полочки, две койки, шкаф. Пол простой, бетонный. Чистый.

Тапиока сгрузил посуду на стол и взял полотенце. Лени забрала, стала вытирать сама.

– Ты знаешь, где что лежит. Лучше расставляй, – пояснила она.

Молча взялись за дело. На улице было очень жарко. Вытерев последнюю вилку, Лени стряхнула полотенце и повесила на край стола.

– Готово, – сказала она с довольной улыбкой.

Тапиока, не зная, куда девать руки, прижал их к штанинам.

Лени почти никогда не делала домашних дел, потому что дома у них с отцом не было. Одежду сдавали в прачечную, в столовых другие убирали со стола и мыли посуду, в отелях другие стелили постель. Так что такие занятия, которые иной девочке показались бы нудными, Лени даже нравились. Она как бы играла в домохозяйку.

– А теперь что? – спросила она.

Тапиока пожал плечами.

– Пойдем на улицу.

Вышли, и Лени пришлось привыкать снова, уже к яростному свету первых вечерних часов.

Преподобный дремал на стуле. Лени приложила палец к губам, чтобы Тапиока не зашумел и не разбудил его. Спустилась с крыльца и поманила пальцем. Тапиока двинулся за ней.

– Давай за то дерево.

Тапиока послушался. Он никогда не бывал в женском обществе, кроме как в детстве, когда жил с матерью. Другой не пошел бы, решил бы, что девчонка водит его за нос.

Сели под самым раскидистым деревом. И все равно горячий ветер окутывал их адским зноем.

– Любишь музыку? – спросила Лени.

Тапиока пожал плечами. Ну, не ненавидит. А вот любит или нет – непонятно. Радио у них играло всегда, и иногда Гринго выводил громкость на максимум – когда передавали какой-нибудь чамаме́-масета[3], из веселых. Гринго не скупился на сапукай[4] и даже пританцовывал. Тапиока животик надрывал. Но, если вдуматься, сам он больше любил другие, печальные, про призраков и несчастную любовь. Вот это по-настоящему красивая музыка, от которой сердце аж сморщивается. Под такую хочется не танцевать, а тихо сидеть и смотреть на дорогу.

– Вставь в ухо, – велела Лени и сунула ему маленький наушник. Сама надела второй. Тапиока посмотрел на нее. Лени улыбнулась и нажала кнопку. Вначале музыка ошеломила его: он никогда не слышал ее так близко, словно прямо в мозгах. Лени закрыла глаза, и он тоже. Быстро привык к мелодии, которая уже не казалась чужеродной. Теперь она будто возникала из его собственного нутра.