Военная знать ранней Византии

РАННЕВИЗАНТИЙСКАЯ ВОЕННАЯ ЗНАТЬ В 364–400 гг.

Летом 364 г. Валентиниан I и Валент, достигнув предместий Наисса, приступили к практической реализации раздела империи. Валент получил фактически те провинции, которыми в 337–350 гг. управлял Констанций II (Zos. IV. 3. 1). Там же, в Наиссе, были разделены войска[170] и их командование, а чуть позже в Сирмии — гражданская администрация. Персональное распределение армейских магистров летом 364 г. стало завершением их ориентации и вхождения в “западную” и “восточную партии”, впервые наметившиеся при избрании Иовиана. С Валентинианом на Запад отбыли Иовин, Дагалаиф, Эквиций; с Валентом на Востоке остались Виктор, Аринфей, Лупицин (Amm. XXVI. 5. 2–6). Началась эпоха независимой ранневизантийской государственности[171] и военной знати.

Приход к власти после смерти Юлиана паннонских военных, на первый взгляд, как будто должен был создать благоприятную атмосферу для усиления фамильных связей и формирования вокруг императоров властных групп из родственников и земляков. При Иовиане такая тенденция действительно наметилась: он поспешил назначить своего тестя Луциллиана, впавшего при Юлиане в опалу, магистром пехоты и кавалерии. Видимо, он же произвел своего родственника Януария в магистры или, скорее, в комиты Иллирика (PLRE. I. 454), который, кроме того, рассматривался в качестве возможного преемника Иовиану (Amm. XXVI, 1. 4–5). Однако, если не считать демонстративного отказа франка Малариха принять от Иовиана магистерий, никаких других серьезных изменений в военном руководстве не произошло.

В первые месяцы правления Валентиниана I, как и при обстоятельствах его провозглашения, роль паннонского окружения также выступает довольно рельефно. Так, паннонцы Эквиций и Лев активно поддерживали настрой армии на избрание Валентиниана (Amm. XVI. 1.6). В первое время после избрания Валентиниан окружил себя земляками: далматинец Урзакий — магистр оффиций, сискиец Вивеций — квестор дворца (Amm. XXVI. 4. 4), но одновременно прослеживается стремление императора не производить немедленной “смены караула” на прочих высших военных и гражданских постах.

До сих пор в историографии разделяется мнение А. Альфельди о том, что в окружении Валента паннонцы были представлены в еще большей степени[172], мнение, основывавающееся на упоминании factio Petronii Аммианом. Однако анализ верхушки гражданской администрации Восточной империи 364–365 гг. позволяет говорить как раз об обратном. Прежде всего в этой factio паннонцем был лишь Петроний. Вознесенный на пост префекта Востока с помощью Петрония Небридий был уроженцем Этрурии (PLRE. I. 619); префект Константинополя Кесарий происходил из Киликии (PLRE. I. 168); магистр оффиций Деценций также был уроженцем восточных провинций (PLRE. I. 244). Примечательно и следующее: Аммиан, не упускавший случая подчеркнуть, что то или иное лицо в окружении императора было земляком Валента, не упоминает в этой связи квестора дворца, комита священных щедрот, которые, видимо, также не были паннонцами. С другой стороны, просопографические данные позволяют твердо вывести одну закономерность: все эти люди в той или иной мере в свое время конфликтовали с юлиановым режимом, либо обладали известным влиянием (комит священных щедрот Иовин, магистр оффиций Деценций) при дворе Констанция II. Очевидно, именно эти заслуги и стали для них лучшей рекомендацией при новом правлении (впрочем, еще и при Иовиане), и, следовательно, кадровый курс Валента в сфере гражданской администрации с самого начала основывался скорее на политических, нежели на этнических симпатиях. Иными словами, костяк антиюлиановской “восточной партии” здесь остался нетронутым, став одним из зримых примеров реального политического раздела империи после 364 г.

Те же принципы персональной политики прослеживаются и в верхних эшелонах военной администрации. Лупицин получил подтверждение своего магистерия, на котором он находился еще при Констанции II. Юлиан, как известно, сместил его как шпиона Констанция и позже даже арестовал; в должности Лупицина восстановил еще Иовиан (PLRE. I. 520). Магистры Виктор и Аринфей не лишились своих рангов как получившие их от Юлиана, видимо, потому, что они решительно встали на сторону “восточной партии”, заслужив доверие ее гражданских лидеров. Единственным же паннонцем в военном руководстве в первые месяцы правления Валента был комит доместиков Серениан (Amm. XXVI. 5. 3), вскоре убитый Марцеллом (Amm. XXVI. 10. 1).

То, что фактически верхушка гражданской и военной администрации в 364–366 гг. состояла главным образом из представителей режима Констанция, во многом предопределило поддержку Валента восточными провинциями в восстании Прокопия, тем более, что последний слишком явно демонстрировал стремление опереться на приверженцев Юлиана: например, назначение галлов Фронемия и Евфраксия соответственно префектом Константинополя и магистром оффиций (Amm. XXVI. 7. 4)[173]. Если же учесть, что курии Фракии поддерживали Прокопия, “связывая свое недовольство политикой Валента с надеждами хотя бы на частичный возврат к политике Юлиана, к укреплению положения и значения курии”[174], то представляется возможным говорить о существовавшей тенденции известных противоречий между регионально сгруппированными фракциями куриалов и муниципальной аристократии ранней Византии. Встав на сторону муниципальной верхушки восточных провинций и снискав ее поддержку в ходе восстания Прокопия, Валент на протяжении всего своего правления оплачивал выданный им “политический вексель”[175]. При расставленных таким образом акцентах вряд ли приходится говорить о паннонском засилье при Валенте, в том числе и в военной администрации. Стремительное сближение и ориентация Валента на “восточную партию” стали причиной организации против него заговоров со стороны остатков проюлиански настроенного офицерства. Во всяком случае, только с этим, на наш взгляд, можно увязать упоминание Ам-миана о покушении на императора скутария Саллюстия (Amm. XXIX. 1. 15–16), который действовал, видимо, не в одиночку: ferrumque…adactum a militaribus (выделено нами. — Е. Г.), что, в свою очередь, лишь укрепляло альянс Валента с выдвиженцами эпохи Констанция II.

Так, Аринфей и Виктор оставались на своих постах, несмотря на свой, видимо, преклонный возраст, вплоть до гибели Валента; оба были пожалованы консулатом. Интересно, что оба приняли участие в военных операциях при Валенте, не считая похода под Адрианополь, только один раз — в готской войне 366–369 гг. Но при этом они дважды привлекались к исполнению дипломатических поручений, т. е. к сфере, подконтрольной магистру оффиций: заключение мира с Атанарихом в 360 г., переговоры с персами об армянских делах в 377 г. И в то же время на Востоке в 70-е гг. воевал лично Валент вместе с комитом Траяном и дуксом Вадомарием (Amm. XXX. 1. 18–21) и, видимо, с магистром Востока Юлием (PLRE. I. 481) и комитом Сатурнином (PLRE. I. 877), хотя прямых свидетельств участия двух последних в персидских походах нет. Иными словами, складывается впечатление, что Валент действовал, как некогда Констанций II, лично предводительствуя войсками, а Аринфей и Виктор значительную часть времени проводили в Константинополе, либо в Антиохии, будучи там стражами режима Валента. При этом император, вследствие их варварского происхождения и, главным образом, участия обоих в подавлении восстания Прокопия, мог не опасаться серьезного сближения их с какими-либо оппозиционно настроенными группами населения. Все это, вне сомнения, свидетельствует о большом доверии Валента по отношению к Аринфею и Виктору, но, однако, полностью отсутствуют факты, которые говорили бы об их серьезном влиянии на императора и наличии у них реальных возможностей сделать это.

Прежде всего, не прослеживаются их родственные отношения ни друг с другом, ни с императорской семьей или прочими представителями военной элиты; известно лишь, что Виктор был женат на дочери Мавии, правительницы сарацин (PLRE, I. 958). Увеличил ли этот брак его вес при дворе, однозначно ответить трудно. В целом же ни сам Валент, ни его военное руководство не породнились между собой. Представляется, что в этом проявились принципиальные установки Константиновой конституции. Например, Аммиан, отмечая достоинства Валента, писал: “Всегда настороже и боявшийся, чтобы никто не вознесся выше, прикрываясь родством с ним” (XXXI. 14. 1). В “некрологе” Валентиниану I он подчеркнул, что император также предпочитал оставлять своих родственников частными лицами, либо, в крайнем случае, наделять их средними постами (XXX. 9. 2). После восстания Прокопия Аммиан лишь одного родственника Валента: трибуна Эквиция, исполнявшего в 378 г. обязанности cura palatii. Очевидно, его положение при дворе вряд ли было сколько-нибудь заметным, поскольку он упомянут только один раз и в связи с тем, что его должны были выдать готам в качестве заложника, а другого родственника у императора просто не оказалось (XXXI. 12. 15). Пресловутая вседозволенность трибуна Нумерия в плане отношений родства проблематична: дружба его и Валента до 364 г. не может считаться достаточным свидетельством даже в пользу землячества (XXIX. 2. 17).

Таким образом, военная верхушка при Валенте не могла оказывать существенного влияния на выработку политического курса, пользуясь родственными отношениями с императором. Не случайно поэтому они не упоминаются при решении важных внутренних проблем государства и, наоборот, всюду на первом месте представители гражданской администрации, как, например, в деле нотария Феодора. Законы Валента адресованы только гражданским чинам. Отсюда напрашивается вывод, что Валент не произвел серьезных изменений в социальном положении военной элиты и продолжил политику Констанция по недопущению вмешательства военных в гражданские дела. Единственным бросающимся в глаза новшеством было то, что, по сравнению с правлением Констанция, магистры подолгу не сменялись на своих постах: Виктор и Аринфей (363–379 гг.), Юлий (371–379 гг.). Представляется, что император продлевал пятилетний срок магистериев этих своих военачальников по истечению очередного периода полномочий. Несомненно, это было платой за верность: Юлий, например, будучи в 365 г. военным комитом Фракии, был репрессирован Прокопием (Amm. XXVI. 7. 5). Однако, вольно или невольно, при Валенте создался порожденный политическими причинами прецедент длительной несменяемости в военном руководстве, плохо по этому параметру совместимый с магистратской моделью.

Но этим новшеством положение военной элиты при Валенте и ограничилось, причем фамильной монополизации высших военных постов не возникло. О наследственности службы в офицерской среде при Валенте вообще известно довольно немного. За исключением одного случая, у нас нет сведений о детях ни одного из магистров 364–378 гг., как и неизвестно точное социальное происхождение последних. Твердо установленным может считаться только один факт: сын магистра Урзицина, служившего еще при Констанции, Потенций в канун Адрианополя был трибуном промотов (Amm. XXXI. 13. 18). В этом свидетельстве Аммиана, видимо, отразилось уважение к его бывшему командиру, однако подозревать его в “фигуре умолчания” по отношению к отпрыскам других высших офицеров нет оснований, тем более, что он мог бы знать их лично. Скорее все же при Валенте наследственность службы в офицерских семьях традиционно складывалась на низших уровнях военной организации, и, наоборот, можно, на наш взгляд, говорить о своеобразном дефиците командного резерва. Об этом, например, говорит приглашение Валентом, при возникновении чрезвычайных обстоятельств после 376 г., популярного на Западе комита Себастиана и производство его в магистры пехоты (Amm. XXXI. 11. 1). О назначенных в 377 г. магистрами Профутуре и Траяне Аммиан заметил, что “хотя оба… были высокомерны, но неспособны к войне” (Amm. XXXI, 7. 1). После первого же поражения место Профутура, вообще исчезнувшего из источников, занял Себастиан[176], Траян был отставлен (XXXI. 11. 1), но позже восстановлен в ранге (XXXI. 12. 1). Сатурнина в 377 г. возвели временно (ad tempus) в магистры конницы (XXXI. 8. 3), хотя он также не имел боевого опыта, будучи при Констанции в должности cura palatii (Ibid. XXXI. 3. 7). Примечательно, что, несмотря на вызванную чрезвычайными обстоятельствами необходимость удвоения числа магистров[177], Валент ни в чем не изменил принципам своей персональной политики: Себастиан происходил из Вифинии, был дуксом Египта при Констанции; Сатурнин[178] был репрессирован Юлианом; Траян был дуксом, затем комитом Армении.

При Валенте не произошло, очевидно, никаких серьезных сдвигов в административной инфраструктуре верхушки военной организации; исследования А. Демандта показали, что Валент воспринял и оставил без изменений до 376 г. административную схему магистров Констанция и лишь готское восстание заставило отступить от нее[179].

Немногое нам известно и о наличии состояний у имперской военной верхушки при Валенте. Виктор и Сатурнин имели близ Константинополя собственные проастии (PLRE. I. sub. nn.); не исключено, что ей могли обзаводиться легче те из них, которые долго исполняли функции регионального командования, что уже само по себе создавало благоприятную атмосферу для втягивания в хозяйственные отношения подконтрольных провинций. Офицерство могло владеть землями и в частном порядке, будучи уже в отставке. Помимо упомянутых проастиев Виктора и Сатурнина, известно, что землями владел магистр Грациана Сапор (Lib. Ер. 957). Однако, на наш взгляд, для военной верхушки это явление было распространено и практиковалось весьма незначительно, по сравнению с солдатами и младшим офицерством.

Уже в эпоху принципата (в подавляющей массе в Египте) зафиксирована солдатская земельная собственность[180], продолжавшая существовать и в ранневизантийский период. Согласно источникам, основной массой военных поссессоров были солдаты (CTh. VII. 20. 4) и низшее офицерство (как, например, Фл. Виталиан и Фл. Абинней)[181] постоянных гарнизонов дукатов. В этом плане примечателен закон 386 г. на имя префекта-августала: “Мы приказываем твоему оффикию и оффикиям исполняющих обязанности наместников провинций все налоги по провинциям Фиваиде и Августамнике взыскивать, собирать, в конце концов, принуждать таким образом, чтобы, если в упомянутых провинциях были военные поссессоры, с них в таком же размере взыскивалось через военный оффикий” (CTh. I. 14. 1). Думается, что на дуксов этот закон реального воздействия не оказывал, поскольку они не только в нем не упомянуты, но и в качестве глав военных канцелярий вряд ли стали бы обращать его против себя. Поэтому вопрос о том, были ли дуксы, равно как и военные комиты, в числе военных посессоров, довольно проблематичен. С другой стороны, регулярные перемещения командующих пограничной армией во второй половине IV в.[182], видимо, делали непривлекательными для многих дуксов приобретение земельных имуществ по месту службы вследствие слабых возможностей контролирования их хозяйственного функционирования в случае назначения их в новые, более удаленные от прежних, дукаты. Отсюда следует, что местная, провинциальная, военная элита предпочитала обогащаться, используя возможности государственного аппарата.

Одним из таких средств был так называемый “военный патронат”, спектр оценок которого в историографии весьма широк: от безоговорочного признания до не менее безоговорочного отрицания. Спорными продолжают оставаться и реконструкции тех конкретных механизмов, которые позволяли реализовываться военному патронату как специфической форме позднеантичных патроциниев. Целый ряд исследователей не сомневаются в том, что экономическая мощь офицерства в качестве провинциальных землевладельцев была той основой, на которой процветал патронат. Давно практикуются и схемы, пытающиеся обобщить эволюцию военного патроната в IV в., который “обнаруживается сначала у низших рангов около середины IV в. в папирусах Абиннея, достигает ко времени Либания средних рангов, а в 399 г. в кодексе Феодосия называются в качестве patroni также magistri militum и comites”[183]. Представляется, однако, что более пристальный анализ всех трех составленных в одной концепции данных в отдельности выявляет их разнородность, крайне слабую взаимосвязь, позволяющую сомневаться в общих выводах концепции, Например, изучение применения термина patron в архиве Абиннея в 11 папирусах, в которых он прослеживается (P. Abin. 4; 25–29; 31; 34–37), показывает, что он использовался в качестве формулы обращения младших по званию и низших по социальному статусу к старшему, даже без тени намека на отношения патроциния-патроната. Как правило, он применялся в кратких отчетах эпимелетов и актуариев военной анноны (P. Abin. 4; 26; 29), наборщиков рекрутов (35), доверенных лиц Абиннея (25; 36–37), в служебных рекомендациях (31), просьбе об отпуске сына (34); в двух случаях — в жалобах деревень на насилия солдат (27–28), находящихся под командованием Абиннея, с угрозой обратиться в город за помощью к своему землевладельцу и препозиту Кастину, т. е. о военном патронате в этом собрании папирусов вообще нет речи. Папирологи полагают, что полисемия слова “патрон” не позволяет рассматривать его как индикатор патроциниев, за исключением того случая, когда оно прямо ассоциируется с “geuchos”. По наблюдениям И. Ф. Фихмана, во всем обширном собрании оксиринхских папирусов имеется лишь одно упоминание военного в качестве патрона, а именно в Р. Оху. XII. 1424 от 318 г.[184] Хотелось бы отметить, что и литературным источникам не чужда такая же семантика термина “патрон”, исключающая отношения патроциниев. Так, Аммиан сообщает, что протектор Антонин, некогда преуспевающий купец, обратился к магистру Урзицину: patron et dominus (Amm. XVIII. 8. 5).

Все еще спорными в оценочном плане продолжают оставаться данные Либания из речи “О патроциниях”. В компромиссной гипотезе Ж.-М. Каррье реконструкция исходит из того, что военные выступали патронами лишь собственных колонов и держателей. Антимилитаристская же риторика Либания, сильно абсолютизирующая отдельные факты, была обусловлена конфликтом “муниципальной аристократии и военной плутократии” из-за колонов, бежавших от гражданских собственников к военным[185]. Компромиссным в концепции Ж.-М. Каррье продолжает оставаться допущение того, что военные (не ясно, какого уровня) превратились в землевладельцев, конкурирующих с куриалами. Однако сведений о крупных перемещениях земельной собственности, которые позволили бы на руинах муниципального землевладения возникнуть крупным массивам бывших офицеров, либо военных, находящихся на службе, нет. Тем более о таких крупных новых поместьях, владельцы которых могли бы себе позволить в силу богатства и влияния патронировать по отношению к колонской округе. С другой стороны, справедливо подмечено, что в “De patrociniis” не упоминается, “что генералы действительно становились собственниками защищаемых ими земель”[186]. И уж во всяком случае данные знаменитой речи Либания плохо стыкуются со сведениями архива Абиннея в плане нарастающего развития в IV в. военного патроната.

Столь же непросто обстоит дело и с упоминанием высшего офицерства в качестве предоставляющих патроцинии под 399 г.: “Мы определяем, чтобы тот, кто пытался предоставить патроцинии, какого бы он ни был достоинства: магистра ли обоих родов войск, либо комита, или из проконсулов, викариев, августалов, трибунов, или сословия куриалов, либо какого-то прочего достоинства…” (CTh. XI. 24. 4). Хотя военные и обладали определенными властными позициями, делавшими их защиту привлекательной для населения, отмечают специалисты, с другой стороны, “при чтении юридических источников не возникает впечатления, что использовавшийся военными патронат был тем, что доставляло правительству заботу. Офицеры, гражданские, чиновники, частные лица названы беспорядочно, без того, чтобы какая-то группа была пожалована особым вниманием”[187]. Трудно предполагать, чем было мотивировано это огульное предупреждение потенциальным патронам, но единичные случаи предоставления переименованными лицами патроциниев вряд ли можно оспаривать. Обращает на себя внимание в этом перечне отсутствие верхушки гражданской администрации империи, как если бы она никогда не была связана с патроциниями: префекта и комита Востока, магистра оффиций и прочих комитов консистория. Если же законодатель исходил из того, что присутствие их в окружении императора исключало для них возможность предоставления патроциниев, то это, очевидно, справедливо и для презентальных магистров. Строго говоря, подозревать в злоупотреблениях, связанных с патроциниями, из высших военных можно было бы только магистра Востока Модерата за заботу и защиту поместья Талассия (Lib. Ep. 1057). Можно ли считать этот случай примером типичного[188] патроната, нанесшего ущерб государству, или просто дружеской услугой Модерата, контекст письма Либания не позволяет ответить однозначно. С другой стороны, в Модерате вряд ли возможно видеть и того, названного ретором стратегом, офицера, к защите которого около 390 г. прибегли колоны Либания (Or. 47. 13). И последнее: на наш взгляд, указанный закон от 10 марта 399 г. не имел конкретного адресата из высших военных. Как показал Г. Альберт, в 399 г. Евтропий сосредоточил верховное командование армиями Восточной империи в своих руках, удалив всех магистров и оставив их посты вакантными[189]. Занимавший же должность магистра Востока в 396–398 гг. Симпликий (PLRE. II. 1013–1014), насколько это видно из содержания изданных на его имя законов (CTh. VI. 4. 29; VII. 7. 3; VIII. 5. 56), пользовался большим доверием правительства Евтропия. Анализ же запретительных и императивных предписаний должностным лицам в кодексе Феодосия показал не только их противоречивость, но также и то, что “государи так открыто заявляли об их законодательной недостаточности и недееспособности для прошлого, настоящего и будущего (!) и поднимали указание на эту слабость до, так сказать, служебной инструкции… Понятия как “абсолютность” и “непогрешимость”, не могли поэтому играть большую роль в законодательно-административной области для позднеримской императорской власти и идеологии”[190]. Во всем этом, как представляется, и кроется разгадка “ничейной” конституции от 10 марта 399 г.

И все же военный патронат был реальностью, учитывая хотя бы то, что закон 360 г. свидетельствует, что в Египте патроцинии представлялись дуксами (CTh. XI. 24. 1). О периодичности его и размахе можно лишь догадываться; при этом источники свидетельствуют о том, что шансы низшего состава офицерства в этом смысле были не велики.

Рост же состояний военной элиты, центральной и местной, в минимальной степени связывался с земельными имуществами, но в большей мере с вымогательствами, взятками, спекуляциями собственными привилегиями. Примечательно отсюда противопоставление языческой истриографией офицерам-стяжателям тех военных, которые обнаруживали презрение именно к деньгам: таковыми выведены Себастиан (Eunap. fr. 47), Баутон (Zos. IV. 33. 2), Промот (Zos. IV. 51. 3), Арбогаст (Zos. IV. 53. 1). А отсутствие крупных земельных имуществ у высших офицеров ранней Византии второй половины IV в. лишало их экономической возможности содержать собственные вооруженные свиты. В этой связи гораздо больше соответствует действительности тезис, что “на местном уровне, в городе или сельской округе таких провинций, как Египет и Сирия, наличествовала тенденция, что богатые гражданские имели больше влияния, чем военные. Процесс милитаризации провинциальной жизни не был завершен”[191].

Одним из главных последствий адрианопольской катастрофы, наряду с гибелью лучших походных сил Востока[192], стала практически полная смена военного руководства, что уже само по себе не позволяет говорить о едином, в плане преемственности, слое военной знати. Часть военачальников пала в битве, другая постепенно была отстранена Феодосием (Виктор, Юлий); из магистров Валента дольше всех на службе оставался Сатурнин. Военная катастрофа обернулась серьезными политическими последствиями для молодой ранневизантийской государственности: фактически распалась (частью вследствие гибели под Адрианополем, частью из-за деморализации) “восточная партия”, отстаивавшая реальную независимость Восточной империи от Западной. Валент, как известно, перед сражением оставил под защитой стен Адрианополя во главе с префектом (Востока Абургием? — PLRE. I. 5) свой походный консисторий (Amm. XXXI. 12.10).

Очевидно, первые месяцы после катастрофы они оставались там, не имея возможности влиять на военный ход событий в Константинополе или в Антиохии. Развал “конституционного совета” высших военных и гражданских чинов империи, дисбаланс властных структур, прямое вмешательство Запада в дела Востока стали прямым следствием изоляции остатков режима Валента. В самом деле, магистр Востока Юлий осенью 378 г. без согласования с кем-либо[193] отдал приказ об уничтожении готов в Малой Азии (Amm. XXXI. 16. 8); жена Валента Домника распорядилась вооружить еще недавно бунтовавший против ее мужа (Amm. XXXI. 11. 1) народ Константинополя (Soz. VII. 1. 2; Socr. V. 1); Грациан вмешался посредством посылки своего магистра войск Сапора в дела антиохийской церкви (PLRE. I. 803). Но самым серьезным последствием адрианопольской катастрофы для ранневизантийской государственности стало прямое назначение нового августа Востока Грацианом, что означало отстранение прежде правящих восточноримских кругов (так и не сумевших оправиться от деморализации и неразберихи в течение пяти месяцев после гибели Валента) от выборов “своего” императора. Отсюда новый император прибыл на Восток независимым и полновластным хозяином, принеся с собой собственное видение решения проблем, беспрепятственно сменив курс в религиозной федератской, внешней и персональной политике, формируя императорскую верхушку по своему усмотрению. Эту новую имперскую гражданскую и военную элиту, вследствие ее сильной ориентации на императора и игнорирования ряда восточноримских политических традиций, мы предлагаем называть феодосианцами.

В сфере военной администрации новыми людьми для Восточной империи стали Рихомер, Арбогаст, офицеры франкского происхождения, посланные Грацианом на помощь Валенту и Феодосию (Zos. IV. 33). Думается, что их заметное положение в военном аппарате в первые годы правления Феодосия было обусловлено следующими обстоятельствами: они, видимо, не были причастны к интригам против Феодосия-старшего[194] и, главное, были представителями западноримской военной знати, из среды которой вышел новый август Востока. Не вступая в дискуссию “за” или против реального существования при Феодосии властной группы из испанцев, на наш взгляд вполне правомерно говорить, что в военном окружении императора лидировали выходцы из западноримской военной знати в целом, но не испанской ее ветви[195]. Для Византии же все они были западными римлянами, олицетворением политической практики западного двора, хотя с прибытием на Восток они и оторвались фактически от своих корней и на время превратились в ранневизантийскую военную элиту, в какой-то мере деформировав прежнюю модель.

Но феодосианская военная знать, как собственно и гражданская, не состояла исключительно из западных римлян: император умел подбирать и талантливых офицеров восточного происхождения. Так, когда после заключения мира с готами в 382 г. Сатурнин сложил свои полномочия, новыми магистрами, видимо, вскоре[196] были назначены Тимасий и Промот. Оба служили при Валенте командирами небольших подразделений походной армии[197] и, вероятно, при Феодосии принимали участие в ликвидации военных последствий адрианопольского кризиса[198]. Не исключено, что Тимасию при таком быстром, совершенно невероятном при Валенте продвижении по службе помогли родственные связи, поскольку, как считается, он мог быть родственником императрицы Флаккиллы[199]. И, наоборот, Промот выдвинулся благодаря своим боевым заслугам. Во всяком случае, в 391 г., после ссоры обоих магистров с влиятельным Руфином, Тимасий остался при дворе, Промот переведен во Фракию, где погиб (Zos. IV. 51. 1–3). Если принять во внимание также факт, что Абундаций, назначенный магистром в 392 г., служил еще при Грациане и позже был в почете у Феодосия (Zoc. V. 10. 1), то, видимо, можно предположить, что Феодосий в кадровой политике, насколько это было возможно, отдавал предпочтение офицерам западноримского происхождения, либо служившим ранее в войсках Запада.

В новой военной элите определенное место занимали варвары, что было одним из негативных последствий адрианопольского кризиса. Но нероманизованные варвары-магистры недолго занимали свои посты (Модарес, Бутерих), и в целом Феодосий, видимо, стремился не допускать их к вершинам военной иерархии[200].

В отношении восточного магистерия, думается, император пошел на компромисс, продиктованный здравым смыслом. Хотя и здесь как будто не видно военных, тесно связанных с предыдущим правлением, но, с другой стороны, ни один из офицеров западноримского происхождения не стал при Феодосии магистром Востока (Хеллебих, Модерат, Аддей). Западный римлянин на этом сложном посту с неизбежностью столкнулся бы с массой непонятных ему традиций, проблем, вплоть до открытых проявлений оппозиционности. Однако все указанные магистры Востока не были просто нейтрально настроенными профессионалами, они были феодосианцами. В этой связи примечательно, что после смерти Феодосия, в пору изгнания феодосианцев с высших постов военной администрации, параллельно со ссылкой Тимасия (Zos. V. 8. 3–9) и Абундация (Zos. V. 10. был лишен магистерия также Аддей, замененный уроженцем Пентаполя Симпликием (PLRE. II. 1013).

В начале 383 г. в Британии произошла узурпация Максима, событие, прямо затронувшее всю политику, том числе и персональную, Феодосия I. После гибели Грациана Феодосий стал нуждаться в сильном федератском корпусе, а после обострения отношений с Максимом стал готовиться к войне с Западом. Причем, по нашему мнению в своем отношении к будущему Западной империи Феодосий руководствовался идеей воссоединения обеих империй под своей эгидой. Этот курс, для реализации которого императором бросались восточноримские ресурсы, мы предлагаем называть политическим универсализмом[201].

В ходе подготовки к войне с Максимом Феодосий не только ужесточил налоговое бремя, требуя адэрации повинностей (Lib. Or. XIX. 25; CTh. VIII. 4. 17),[202] но и столкнулся с открытым проявлением недовольства со стороны населения восточных провинций, апогеем которой стал антиохийский “мятеж статуй”. Поэтому, нуждаясь прочном тыле, он подыскивал кандидатуру на пост префекта Востока из лиц восточноримского происхождения, которая, по мысли императора, стала бы символом единения граждан, управляя во время его отсутствия. После долгих колебаний Феодосий остановился на ликийце Татиане, служившем еще при Констанции II и бывшем при Валенте комитом священных щедрот, но после 380 г. не занимавшим никаких должностей (PLRE. I. 878). В ряду префектов Востока при Феодосии он один был представителем гражданской администрации прежних правлений; все прочие были уроженцами и выходцами из Западной империи: Неотерий, Флор, Постумиан, Кинегий, Руфин (PLRE. I. sub nn.)[203]. Префектом Константинополя император сделал Прокула, сына Татиана, издавна сотрудничавшего с феодосианским режимом и хорошо зарекомендовавшего себя во время “мятежа статуй” (PLRE. I. 746–747). Не исключено, что в Прокуле Феодосий надеялся иметь противовес в случае нелояльных действий Татиана. Однако события, произошедшие в период отсутствия императора в Константинополе, обманули ожидания Феодосия. Именно в период вынужденных для Феодосия компромиссов (388–391 гг.) постепенно вырабатывается вновь стиль независимой восточноримской, антифеодосианской по духу, политики. Татиан и Прокул правили, опираясь на своего рода factio из земляков, мало заботясь о том, понравятся ли их действия отсутствующему императору. Прокул ввел новый порядок распределения анноны среди схолариев Константинополя (CTh. XIV. 17.10). Татиан без какого-либо разрешения учредил ряд новых налогов и повинностей для городского плебса и предпринял ряд антиклерикальных мер (CTh. XII. 1. 131; XI. 1. 23; XVI. 2. 27; 28; IX. 40. 15; XVI. 3. 1). Самостоятельность его дошла вплоть до несанкционированных Феодосием проскрипций (CTh. IX. 42. 12; 13). Правление Татиана было восторженно воспринято Либанием, подчеркнувшем, что антиохийская курия наконец вздохнула свободно (Lib. Ер. 840). Татиан быстро сошелся с остатками режима Валента: например, известное влияние на него оказывал бывший префект Востока Абургий (Lib. Ер. 906; 960).

Возвращение Феодосия из Италии означало начало реакции на возродившуюся “восточную партию”. Со своих постов постепенно были удалены Татиан и Прокул, причем последний был вскоре казнен (Eunap. fr. 59); со службы изгонялись ликийцы — земляки Татиана (CTh. IX. 38.9)[204]. Законы Татиана были отменены (CTh. X. 22. 3). Заметно стремление феодосианцев не выпускать из-под своего контроля пост магистра оффиций: вслед за Кесарием и Руфином магистром оффиций в 394–395 гг. был Марцелл креатура Руфина; Аврелиан же был смещен с этого поста вслед за устранением Татиана, не пробыв на нем и полугода[205]. Наиболее серьезной особенностью феодосианской реакции после 391 г. стало то, что на важнейших административных постах появились галлы, прибывшие с Феодосием[206]. Несомненно, это не могло не вызвать озлобления знати восточных провинций, столь грубо отстраненной от власти; можно сказать, что причины будущего социально-политического кризиса 395–400 гг. были, тем самым, лишь углублены.

Очевидно, от политики непринятия Феодосием восточной знати (внешне это выразилось даже в том, что император не посещал восточных провинций[207]) выиграл, прежде всего, Константинополь, все больше приобретавший черты подлинной столицы империи. И именно в Константинополе бóльшая часть высших офицеров-феодосианцев приобретала имущества[208], что, в свою очередь, при наличии в нем гвардии вряд ли было совместимо с возможностью содержания ими частных вооруженных свит. Неприятие знати восточных провинций Феодосием отразилось и на военной верхушке; оторвавшись от Запада, на Востоке она не приобрела прочных социальных связей, что вело к ее замкнутости и, с другой стороны, неприятию ее муниципальной аристократией ранней Византии. Фактически только смерть какого-либо магистра открывала в военной элите вакансию, заместить которую уроженцы восточных провинций тем не менее не могли. Таким образом, причиной длительной несменяемости (а, следовательно, и деформации магистратской модели) высшего военного руководства при Феодосии, как и при Валенте, были, прежде всего, политические факторы, что также вело к дефициту командного резерва, проявившемуся в 396–399 гг.

Отсюда неудивительно, что от происходящих в начале 90-х гг. IV в. перемен в государственном аппарате почти полностью в стороне остались военные: только на место погибшего Промота стал Стилихон, ушедший вскоре на Запад. Фактически в 395 г. военная элита ранней Византии была представлена Абунданцием, Тимасием, Аддеем, смещение которых Евтропием, наряду с кратковременным возвышением и падением Гайны и Фравитты, привело к полному обновлению военного руководства. Следовательно, 86 ни о какой наследственности и преемственности военной элиты IV и V вв. говорить не приходится. Известно, что детей имели Тимасий и Промот (Zos. V. 9; 3. 1), но их не видно в офицерском корпусе Аркадия или Феодосия II. Кроме Стилихона, никто из крупных военачальников не установил прямых родственных связей с правящей династией, т. е. с этой позиции они вряд ли обладали влиянием на императора. С другой стороны, брак Стилихона с Сереной не стал гарантией его стремительной военной карьеры[209], которая по срокам аналогична карьерам других магистров. Примечательно, что до назначения Стилихона магистром источники почти ничего не сообщают о нем и тем более о его влиянии при дворе; даже Клавдиан смог посвятить этому периоду жизни Стилихона лишь несколько строк (Claud. Laus Ser. 190–193).

Однако именно при Феодосии социальное положение ранневизантийской военной элиты до известной степени упрочилось. Прежде всего, Феодосий повторил ранговый закон Валентиниана I об уравнении магистров войск с префектами претория и города (CTh. VI. 7. 2). Отсюда с неизбежностью встает вопрос о том, действовал ли реально этот закон при Валенте на территории Восточной империи: иначе не совсем ясно, зачем спустя восемь лет понадобилось его повторять. Не следует ли в этом случае говорить о копировании западноримской политической практики западноримскими военными, ощутившими необходимость правового закрепления своего социального статуса? Думается, что прямым следствием этого закона было дарование ряда привилегий магистрам, которых они не имели при двух предыдущих правлениях на Востоке: предоставление квартиры после отставки (CTh.VII. 8. 3), освобождение от munera sordida (CTh. XI. 16. 18), право пользования cursus publicus (CTh. VIII. 5. 44), участие в судебных процессах через представителя (CJ. II. 12. 25).

Очевидно, этим новации Феодосия по отношению к военному руководству ограничились. Серьезных изменений в административно-функциональной инфраструктуре магистров войск, которые давали бы им какие-то рычаги воздействия на выработку политики, не произошло. Мы в полной мере разделяем сомнения А. Демандта в правомерности трактовки сведений Зосима (Zos. IV. 27) об увеличении числа магистров Феодосием с двух до более чем пяти, в духе концепции всеобъемлющей реформы высшего командования[210]. Вряд ли прав Л. Варади, усматривающий во фразе Паката: “Тогда ты делишь свои войска натрое, вследствие чего и смущаешь возросшим страхом дерзость врага“ — подтверждение указанному месту Зосима, а, следовательно, отражение факта учреждения трех региональных и двух презентальных магистериев[211]. Думается, что здесь речь скорее идет о конкретном плане, тактике кампании 388 г. Отсюда довольно проблематичными выглядят выводы Д. Хоффманна об окончательном организационном вычленении презентальных армий, имевшем место, по мнению автора, в 388–391 гг., как следствие командной реформы Феодосия[212]. Ф. Пашу, комментируя это место Зосима и датируя его 379 г., отметил, что Зосим просто констатировал факт пропорционального увеличения расходов на содержание возросшего числа магистров, поэтому нет необходимости соотносить с данными Notitia Dignitatum двукратное напоминание Зосима об изменении количества армейских магистров с двух и “до более чем пяти”[213]. В этой связи мы хотели бы обратить внимание на следующее: сведения того же Зосима показывают, что назначение командующих в походах против Максима и Евгения было вполне традиционным и вовсе не говорит о создании презентальных армий, состоящих из обоих родов войск. В 388 г. Тимасий был поставлен во главе пехоты, а Промот — конницы (Zos. IV. 45. 2); в 393 г. командиром кавалерии сначала был Рихомер, затем Стилихон (Zos. IV, 55. 2–3), командиром пехоты Тимасий (Zos. IV. 57. 2–3). Ситуация с вычленением презентальных армий, соответственно, реформирование высшего военного командования прямо зависели от исхода кампании 393–394 гг. и последующего соперничества западного и восточного дворов. В свое время О. Зеек, анализируя оборонное положение Востока в тот момент, когда основные его силы были задействованы в походе против Евгения, отмечал его критичность: Аркадий не мог сколько-нибудь серьезно противодействовать варварским вторжениям именно в силу того, что Феодосий увел с собой основную массу походных войск[214]. По мнению А. Джонса, “Феодосий оставил после себя только магистра Востока и одного презентального магистра, и что три других командования были поспешно сымпровизированы”, отметив, однако, что только Евтропий “создал организацию военного командования, которую мы находим в Notitia”[215]. В другом месте А. Джонс предполагает, что Абунданций (который был одним из военачальников, не связанных с магистерием Востока, мог остаться в Константинополе) получил отставку с поста магистра уже в 393 г. для того, чтобы продолжить службу уже в консистории при Аркадии (PLRE. I. 5). Но в любом случае речь не может идти о наличии под столицей особых презентальных войск до 395 г.

Думается, что лишь после возвращения византийских войск с Запада создалась возможность расквартировать вокруг столицы особые части, подконтрольные презентальным магистрам. По всей видимости, первыми такими презентальными магистрами нового типа (имеющими собственные армии, а не являющимися верховными командующими пехоты или кавалерии, что по характеру их реальных полномочий сильно напоминало комитов августов эпохи принципата) стали Гайна и Лев, назначенные Евтропием командовать двумя походными группировками, дислоцированными по обе стороны Геллеспонта в 399 г. (Zos. V. 14. 1–2).

В связи с этими обстоятельствами встает вопрос о характере отряда, который охранял Руфина в 393–395 гг. Клавдиан называет его частно-клиентским (Claud. In Ruf. II. 76: armata clientum agmina privatis), стремясь создать впечатление, что официальные силы отвернулись от временщика. “Галльская хроника” сообщает: “Когда Руфин Босфоританец достиг вершины службы, он, не терпевший, чтобы ему предпочитали Стилихона, был убит им же после того, как гуннская стража, которой он поддерживался, была побеждена“ (MGH АА. Т. 9. 650. 34). Обычно в историографии это оценивалось как первый в ранневизантийской истории случай использования частной свиты из букеллариев высокопоставленным должностным лицом. У. Либешютц заметил недавно, что ставить этот пример в один ряд с букеллариатом крупных землевладельцев нельзя; Руфин просто обладал телохранителями как лицо, управляющее Востоком во время отсутствия императора.[216] На наш взгляд, это были не столько телохранители Руфина, сколько какой-то временный паллиатив охраны дворца и частично города, поскольку они ни словом не упомянуты Клавдианом при описании убийства Руфина (Ibid. II. 40). Руфин, видимо, не без санкции Феодосия или Аркадия сформировал этот отряд в чрезвычайных обстоятельствах ослабления центрального мобильного резерва империи, а это уже само по себе свидетельствует в пользу военно-государственного института, а не вооруженной свиты частного лица. Примечательно, что в создании этого отряда высшие военные никакой роли не сыграли.

В литературе издавна дискутируется вопрос о природе влияния Гайны на армию, с помощью которой он оказал сильное давление на правительство, добившись отставки Аврелиана. В последнее время наметилась тенденция (прежде всего, в работах Г. Алберта и У. Либешютца) объяснять этот феномен следующим образом: армия Гайны состояла из федератов, навербованных не на основе договоров племен с империей, но принятых на службу лишь на неопределенный, но не на длительный срок, индивидуально. Учитывая слабую гарантию их возможности продолжать службу столь долго, сколько бы они хотели, складываются личные связи между полководцем и завербованными им федератами. На этой основе складывается протобукеллариат, либо даже “чистый” букеллариат.[217] Приглядимся, однако, внимательнее к карьере Гайны для того, чтобы определить, насколько указанная концепция соответствует действительности. Гайна начал службу простым солдатом (Soz. VIII, 4. 1), что подразумевает как его незнатность, так и отсутствие у него в начале карьеры отряда соплеменников. Сделав быструю карьеру благодаря личным качествам и заслугам, он в походе против Евгения был командиром федератов.[218] Подчиненность Алариха Гайне в этой кампании привела к трениям между ними[219] и, видимо, к разрыву с готской родовой знатью. Отсюда доверие у римлян и назначение Гайны на посты более высокие, чем представителей готской знати, оборачивалось для него восприятием его как предателя готских интересов у широких масс варварских федератов. Личный престиж Гайны, несомненно, упал еще больше, когда он вместе со Стилихоном воевал против мятежного Алариха, и это, наряду с известными потерями в контингентах под его командованием, сильно сократившимися в результате ухода основной массы федератов после смерти Феодосия, резко снизило для него возможности вербовки варваров в свои отряды. В источниках также нет свидетельств о предоставлении Стилихоном Гайне каких-либо субсидий для пополнения его сил. Да это бы противоречило и логике политики Стилихона, отправляющего по требованию Аркадия византийские войска в Константинополь. Поэтому практически невозможно говорить о большом числе варваров в византийских войсках накануне их возвращения домой. Если же остатки федератов после ухода основной массы их во главе с Аларихом в 394 г. в Иллирик и были в армии Стилихона-Гайны, то вовсе не прослеживается организационное вычленение их в так называемую “частную армию”. Зосим, описывая поход против Евгения, федератский корпус Гайны четко обозначает как τους δε συμμαχουντας. βαρβάρους υπό Γαίνη (Zos. IV. 57. 2), но, сообщая о возвращении восточноримских войск в Константинополь, свидетельствует лишь о регулярных οι στρατιώται, называя Гайну ήγεμών (Zos. V. 7. 4) 51. В этой связи нам представляется неприемлемой гипотеза Г. Алберта о том, что Гайна еще до убийства Руфина имел значительный отряд собственных Privatsoldaten[220].

В Константинополе после возвращения византийских войск Евтропий предпринял чистку военного руководства империи, избавляясь от феодосианцев: магистры Абунданций, Аддей, Тимасий смещались со своих постов и были отправлены в ссылку (Zos. V. 9–10). При этом евнух продемонстрировал свою ориентацию на остатки режима Валента тем, что по его инициативе судьями над Тимасием были назначены Сатурнин и родственник Валента Прокопий (Zos. V. 9. 2–3). Во имя предотвращения притязаний Стилихона на общее командование вооруженными силами Запада и Востока, Евтропий сосредоточил руководство восточноримскими войсками в своих руках[221]. В условиях столь явно выраженного антиуниверсализма Гайна, обладающий репутацией человека Стилихона, был отодвинут в тень и при назначениях на вакантные военные должности, на которые Евтропий поспешил выдвинуть хотя и неопытных, но своих людей. В течение трех лет в услугах Гайны не нуждались даже феодосианцы, сотрудничавшие в силу обстоятельств в то время (коллегиальная префектура Евтихиана-Кесария) с Евтропием, и уж тем более их противники. Следовательно, ни о каком росте частного, ни материального, ни военного, имущества Гайны говорить не приходится. Содержание отряда букеллариев, если можно себе представить наличие таковых у невлиятельного бывшего офицера, а ныне частного человека, не обладавшего крупным состоянием, для Гайны было бы просто не под силу[222]. В этой связи заслуживает особого внимания одно место у Зосима: “Гайна же, не удостоенный чина, приличествующего старшему стратегу (= магистру. — Е. Г.), был не в состоянии утолить дарами варварскую ненасытность. Больше же его терзало, что все деньги шли в дом Евтропия” (Zos. V. 13. 1). На наш взгляд, Зосим, описывая столетие спустя мятеж Гайны, пытался разрешить противоречие между незначительностью Гайны при Евтропии и его небывалой мощью спустя несколько месяцев с помощью литературных приемов: давнему замыслу Гайны захватить власть противодействовала извечная варварская алчность. Примечательно, что церковные авторы, знавшие эпос “Гайния”, вообще не упоминают о какой-нибудь частной свите Гайны и проблемах ее снабжения. И, наоборот, об активности Гайны по внедрению верных ему людей на командные должности презентальной армии (Socr. VI. 6: επιτηδείους των στρατιωτικών αριθμών; Soz. VIII., 4. 1: επιτηδείους συνταγματαρχας καί χιλίαρχους) они сообщают после (а не до, как у Г. Алберта) назначения его magister militum praesentalis, причем, как видим, речь идет об офицерах, а не о готских солдатах. Сообщение же обоих авторов (Socr. VI. 6; Soz. VIII. 4. 1) о приглашении Гайной целого народа, видимо, следует понимать как аллегорию (во многом порожденную использованием ими эпоса “Гайния”, с присущими этому жанру гиперболами) на объединение с гревтунгами Трибигильда. Гораздо реалистичнее в этой связи фраза Синезия, очевидца назначения Гайны магистром: “Человек, носящий звериные шкуры, командует имеющими хламиды” (De rengo 20). Следовательно, против правительства Аврелиана выступила под командованием Гайны регулярная римская армия и часть боеспособных подразделений гревтунгов Трибигильда, после того, как последний отъединился от Гайны. Цели обеих частей воинства Гайны, конечно, были разными. Мятежные гревтунги надеялись добиться от правительства перевода их из дедитициев в статус федератов[223]. Отсюда только на этой сиюминутной основе строились их отношения с Гайной, который их не только не навербовал в мирный период, но и не мог самостоятельно, как собственных букеллариев, содержать. Римская часть взбунтовавшейся армии с помощью умелой пропаганды, после разгрома бездарного презентального магистра Льва, представителя Евтропия, была сориентирована Гайной на остатки феодосианцев из числа гражданской знати[224].

Таким образом, в целом возникновение презентальных армий на первом этапе их существования увеличило шансы военных на вмешательство в процесс выработки политики. Но поскольку подобные возможности основывались на потенциальном использовании государственных вооруженных сил, то, несомненно, их реализация зависела от целого комплекса объективных и субъективных условий конкретной политической ситуации. С другой стороны, контроль над презентальными армиями с момента их создания превратился в серьезную политическую проблему для правительства ранней Византии.

Итак, существовала ли в ранней Византии 364–400 гг. военная знать как устойчивая социальная группа? Весь изученный материал скорее позволяет говорить об обратном. Как и в эпоху раннего домината, она продолжала оставаться высшей административной группой военной организации, не замкнутой и не наследственной по своему характеру, до создания презентальных армий практически лишенной рычагов воздействия на выработку политики государства. На ее состав, реальное место в государстве и политической системе в 364–400 гг. серьезное влияние оказывали политические факторы: своеобразие режимов Валента и Феодосия I, борьба универсалистской и антиуниверсалистской тенденций развития восточноримской государственности. Диаметральная противоположность режимов Валента и Феодосия I тем не менее привела к сходному результату в формировании имперской военной элиты: деформации магистратской модели вследствие резкого снижения степени ротации офицерства на постах армейских магистров; фактор личной преданности и зависимости императора от собственного окружения стал превалировать над общегосударственными интересами. Возникла опасная тенденция к превращению военной верхушки в неотъемлемую часть режима, что в условиях нестабильности вело к принятию ими независимых политических решений и даже к мятежам. Отсюда перед правительством встала проблема предотвращения роста политизации военных, что, в конечном итоге, означало борьбу за сохранение принципов конституции Константина I. На практике же предстояло воссоздать модель правительственного контроля за армией, разработанную при Констанции II.