Военная знать ранней Византии

ВОЕННАЯ ВЕРХУШКА РАННЕЙ ВИЗАНТИИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ V В

Кризис 395–400 гг. стал важным рубежом в политическом, административном и военном развитии ранней Византии, которая вступила в V в. со в значительной мере разбалансированным государственным механизмом. Появление новых военных и административных реалий вызвало неоднозначную реакцию на них у правящих кругов Константинополя и потребовало серьезных усилий по приведению их в соответствие с конституционными принципами. Думается, что наибольшее неприятие и настороженность по отношению к себе снискали презентальные армии, сформировавшиеся как государственный институт в 395–399 гг., поскольку вскоре после своего создания они “преподнесли себя” как одно из самых эффективных средств в борьбе за власть. На наш взгляд, вопрос, быть или не быть презентальным силам, отразился на судьбе Фравитты, победителя Гайны. Конечно, в ходе восстания Трибигильда и мятежа Гайны личный состав обеих презентальных армий значительно сократился. Гайна, ставший после гибели Льва во главе всех презентальных сил империи, был отбит Фравиттой при попытке переправиться через Геллеспонт войсками восточного магистерия. Не исключено, что, вслед за обретением Фравиттой ранга magister militum praesentalis[225], подразделения, принявшие участие в подавлении мятежа, также стали частью новой презентальной армии. Очевидно, в судьбе самого Фравитты главным было не то, что “после Гайны правящая группировка не доверяла любым авторитетным полководцам-готам”[226]. Интрига против Фравитты и его казнь (Eunap. fr. 85) произошли в обстановке всеобщей подозрительности и страха перед возможным повторением мятежа со стороны командующего презентальной армией, кто бы он ни был по происхождению. Достаточно оказалось того, что Фравитта, будучи презентальным магистром, открыто выступил по адресу одного из крупных антифеодосианцев комита священных щедрот Иоанна. Фравитта обвинял Иоанна в том, что именно он способствовал вражде между императорами (Аркадием и Гонорием), т. е. высказывался в категориях концепции политического универсализма. Не ясно, представлял ли Фравитта интересы какой-то группы или язвительно напомнил Иоанну о недавнем прошлом от своего имени, но это стоило Фравитте жизни.

Недоверие к презентальным силам в известной мере выявилось при отражении набегов исавров в 404 г.: Аврелиан просто не бросал их в бой, хотя ситуация, была серьезной. Согласно Зосиму (V. 25. 2), исавры еще раньше захватили область, охваченную некогда восстанием Трибигильда; возможно, они превратили Памфилию в свой плацдарм. Филосторгий (XI. 8) сообщает, что против исавров действовал гарнизон Кесарии Каппадокийской, т. е. правительство, видимо, вначале надеялось обойтись только местными силами, не отправляя презентальных войск, поскольку это напоминало бы о сходных обстоятельствах начала мятежа Гайны. Арбазакий, которого Зосим (V. 25. 2) назвал стратегом, был отправлен позже, когда стало очевидным, что только местными силами исавров выбить не удастся. А. Демандт осторожно заметил о нем: “После кончины Фравитты известен еще только один офицер, который мог бы стать магистром армии”[227]. Д. Мартиндейл полагает, что Арбазакий был военным комитом (PLRE. II. 127). Вследствие нечеткости терминологии Зосима[228], Арбазакия можно считать также и вакантным магистром, но, во всяком случае, не командующим презентальной армией.

Все эти факты, наряду с практически полным отсутствием информации о magistri praesentales после казни Фравитты, приводят к мысли о том, что, вероятно, в 401–408 гг. должности придворных магистров не замещались, а командующим презентальными армиями (скорее, даже только одной) был непосредственно сам император. В этом не было ничего неожиданного, поскольку незадолго перед тем, Евтропий также сконцентрировал в своих руках командование презентальными силами (396–399 гг.)[229]. Иными словами, от идеи о целесообразности существования вокруг столицы презентальных армий правительство не отказалось.

Более того, по мнению Ж. Дагрона, “своей военной политикой императоры IV и V веков, таким образом, ремоделировали империю вокруг Константинополя[230]. У. Кэги, размышляя о причинах снижения роли армии в политической жизни Византии в V в., считает самым важным в этом “фактическую неприступность местоположения и обороны Константинополя”, защищавших его от мятежей полевой армии[231]. Думается, что последний тезис не совсем точен, поскольку в ходе мятежа Виталиана столицу не спасло удачное географическое расположение. Основным в официальной военной политике, на наш взгляд, было все же восстановление, а также дальнейшее совершенствование прежней системы правительственного контроля над кадрами армии, зависевшее от многих обстоятельств.

Складывается впечатление, что Аркадий и его советники в 401–408 гг. воздерживались от всяких административных экспериментов в отношении армейского командования, что помимо субъективных факторов имело известные объективные основания: пережившая в конце IV в. ряд крупных войн и мятежей ранневизантийская военная организация была ослаблена и нуждалась в восстановлении ее прежнего количественного уровня. Заметно, что правительство было озабочено формированием новых армейских подразделений. Так, в 396 г. были изданы один за другим два закона на имя презида Фригии и викария Азианы об ужесточении протостасии (CTh. XI. 23. 3–4). Малала счел необходимым специально выделить, что “тот же Аркадий создал собственный легион (αριθμόν), который назвал Аркадиаками” (Malala. 349). Все эти факторы отразились на реальном, ослабленном по сравнению с эпохой Феодосия I положении военной знати ранней Византии. Учитывая, что после 401 г., в связи с уходом Алариха и борьбой за Иллирик с Западом, Византия долго не восстанавливала иллирийский магистерий, а фракийский при Аркадии не существовал[232], следует признать, что в 401–408 гг. военная верхушка была фактически представлена лишь магистрами Востока. О них для этого периода также имеется крайне противоречивая информация. Так, преемником Фравитты в должности магистра Востока А. Демандт считает Пульхра, о котором, кроме имени, ничего не известно: ему адресован закон (CJ. XII. 33. 3), содержание которого, исходя из текста, не дает возможности определить, западный он или восточный. Согласно А. Демандту, при Стилихоне вряд ли мог быть издан любой закон на имя какого-либо западного магистра[233]. Однако в свое время еще Г. Халоандер, Я. Куяций и Л. Руссар авторство этого закона приписывали не Аркадию, а Диоклетиану и Максимиану, мотивируя тем, что Пульхр не известен по другим источникам[234]. Это мнение выдающихся правоведов заслуживает внимания; правда, мы предложили бы иной метод атрибуции. Указанную конституцию на имя Пульхра необходимо сравнить с близкими ей по содержанию конституциями времени Аркадия с одной стороны, и Диоклетиана и Максимиана — с другой. Предписание Пульхру наблюдать за тем, чтобы в армию не набирались против своего желания колоны (CJ. XII. 33. 3), явно противоречит законам Аркадия об ужесточении протостасии (CTh. XI. 23. 3–4), и, наоборот, аналогично следующим правилам конскрипции Диоклетиана и Максимиана: “Если тот, кто был вместе с отцом призван к бремени протостасии, ныне находится под отеческой властью, пусть освобождается от обязанностей этого рода, поскольку кажется несправедливым, чтобы из одной и той же фамилии и дома двое прикреплялись к тем повинностям. Тех же, о которых известно, что они были освобождены от отеческой власти, а также вышли из фамилии, ты должен без промедления удерживать” (CJ. X. 62. 3). Тем более малоправдоподобно, чтобы префекты Востока после мятежа Гайны и в обстановке подозрительности по отношению к высшим военным позволили бы узурпацию магистрами армии части своих компетенций, поскольку, как правило, контроль над конскрипцией в поздней античности осуществлялся гражданской администрацией (CTh. VI. 4. 21.; VII. 13).

В качестве преемника Пульхра А. Демандт безоговорочно признает некоего Валентина[235], и колеблется, вслед за В. Энсслиным, Д. Мартиндейл (PLRE II. 1139–1140). Любопытно, что сведения о его участии в исаврийской войне приводит только Палладий (Migne. PG. XLVII. 55), совершенно не сообщая ничего об Арбазакии, и, наоборот, наши основные источники — Зосим, Сократ, Созомен — молчат о Валентине. Может быть, назначение Валентина последовало вслед за разгромом исавров Арбазакием и отозванием последнего в столицу по обвинению во взяточничестве и грабежах?

А. Демандт столь же безоговорочно признает имеющиеся свидетельства о магистре Востока начала V в. Иордане[236];

Д. Мартиндейл выражает серьезное сомнение. Из сообщения Константина Порфирогенета (De them. I. Р. 61) известно что в императорском вестиарии была серебряная чаша с надписью: “Иордана стратилата Востока и прочих народов под Малой Азией”; хозяин чаши был стратилатом при Аркадии и был отмечен достоинством патрикия. Одна формула — micra Asia — не засвидетельствована ранее VII в. и потому Д. Мартиндейл предполагает индентификацию Иорданом, магистром Востока 466–469 гг. (PLRE. II. 619–620). К этим крайне скудным и противоречивым сведениям о ранневизантийской военной верхушке 401–408 гг. можно добавить также, что в этот период не было издано ни одного закона на имя магистров.

Таким образом, вряд ли можно говорить о том, что военная верхушка в последние годы правления Аркадия обладала политическим влиянием, будучи сама сокращенной до возможного минимума. Весьма примечательно в этой связи, что, принимая опекунство над Феодосием II Ездигерд подозревал в злокозненности по отношению к императору только сенат (Proc. BP. I. 2); ни об одном из военачальников речь не шла и, тем самым, им как бы отказывалось в реальной мощи и политическом влиянии. С другой стороны, ослабление в 401–408 гг. всех высших командных институтов плохо согласуется с традиционными концепциями антигерманистского курса в армейских кругах. Наконец, следует также заметить, что фамильных связей, позволивших бы влиять на выработку политики, между военной верхушкой и императором не сложилось. Хотя Аркадий и женился в результате удачной интриги Евтропия на дочери умершего на Западе магистра Баутона, скорее повысились шансы влиять на императора у евнуха, нежели у военных. Евдокия, после смерти отца, прибыла в Константинополь, где жила в доме у одного из сыновей магистра армии Промота (PLRE. II. 410) после гибели последнего; сыновья Промота, насколько это видно по источникам, не сделали военной карьеры. Поэтому в целом нет оснований говорить о какой-либо преемственности военной элиты Аркадия и Феодосия II.

Усиление значения Константинополя в империи, притязания Равенны на восточный Иллирик, варварские набеги на Балканах, мир на восточных границах привели к известной реконструкции оборонной стратегии Византии: большие средства были брошены на укрепление северных рубежей и подступов к столице. Реализацией этой новой оборонной программы занялось уже после смерти Аркадия правительство Анфимия. Восстанавливались укрепления, дороги и дунайская флотилия (CTh. VII. 17. 1). Представляется, что рост численности войск всех категорий в балканском регионе, расширение военной инфраструктуры, усложнение проблем армейского администрирования стали реальными предпосылками превращения прежней фракийской comitiva в ранг magisterium, впервые засвидетельствованного в 412 г. (CTh. VII. 17. 1). В какой-то мере, этому способствовала и изменившаяся после смерти Аркадия политическая ситуация. Правительство Анфимия отказалось от дальнейшей бесперспективной эскалации нагнетания напряженности между разными группами правящей элиты и столичной знати, выступив с программой их примирения, о чем свидетельствует положительная оценка его деятельности практически всеми источниками[237]. Ближайшим итогом такой политики, ориентированной не на “партийные”, а на государственные интересы, стало восстановление рангов magistri praesentales. Конечно, это можнo было бы считать естественным актом, последовавшим за смертью Аркадия при малолетстве Феодосия II. Однако Анфимий не пошел по пути Евтропия, сконцентрировавшего в своих руках командование презентальными силами, что только повысило бы уровень нестабильности и подозрительности в столице и в империи. Децентрализация высшего армейского командования была проведена Анфимием с установкой на то, чтобы не нарушать сложившегося хрупкого равновесия между разными правящими кругами: на презентальных должностях в 409 г. зафиксированы персы Варан и Арсак (Marc. Com. a. 409), мало известные в Константинополе и практически не связанные с противоборствующими группировками. Варан, кроме того, был, видимо, приглашен с Запада[238], где после гибели Стилихона он был магистром пехоты (Zos. V. 36. 3), вскоре замененный Турпилионом (Zos. V. 48. 1). Если верить, что у него было феодосианское прошлое (какая-то должность при дворе — RLRE. II. 1149), то нельзя ли в его назначении, а также его консулате 410 г. (CLRE. 335) усматривать дружеский жест Анфимия по отношению к остаткам прежнего режима?

Остальные высшие военные посты при Анфимии занимали римляне. Магистром Востока в 412 г. был Лупиан, которому адресован рескрипт на достаточно традиционную тему о недопущении куриалов в officia (CTh. XII. 1. 175). Преемником его в 414–415 гг. был Ипатий, вся информация о котором также сводится к адресам двух законов. В одном из них магистру Востока предлагается взять на себя решение гражданских и уголовных дел, касающихся apparitores его канцелярии (CTh. I. 7. 4); второй обращает внимание Ипатия на рецидивы совместных махинаций скриниариев и актуариев с анноной и требует пресечь это зло (CTh. VIII. 1. 15). Первым фракийским магистром именно при Анфимии засвидетельствован некий Константин (CTh. VII. 17. 1), с именем которого связана серьезная реорганизация дунайского флота на лимесах Мезии и Скифии. В 414 г., очевидно, за успешную реализацию оборонной программы правительства на Балканах Константин был пожалован консулатом (CLRE. 363). Интересны те места в CTh. VII. 17. 1, где правительство грозит штрафом дуксам и их канцеляриям в случае срыва строительства новых кораблей для дунайского флота. Думается, эти угрозы до известной степени отразили слабость аппарата недавно созданного фракийского магистерия и, наоборот, силу дуксов Мезии и Скифии, в распоряжении которых в приграничных провинциях были серьезные материальные и людские ресурсы, вкупе с ослаблением правительственного контроля за ними из-за недавних набегов Ульдиса, гуннов и скиров. Если сравнить эти места с формулировкой закон 413 г. (CTh. VI. 14. 3): “…мы приравниваем к дуксам, которые управляют в прочих провинциях, кроме Египта и Понтики, и тех, кто принял на себя для исполнения обязанности сиятельных мужей магистров войск”, то напрашивается вывод о том, что правительство Анфимия целенаправленно укрепляло административные позиции региональных магистериев. Не исключено при этом, что на местах существовали определенные трения между разными уровнями военной бюрократии. Оба закона в целом, на наш взгляд, зафиксировали как усиление реальной власти дуксов в первой половине V в., так и попытку Анфимия ее ослабить. Таким образом, политика правительства Анфимия по отношению к высшему военному руководству империи объективно была направлена как на восстановление, так и на усиление высших армейских командных институтов.

На достигнутых Анфимием результатах в персональной армейской политике основывался новый этап административных новаций в военной организации, проводившихся уже пришедшей к власти группировкой Пульхерии. Прежде всего, на постах magistri praesentales появились римляне Флоренций и Саприкий, о которых также практически ничего не известно кроме того, что оба упомянуты в законе 415 г. Этим эдиктом у них изымалось право назначения 40 препозитов армии и передавалось scrinium memoriae (CTh. I. 8. 1). B 424 г. последовали еще два закона о передаче контроля над всеми должностями laterculum minus; praepositurae, tribunatus, praefecturae квестору дворца (CTh. I. 8. 2–3). Исследователи считают, что в конечном счете этот контроль перешел к магистру оффиций[239]. Причины этого явления А. Демандт усматривает в борьбе за влияние между магистрами войск и гражданскими чиновниками[240]. По мнению М. Клаусса, это удалось совершить всесильному магистру оффиций Гелиону ”в связи с антигерманистской реакцией на Востоке”[241]. Однако, думается, что для борьбы за самостоятельность при формировании военной бюрократии и средних командных кадров армейская верхушка была слишком слаба в 401–415 гг.[242], тем более, что долгое время Аркадий оставлял презентальные магистерии вакантными. С другой стороны, учитывая, что “разгерманизации” офицерского корпуса Восточной империи в первое десятилетие V в. просто не было[243], передача должностей laterculum minus квестору дворца обусловливалась другими причинами. На наш взгляд, этот процесс находился в прямой связи с: 1) восстановлением и даже увеличением (создание фракийского магистерия в 412 г.) походных сил империи; 2) необходимостью исправления деформаций административной модели Констанция II по контролю над средним командным составом[244], происшедших в последние годы правления Феодосия I и в период политического кризиса 395–400 гг. В самом деле, трудно представить, чтобы ведомство квестора дворца осуществляло свое право на назначение офицеров в ходе крупномасштабных войн, с их неизбежными потерями, Феодосия I с Максимом и Евгением. Гайна, например, без оглядки на квестора дворца своей властью осуществлял чинопроизводство в армии (Soz. VIII. 4. 1; Socr. VI. 6). В 393 г. Феодосий I был вынужден сделать следующий выговор магистру Востока Аддею: “Корректор провинции Августамники, конечно же, заслуживает по причине нанесенной дуксу обиды быть осужденным вместе со своим оффикием; однако эта часть судопроизводства не должна узурпироваться должностью твоего превосходительства, поскольку всегда расследование о находящемся на службе юдексе принадлежит сиятельной префектуре” (CTh I. 7. 2). И, наконец, последний из законов, реформирующий компетенции чинопроизводства среднего командного состава армии, кратко напоминает о конкретной эволюции административной модели Констанция II: “Отныне нашей милости угодно, чтобы все должности малого списка, которые, хотя, кажется, ранее были на попечении и заботе сиятельного мужа квестора, а затем же перешли либо все, либо половина под власть и распоряжение магистров войск были возвращены, восстановленным обычаем древнего времени, впредь к первоначальному состоянию” (CTh. I. 8. 3). Даже беглого взгляда на указанные законы достаточно для утверждения о том, что создание системы правительственного контроля над средним командным составом армии было поэтапным, причем на второй стадии он был распространен на все войска империи.

Назначение командиров армии ведомством квестора дворца не просто серьезно подрывало влияние военной элиты, но и ставило ее саму в значительной мере под контроль гражданской администрации. В какой-то мере также “попытка восточного правительства взять власть в гражданские руки находит отражение в консульских фастах” (CLRE. 5), поскольку консулат военным стал предоставляться, особенно после административных новаций 10–20-х гг. V в., только за персональные заслуги. Видимо, не следует сбрасывать со счета и также факторы, способствовавшие “деполитизации” армейской верхушки, как малолетство Феодосия II при отсутствии войн в 409–421 гг. Наличие последнего обстоятельства, на наш взгляд, объективно вело к консервации позднеантичных представлений о временном характере высших военных магистратур. Хотя в данном случае не исключена случайность, складывается впечатление, что в первой половине V в. стремились в нормальных условиях ограничить срок полномочий магистров войск пятью годами: Варан/Арсак — 409–414 гг.; Прокопий — 422 (? 423) — (?)427 гг.; Ардабур — 422–427 гг.; Φл. Дионисий — 428–433 гг.; Саприкий/Флоренций — 415–421 гг. Вся отлаженная система контроля за армейской верхушкой в условиях отсутствия войн и при регулярной сменяемости магистров и военных комитов, видимо, определила крайне скудное состояние информации о них в источниках, фиксировавших лишь какие-то неординарные, связанные с ними события, и сосредоточившихся, главным образом, на внутриполитической, в том числе церковной, борьбе. Например, после Ипатия (415–420 гг.) нам не известен для весьма продолжительного периода ни один магистр Востока, и достаточно проблематично признание этой должности за неким Максимином, о котором сообщается, что “на Востоке воины подняли мятеж и умертвили полководца (ductorem) своего по имени Максимин” (Marc. Com. a. 420). Сведения о всех прочих магистрах вообще отсутствуют на этот момент. На наш взгляд, такое реальное положение высших командных институтов в государстве противоречит, во всяком случае для времени правления Аркадия и Феодосия II, тезису о том, что “поскольку отсутствие восточноримских или византийских императоров на поле боя стало обычным, оно оставалось фундаментальным элементом, который определял природу внутреннего военного давления”[245].

С таким “багажом” ранневизантийская военная верхушка подошла к персидской войне 421–422 гг., к появлению в ее рядах варваров, к началу возвышения Аспаридов. Думается, что не изменение психологического антигерманистского климата и, как считают, устранение политических причин для назначения германцев магистрами[246], но военные факторы способствовали началу этого процесса. На службе империи в 400-х и 410-х гг. находилось, видимо, немало офицеров-варваров, иначе трудно объяснить внезапное появление магистров варварского происхождения в 420-х гг., что, в свою очередь, не согласуется с традиционной концепцией т. н. “разгерманизации” офицерского корпуса. Так, известно, что гот Плинта в 418 г. был комитом, подавляя мятеж в Палестине. Именно в награду за разгром мятежников он получил консулат в 419 г. вместе с рангом презентального магистра (PLRE. II. 892). Алан Ардабур до 421 г. также, очевидно, был комитом, назначенный после начала войны с персами, согласно Сократу (VII. 18. 20), стратегом. После победы над персами Феодосий II назначил его в награду презентальным магистром (PLRE. II. 137). Гот Ариовинд, по Малале (364), в 422 г. был комитом федератов, или, согласно Сократу (VII. 18. 25), έτερος των Ρωμαίων στρατηγός. Знаменитый Аспар, начавший военную службу с юности, около 424 г. обозначен как стратег (Ioann. Ant. fr. 195). То, что все эти офицеры-варвары выдвинулись в условиях ухудшения отношений с персами, противоречит мнению А. Джонса о том, что “фактически не было политических препятствий для назначения германских генералов во время последних тридцати лет правления Феодосия II, когда главными врагами империи были гунны, которых германцы имели причины ненавидеть столь же сильно, сколь и римляне”[247]. Однако, на наш взгляд, вряд ли межплеменные конфликты в варварском мире могли повлиять на кадровую политику империи уже в начале 420-х гг.[248] Например, в 423 г. в непосредственной близости от гуннов на должности магистра Иллирика или Фракии был не германец, но римлянин Македоний (CJ. III. 21. 2).

Восточный магистерий также чаще замещался римлянами. Так, в начале 420-х гг. стратилатом для войны с персами был назначен Прокопий (Socr. VII. 20). По Сидонию, после заключения мира в 422 г. он стал патрицием и магистром Востока (Carm. II. 89–93). Малала отметил, что в самом начале войны император “сделал стратилатом Востока патрикия Прокопия и послал его с экспедиционными силами (μετά έξπεδίτου) воевать” (Malala. 364). Несмотря на известную противоречивость данных источников, думается, что Прокопий был назначен главнокомандующим в войне с персами. Прокопий ранее не был засвидетельствован на военной службе и, следовательно, в его назначении можно видеть стремление гражданской верхушки не выпустить контроль над армией в течение войны, поставив во главе ее потомка одного из знатных восточноримских семейств (предком Прокопия был знаменитый узурпатор Прокопий, отпрыск Константиновой династии, а тестем — бывший префект Анфимий). То, что Малала особо подчеркивает отправку с Прокопием экспедиционных сил, наводит на мысль как об участии в войне с персами одной из двух презентальных армий, так и о вакантности одного из презентальных магистериев. Это подразумевает, что Плинта какое-то время не имел коллеги по magisterium praesentale. Видимо, это обстоятельство создало для младших современников иллюзию его могущества при дворе, к чему мы вернемся ниже.

После 424 г. Прокопий, очевидно, оставил военную службу, поскольку не встречается среди презентальных магистров, назначение на каковой пост было бы логическим следствием его карьеры. В этом плане его карьера вполне типична для 420–430-х гг., когда сложилось своеобразное размежевание по этническому признаку при замещении высших командных должностей: все магистры Востока были из римлян, почти все презентальные магистры — из варваров. Должность комита доместиков, одного из важнейших администраторов в ведомстве магистра оффиций, также занимали римляне. Некоторые из них (подчеркнем, что 104 это не закономерность), вне сомнения, пользовались при дворе большим влиянием, чем презентальные магистры. Так, Малала (352) сообщает об одном комите доместиков, который был отцом Паулина, друга детства императора и магистром оффиций в 430 г. Суммируя, необходимо отметить, что появление варваров на должностях презентальных магистров было подготовлено административными новациями 410–420-х гг., объективно принизившими значение этих постов в государстве по сравнению с региональными магистериями, управленческие функции которых были все же более широкими. На таких постах, во многом контролируемых гражданской администрацией, правительство предпочитало видеть тех из офицеров, которые обладали лучшим боевым опытом, вне зависимости от их происхождения. Офицеры-варвары, начинавшие службу в римской армии с низших рангов (как, например, Гайна), несомненно, были хорошими профессионалами, если они выслуживались до магистерских чинов.

Восточный магистерий также чаще замещался римлянами, Так, в начале 420-х гг. стратилатом для войны с персами был назначен Прокопий (Socr. VII. 20). По Сидонию, после заключения мира в 422 г. он стал патрицием и магистром Востока (Carm. II. 89–93). Малала отметил, что в самом начале войны император “сделал стратилатом Востока патрикия Прокопия и послал его с экспедиционными силами (μετά έξπεδίτου) воевать” (Malala. 364). Несмотря на известную противоречивость данных источников, думается, что Прокопий был назначен главнокомандующим в войне с персами. Прокопий ранее не был засвидетельствован на военной службе и, следовательно, в его назначении можно видеть стремление гражданской верхушки не выпустить контроль над армией в течение войны, поставив во главе ее потомка одного из знатных восточноримских семейств (предком Прокопия был знаменитый узурпатор Прокопий, отпрыск Константиновой династии, а тестем — бывший префект Анфимий). То, что Малала особо подчеркивает отправку с Прокопием экспедиционных сил, наводит на мысль как об участии в войне с персами одной из двух презентальных армий, так и о вакантности одного из презентальных магистериев. Это подразумевает, что Плинта какое-то время не имел коллеги по magisterium praesentale. Видимо, это обстоятельство создало для младших современников иллюзию его могущества при дворе, к чему мы вернемся ниже.

После 424 г. Прокопий, очевидно, оставил военную службу, поскольку не встречается среди презентальных магистров, назначение на каковой пост было бы логическим следствием его карьеры. В этом плане его карьера вполне типична для 420–430-х гг., когда сложилось своеобразное размежевание по этническому признаку при замещении высших командных должностей: все магистры Востока были из римлян, почти все презентальные магистры — из варваров. Должность комита доместиков, одного из важнейших администраторов в ведомстве магистра оффиций, также занимали римляне. Некоторые из них (подчеркнем, что 104 это не закономерность), вне сомнения, пользовались при дворе большим влиянием, чем презентальные магистры. Так, Малала (352) сообщает об одном комите доместиков, который был отцом Паулина, друга детства императора и магистром оффиций в 430 г. Суммируя, необходимо отметить, что появление варваров на должностях презентальных магистров было подготовлено административными новациями 410–420-х гг., объективно принизившими значение этих постов в государстве по сравнению с региональными магистериями, управленческие функции которых были все же более широкими. На таких постах, во многом контролируемых гражданской администрацией, правительство предпочитало видеть тех из офицеров, которые обладали лучшим боевым опытом, вне зависимости от их происхождения. Офицеры-варвары, начинавшие службу в римской армии с низших рангов (как, например, Гайна), несомненно, были хорошими профессионалами, если они выслуживались до магистерских чинов.

Данные источников позволяют сделать вывод и о том, что чинопроизводство офицеров-варваров в презентальные магистры было делом не только естественного “самотека”, но и сознательной установкой в персональной политике. В 420-х гг. в Византии складывается практика, когда большая часть презентальных войск под командованием магистров-варваров в силу изменившейся международной ситуации ориентируется в основном на реализацию внешнеполитических акций. Например, командующими византийскими войсками в кампании 424 г. были аланы Ардабур и Аспар и римлянин Кандидиан (Olymp. fr. 46); двое последних, видимо, были magistri vacantes. В походе участвовал и Гелион, причем, видимо, в качестве военачальника: “Гелион же, магистр и патрикий, захватил (καταλαβών) Рим (разрядка наша. — Ε. Γ.)… “ (Olymp. fr.46). Примечательно, что Ардабур и Гелион в одном году оставили службу. Хотя случайность в данном случае вероятна, однако складывается впечатление, что Ардабур был протеже Гелиона. Когда в 422 г. Гелион был послан в Месопотамию для заключения мира с персами (Socr. VII. 20. 2), он вряд ли мог не познакомиться лично с Ардабуром. После этого Ардабур назначается презентальным магистром. Представляется, что именно Гелион был автором политики использования офицеров-варваров (назначение Плинты, кстати, также падает на период его полномочий) на постах magistri praesentales. Могущественный Гелион в этом смысле смело возрождал принципы кадровой политики Феодосия I. Подконтрольные магистру оффиций служаки варварского происхождения были маловлиятельны при дворе уже в силу того, что они не были ни фамильно, ни политически свя–105 заны с какими-либо политическими силами в столице. Их авторитет при дворе, видимо, был прямо пропорционален воинским заслугам. На них также распространялся временный характер магистратуры магистров, особенно в относительно мирные периоды. Так, получив в 427 г. консулат, Ардабур исчезает из источников. Его преемником в ранге презентального магистра А. Демандт считает его сына Аспара[249]; Д. Мартиндейл полагает, что Аспар был только magister vacans (PLRE. II. 165).

Какое-либо политическое влияние магистров-варваров в 420–430-х гг. по источникам не прослеживается; за все время правления Феодосия II им был адресован лишь один закон (Nov. Theod. VII. 4). Именно они, главным образом, участвовали в походах и войнах Византии на Западе, в то время как их коллеги римского происхождения по региональным магистериям до определенной степени привлекались к исполнению внутриполитических акций. Например, Фл. Дионисий в 428 г. отправил в Персию посольство для урегулирования спорных дел в Армении; ему было поручено конвоирование Нестория к месту ссылки; он активно вмешивался в церковные дела на Кипре (PLRE. II. 365–366). Комит доместиков Фл. Кандидиан был представителем императора на Эфесском соборе (PLRE. II. 257). Думается, что не следует переоценивать и влияние Плинты, презентального магистра 419–(?) 438 гг., которое вряд ли было многим заметнее, чем у Аспаридов. Сообщение Созомена о том, что он δυνατότατος τότε των έν τοις βασιλέιοις γέγανοικ (VII. 17. 14), все-таки не согласуется с его неудачей утвердить на епископской кафедре Марцианополя своего претендента в 431 г. (PLRE. II. 893). Длительное пребывание Плинты на должности презентального магистра, думается, зависело как от реального места второй презентальной армии в военной организации, так и от конкретной военно-политической ситуации в Западном Средиземноморье в 420–430 гг. В то время как одно из презентальных войск (возможно, и часть второго, на что указывает применение вакантных магистериев)[250] отправилось в экспедицию, второе оставалось на охране Константинополя и столичного региона. Исходя из предполагаемого пятилетнего срока длительности компетенции магистров войск в первой половине V в., представляется, что полномочия Плинты (419–424 гг.) были продлены еще на один период (425–430 гг.) в связи с тем, что экспедиция Ардабура еще не вернулась из Италии, и еще раз — вследствие подготовки африканского похода 431 г., т. е. его третий подряд презентальный магистерий должен был приходиться на 430–435 гг. По нашему мнению, в этой связи можно трактовать на первый взгляд курьезную настойчивость Плинты стать официальным посланником империи у Руа. Он тайно отправил своего человека к Руа с целью убедить его просить императора, чтобы Плинта, а не другие римляне, вел переговоры с гуннами (Prisk. fr. 1). Может быть, таким способом, накануне отставки после очередного магистерия в 435 г., Плинта цеплялся за свой пост? В 430-х гг., когда упрочилась достаточно регулярная сменяемость высших дигнитариев вплоть до префектов Востока и магистров оффиций[251], затянувшиеся полномочия Плинты выглядели аномалией на этом фоне. Хотя в рассказе Приска вскользь упомянут и Фл. Дионисий, активно стремящимся к осуществлению этой цели выведен только Плинта, который чуть позже просил себе в качестве коллеги по посольству к гуннам квестора дворца Эпигена.

Примечательно, что к решению “гуннской проблемы” длительное время не привлекался Аспар, престиж которого при византийском дворе в какой-то мере пошатнулся из-за неудачи в Африке. В 434 г. он и Ареовинд были назначены ординарными консулами, но консулат Аспару был пожалован не Константинополем, а Равенной (CLRE. 403). В 434–441 гг. правительство имело постоянную возможность выбора между двумя магистрами — Аспаром и Ареовиндом — на пост командующего презентальной армией и умело этим пользовалось: после бесславного возвращения Аспара на Восток в 434 г. его войско передали Ареовинду и отметили последнего (видимо, еще и потому, что пятилетний срок полномочий Аспара истек — 428–433 гг.) презентальным рангом. Фиаско африканской экспедиции 441 г., проведение которой было поручено Ареовинду, привело к тому, что армию отдали Аспару. Эти должностные перемещения были в значительной мере облегчены тем, что к 440 г. сложилась гибкая система ordo dignitatum с ее четкой иерархией administrationes in actu positi, vacantes et absentes и honorarii praesentes et absentes (CJ. XII. 8. 2), которая позволяла всегда иметь под рукой готовый резерв кадров командования и гражданской администрации[252], “жонглировать” ими, не опасаясь дефицита в опытных управленцах и полководцах. Представляется, что количество vacantes не было жестко фиксированным и, наоборот, число in actu positi четко соотносилось с реальными административными структурами и имеющимися в наличии армиями, официально, регламентированными документами типа Notitia Dignitatum. В самом деле, нам известны magistri vacantes или vice praetorianae praefecturae (CJ. XII. 8. 2) без обозначения их региональной атрибуции, но нет сведений, например, о вакантных магистрах Востока или вакантных префектах Иллирика. В этой связи нам кажется весьма уязвимым тезис А. Демандта об одновременном существовании при Феодосии II трех и даже четырех in actu positi презентальных магистров[253]. Необходимость в magistri vacantes возникала, как правило, при подготовке и проведении крупных экспедиций, когда под их начало откомандировывались подразделения из различных походных группировок; главнокомандующим же назначался один из обладателей in actu positi официальных магистерских рангов, как это видно на примере африканской экспедиции 441 г., в которой войсками, кроме презентального магистра Ареовинда, командовали вакантные магистры (Theoph. AM 5941; Prosp. Tiro а. 441; CJ. XII. 8. 2). Фактически именно magistri in actu positi, но не vacantes, представляли собой военную элиту Византии в первой половине V в. Несомненно и то, что военная знать in actu positi, при наличии vacantes praesentes, не была замкнутой группой, но одновременно вполне контролируемой.

Аспар в 441 г. воевал в Малой Азии против кавказских гуннов, исавров и цанов, в то время как Анатолий — с персами и сарацинами (Marc. Com. a. 441). Не исключено, что после 434 г. и вплоть до смерти Феодосия II Аспар был magister vacans, поскольку ранг презентального магистра сохранялся за Ареовиндом[254]. То, что Аспар вообще не был отстранен от командования и находился в резерве, объясняется опасениями возобновления войны на два фронта.

Неудачи магистров-варваров и ухудшающиеся отношения с гуннами привели в конце 430-х – начале 440-х гг. к переменам в персональной политике: в центральном военном аппарате появляются римляне. Аполлоний сменил Плинту на посту презентального магистра; для переговоров с гуннами привлекался популярный магистр Востока Анатолий (Prisk. fr. 5; 8; 13), который, как полагают, неоднократно ранее выполнял дипломатические поручения[255]. Гуннская проблема в 40 гг. V в. быстро превращалась в один из больных внутриполитических вопросов Византии, тесно связанного с борьбой за власть в Константинополе. В противоречивый конфликт “за” или “против” политики умиротворения Аттилы так или иначе оказались вовлечены византийские армейские магистры. Выплаты ежегодного трибута варварам, как справедливо отмечается в новейшей литературе[256], не ложились тяжелым бременем на византийскую казну; отсюда Хрисафий, ради того, чтобы не нарушить сложившегося равновесия в столице, предпочитал откупаться от гуннов. Но в 447 г., видимо, под давлением враждебной группировки Пульхерии, он решился на вооруженный конфликт с Аттилой. Хрисафию нужен был в этой ситуации крупный успех, и потому он сознательно начал опираться на Аспаридов. Думается, что консулат пожалованный на 447 г. Ардабуру-младшему был своего рода авансом Аспару и Ареовинду за будущую победу. В 447 г. против Аттилы была выслана фактически половина походной армии империи: экспедиционная группировка магистра Фракии Арнегиска, презентальное войско Ареовинда, какие-то подразделения (возможно, часть второго презентального войска) под началом Аспара (Theoph. AM 5942). Сокрушительный разгром этой армии на реке Уте, гибель Арнегискла, бегство Аспара и Ареовинда, дезорганизация половины походных сил империи резко изменили политическую обстановку в Константинополе, хотя Хрисафий и устоял. Началось стремительное возвышение Фл. Зенона, приведшего с собой какой-то отряд исавров в столицу и вместе с Аполлонием оборонявшего столицу от авангардного отряда гуннов. Видимо, Зенон стал креатурой враждебных Хрисафию сил, требовавших продолжения войны с гуннами; к их альянсу примкнул и Аполлоний (Prisk. fr. 18). Более реалистично мыслящий магистр Востока Анатолий поддержал политику откупа от Аттилы: в очередное посольство к гуннам отправился он вместе с Номом, приверженцем Хрисафия (Prisk. fr. 10).

Как это ни парадоксально, но Аспариды выиграли от поражения 447 г. Вначале они, конечно же, впали в немилость у императора, о чем сообщило Аттиле посольство Максимина; но вкоре эта информация была оспорена Берихом, доверенным лицом Хрисафия (Prisk. fr. 8). Для евнуха разгром Аспаридов стал аргументом за продолжение политики умиротворения Аттилы и тайной дипломатии, а Аспар и Ареовинд были необходимы при дворе как живое воплощение правоты этого курса. Примечательно, что вражды и столкновений между Аспаридами и Зеноном не зафиксировано: для последнего они были просто неудачно воевавшими с гуннами полководцами, а не политическими противниками. Следовательно, представлять исавров, как это делает Э. Томпсон[257], силой, вытеснившей уже в 447 г. с якобы влиятельных позиций при дворе клан Аспаридов вряд ли правомерно. Как раз наоборот, удалить из столицы: ловким маневром в Антиохию Хрисафию удалось Зенона. На наш взгляд, в 448 г. Хрисафий добился предоставления презентального магистерия (Ареовинд, соответственно, был отставлен) Анатолию с переводом его в столицу; вакантный пост магистра Востока, вместе с консулатом на 448 г. (CLRE. 431), получил Зенон. Видимо, противоборствующая евнуху группировка провоцировала Зенона на высказывания против Хрисафия, что давало последнему возможность убеждать императора в наличии у исавра тиранических намерений (Prisk. fr. 12; 14). Аспар и Ареовинд, став, вероятно, частными лицами, превратились в пассивных участников политического конфликта при дворе, но не исчезли вообще со сцены.

Из всего вышеизложенного следует, что Аспариды вряд ли приняли сколько-нибудь серьезное участие в избрании Маркиана; не смогли они подать помощь и Хрисафию после смерти Феодосия II. Трудно поверить и в тезис Э. Томпсона о том, что избрание Маркиана было организованным Зеноном coup ďétat[258]. Магистры войск не могли сколько-нибудь серьезно опереться на вооруженную силу, поскольку процесс изъятия у армейской верхушки важнейших функций контроля над вооруженными силами продолжился в 430–440 гг. В 439 г. ликвидируются для всех солдат и младших офицеров привилегии по praescriptio fori (Nov. Theod. VII. 1–2), что в конечном счете подрывало авторитет и влияние военного руководства в армейских низах и канцеляриях магистериев. За магистрами привилегия военного суда сохранялись только в отношении 300 apparitores, как и право probatoria (Nov. Theod. VII. 4). Практически полностью под контроль гражданской администрации перешла пограничная армия: в 438 г. на имя префекта Востока Флоренция был издан запрет переводить limitanei в comitatenses (Nov. Theod. IV); fundi limitothrophi находилось в ведении comes rei privatae, префектов Востока (Nov. Theod. V); с 443 г. магистры оффиций становятся главными инспекторами пограничных войск (Nov. Theod. XXIV). В известной мере тем самым друг другу противопоставлялись как походные и пограничные силы, так и их командование. В этом смысле прав У. Кэги, что единодушия магистров войск по вопросам политики не существовало[259]. В такой ситуации двор мог себе позволить проведение любых акций против региональных магистров, не опасаясь возмущений и мятежей в армии. Так, в 441 г. по проискам Хрисафия был убит вандал Иоанн, магистр Фракии (Theoph. AM 5938); причины этого не ясны.

Как и другие магистры, Аспариды вряд ли имели собственные вооруженные частные свиты в 420–440 гг.; в источниках для времени правления Феодосия II они просто не зафиксированы. У Аспара, много лет бывшего magister vacans, видимо, не было возможности долгосрочного содержания собственного вооруженного отряда, даже принимая во внимание вероятность наличия у него средств из военной добычи. Неизвестно, была ли у него, как и у Плинты, земельная собственность. Владельцем поместий близ Кирр был Ареовинд (PLRE. II. 146), но и у него не засвидетельствована личная вооруженная свита. Думается, что возможность содержания таких отрядов зависела от разрешения правительства, а не от богатства магистров. Отсутствие частных букеллариев лишало клан Аспаридов, как и прочих магистров, возможности давления на правительство. Как будто бы эпатирующее поведение (вплоть до требования головы Хрисафия) мог себе позволить Зенон, опираясь на отряды земляков, приведенные им для обороны Константинополя (Prisk. fr. 8; 10). Однако, будучи принятыми на службу, эти отряды обретали официальный статус и, во всяком случае de iure, не могут считаться частными. Теоретически на них распространялось право гражданской администрации назначать командный состав. Если отношения верности между полководцем и солдатами в исаврийских отрядах и существовали, то они обусловливались племенными связями. Не зафиксированы частные букелларии и у магистров-римлян, хотя последние и обладали известным богатством. Например, Валентин был известен широкой благотворительностью (PLRE. II. 1140), а Анатолий имел какую-то недвижимость (PLRE. II. 86). Представляется, что в первой половине V в. правительство не пошло на разрешение частного букеллариата для высших военных.

Рассмотренный материал, таким образом, позволяет говорить об известной регенерации тенденции фамильного воспроизводства военной верхушки Византии в первой половине V в. Однако эта тенденция практически не прослеживается среди высших офицеров римского происхождения. То, что дети магистров варварского происхождения, наоборот, шли на военную службу (Аспар, Арматий, Ардабур-младший), объясняется реальным местом их родителей в государстве. Правящая элита империи, создавшая в первой половине V в. систему надежного контроля над военной организацией, предпочитала отбирать на “солдафонские” должности, малопрестижные с аристократической точки зрения, по преимуществу офицеров-варваров, не связанных с какими-либо политическими кругами. В условиях, когда они вынуждены были отрабатывать свои “оклады”, неудивительно, что у них не формировались родственные связи с византийской гражданской верхушкой и императорской фамилией. Вряд ли в этой связи следует абсолютизировать появление в ранней Византии в первой половине V в. “военных династий” консулов (CLRE. 6), так как достижение консулата магистрами-варварами находилось в прямой связи с достигнутыми ими победами и заслугами; иными словами, каждый (за единственным исключением — Ардабур-младший) консулат высших офицеров фактически был показателем персонального профессионализма. Возникновение наследственности службы у части военной верхушки не пугало правительство, поскольку она не дополнялась автоматически политическим влиянием, и даже не распространялась на возможность замещения именно тех постов, которые занимали некогда их родители. Отсюда субъективный фактор в карьерах детей магистров-варваров играл огромную роль, тем более, что гражданская служба, насколько это видно по источникам, либо их не привлекала, либо была для них недоступна, В целом, военная знать так и не стала в первой половине V в. стабильным элементом социальной структуры ранней Византии.