Военная знать ранней Византии

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Итак, в какой мере изученный материал соответствует имеющимся в историографии моделям позднеримской военной знати? Однозначный ответ может быть дан лишь на самые общие выводы, сформулированные в концепции А. Демандта. Наследственно-стабильного, замкнутого социального слоя, состоящего из породненных между собой магистров войск, императоров и варварских вождей в эпоху от Диоклетиана и до Юстиниана включительно, и особенно на территории ранней Византии в 364–565 гг., не существовало. И хотя нельзя сказать, что на протяжении этих трех столетий абсолютно недоказуем такой основополагающий, выработанный А. Демандтом, критерий, как монополизация в руках отдельных семей высших военных постов империи, все-таки следует отметить его спорадический, локальный, кратковременный и мотивированный конкретно-историческими ситуациями характер. Это обстоятельство не позволяет возвести случайные факты фамильной преемственности по службе даже в ранг тенденции, имманентно присущей позднеантичным социальным отношениям. Все подобные известные случаи не были результатом действовавшей социальной тенденции; они были вызваны к жизни сознательными политическими усилиями в сфере административного и конституционного устройства государства.

Следовательно, уже этот параметр не дает никаких оснований утверждать, что военная верхушка ранней Византии была знатью феодальной, раннефеодальной или феодализирующейся. Не прослеживаются у нее и другие фундаментальные признаки, свойственные аристократии феодального типа: высшее офицерство империи IV–VI вв. не было прослойкой крупных землевладельцев, которые могли бы содержать личные вооруженные свиты, не говоря уже об отрядах вассалов и клиентов. Весь рассмотренный материал, на наш взгляд, убедительно свидетельствует, что даже путь эволюции ранневизантийской армейской элиты в сторону феодализации был закрыт, поскольку все стадии ее существования, от зарождения и до упадка, были все еще связаны с условиями античной социальной системы. В самом деле, если длительный процесс генезиса феодальной военной знати на Западе протекал в условиях полного слома античного государства, а в Византии, начиная с середины VII в., при крайнем его ослаблении, то период второй половины III в. и обеих тетрархий, время зарождения позднеантичной военной аристократии, эпохой, близкой к коллапсу государственности и всей системы общественных отношений, все же назвать трудно. Кризис III в., конечно же, продемонстрировал несовершенства государственно-административной и военной организации принципата, серьезную разбалансированность их отдельных элементов, но он в той же мере выявил и необычайную жизнеспособность системы, нашедшей в себе силы для структурных модификаций “на марше”. Период активного поиска форм “ответа на кризис”, начавшийся задолго до того, как варварский натиск “выдохся” и империя перехватила стратегическую инициативу, четко обозначил первоочередные задачи стабилизации политической системы, к числу которых относилась противоречивая проблема одновременного резкого качественного улучшения оборонного потенциала и обеспечения его лояльности правительству. В процессе вынужденной “административной революции” III в. предстояло создать новый надежный механизм, обеспечивающий подчинение командования войск императору и предотвращающий узурпации. Резко возросшая в эпоху кризиса III в. политическая роль армии была на том этапе трудно совместима с кровнородственной легитимацией, поскольку последняя не учитывала властнополитических устремлений командующих войсками, зависящих больше от настроений населения своих регионов и легионов, чем от центрального правительства. Диоклетиану удалось на время снять это противоречие, создав цезарат нового типа, основывавшийся на политической адоптивации наиболее влиятельных и популярных в армии командиров, по сути дела, командующих региональными походными группировками, которая надеждой на будущий августат делала императорскую коллегию устойчивой. Добавившееся к этому сакральное и реальное породнение августов и цезарей привело к образованию специфического режима военных, военно-императорской правящей элиты. Учитывая, что тетрархи одновременно были командующими армиями, следует говорить о сознательном учреждении, но не о вытекающем из естественной эволюции социальной структуры и политической организации, Диоклетианом военной знати. Статус знатности она обрела из факта родства с правящим домом, частью которого она одновременно являлась. Однако кровавая история второй тетрархии отчетливо продемонстрировала тот факт, что принцип политической адоптивации жизнеспособен лишь на протяжении одного поколения, а далее, уже во втором поколений, вступает в противоречие с родственно-легитимными установками, находящими поддержку у военных и у гражданских слоев, которые были оттеснены от участия в государственной власти. Легитимный принцип утвердился на фоне полного искоренения диоклетиановой военной знати и серьезной реформы разделения военной и гражданской власти на высшем уровне имперского управления, превратившей при Константине I армейскую верхушку империи в административную группу, подконтрольную во многом гражданской элите; иными словами, он утвердился на фоне демонтажа военного режима. И если во всех прочих аспектах военных преобразований Константин всего лишь завершил дело Диоклетиана, то в отношении определения административного места и конституционной роли армейской верхушки в государстве их деятельность была диаметрально противоположной. В отличие от политического эксперимента Диоклетиана, в какой-то мере подводящего итог конфронтации столично-римского сенаторского правительства и провинциального населения, линия Константина, вводящая армию и ее командование в конституционные рамки, обладала исторической перспективой уже потому, что она укладывалась, с учетом всех происшедших изменений, в русло античных традиций государственности. Константин, превратив армейскую верхушку в позднеантичных магистратов-потестариев и в часть имперской служилой аристократии, тем самым, “запрограммировал” их дальнейшую эволюцию в четко определенных параметрах. Магистратское начало в модифицированной позднеантичной форме, заложенное в основу позднеримской и ранневизантийской военной служилой знати, предопределило ее историческое своеобразие.

Превратившись из распорядителей судеб государства, каковой она была в III в., в потестариев антично-магистратского типа, военная знать Поздней Римской империи была просто не в состоянии утвердить фамильное воспроизводство на административном, не говоря уже о политическом, уровне. И, наоборот, именно установка на преобразование высших армейских постов из экстраординарных командований в военные магистратуры, можно сказать, целенаправленная реакция против мятежных офицеров III в. и цезарей диоклетианова типа, вместо фамильной преемственности вела к высокой степени вертикальной мобильности при достижении этих должностей. В военной элите стали появляться и варвары, поскольку во многом офицерские карьеры зависели от личной храбрости и профессионализма. В числе критериев армейской кадровой политики императоров IV в., и особенно восточноримских, совершенно отсутствовали такие, как знатное происхождение претендентов на высшие военные посты, равно как и их богатство. И, наоборот, установка на магистратско-потестарные особенности в характере полномочий военной верхушки “подпитывала” сильную тенденцию к сохранению ее преимущественного существования за счет платы за службу и военной добычи, прямо пропорциональных личному профессионализму, а не происхождению и собственному землевладению, как при феодализме.

Последовательный отказ от системы тетрархии и ее рецидивов в пользу династизма привел в 50-х гг. IV в. к созданию региональных магистериев, территориальному и количественному увеличению военной верхушки империи. Соответственно, перед императорами вновь встала проблема создания надежного контроля за крупными региональными военачальниками. Она возникала еще раз в связи с учреждением презентальных сил и в конце концов была решена на основе передачи большого количества функций по снабжению армии и назначения среднего и младшего командного состава гражданским потестариям. В такой институционной форме, с вариацией числа магистериев, прямо зависевшего от количества походных армий, с изменяющимся время от времени объемом компетенций, военная элита ранней Византии, начиная с 364 г., просуществовала до начала завоеваний и административных реформ Юстиниана. Это, однако, не означает, что каких-либо изменений в ее реальном положении в государстве за этот период не произошло.

Прежде всего, вряд ли можно утверждать, что ранневизантийская военная верхушка, хотя и не обладавшая частными вооруженными свитами, не играла никакой роли в политической жизни. После реформ Константина I, учредивших региональные префектуры и магистерии, она стала одним из гарантов конституции и сохранения позднеантичной формы монархии, взаимно уравновешивая амбиции гражданской администрации. Ее значение выявилось уже в ходе кризиса 337 г. при отстаивании династийного принципа. В последующие периоды относительной внутриполитической стабильности империи политическая роль армейской элиты чаще всего была прямо пропорциональна объему их компетенций в государственном аппарате. Примечательно, что внешнеполитические ситуации, если они изначально не увязывались с базовыми конституционными принципами ранневизантийской внутренней стабильности, не оказывали заметного влияния на “прогрессирующий рост” значимости магистров армии. Хотя А. Джонс в свое время предполагал большее могущество западноримских военных, их “власть за троном”, по сравнению с восточноримскими, в более сложном внешнеполитическом положении Запада[422], думается, что это не так.

Например, на всем протяжении 40-х гг. IV в. противоборство Западной империи с варварами было неизмеримо более легким, чем войны с Ираном на Востоке, но тем не менее узурпация случилась при Константе, а не при Констанции II. Мятеж Гайны вспыхнул, когда Аларих направился на Запад. Аттила оказывал на Византию не меньшее давление и совершил на ее территорию больше набегов, чем на Западную империю, однако в Константинополе не появился свой Аэций. И, наоборот, заметное нарастание влияния Аспара протекало на фоне мира на всех византийских границах. Назвать Илла восточноримским Рицимером также было бы натяжкой. Наконец, ни один из византийских стратегов-автократоров, имея при себе армии, не предпринял попыток антиправительственных мятежей.

В самом общем смысле все это было связано с гораздо большей устойчивостью восточноримской экономики и социальной системы, по сравнению с западноримской, сообщавшими, соответственно, больший запас прочности ранневизантийской государственности. В значительной мере это вело к консервации позднеантичных начал институтов власти и на базе этого к отсутствию, либо слабой их выраженности, традиций у военной элиты ранней Византии к достижению своих целей при помощи мятежей. Гораздо большая зависимость армейской верхушки от гражданской администрации в ранней Византии, чем на позднеримском Западе, вела к долголетней выработке у нее привычки следовать в периоды внутриполитической нестабильности за гражданскими дигнитариями. Это касалось непростых моментов пересечения династий, когда высшим офицерам предоставлялось лишь подобрать кандидата на императорскую власть по заранее заданным параметрам. Даже во время серьезных конфликтов, которые в той или иной мере обусловливались политическим универсализмом — попытками использовать ресурсы Византии в целях интеграции Запада — армейские магистры не представляли собой, как это видно на примере Гайны и Аспара, независимой силы, лишь в собственных интересах давящей на правительство; за военачальниками стояли разные группы столичной гражданской элиты.

Пожалуй, лишь дважды в ранневизантийской истории военная элита выступила против правительства в качестве ведущей силы, преследующей свои собственные интересы. Речь идет о борьбе наследников Льва I при Зеноне и вражде между исаврийскими кланами, вожди которых в силу сиюминутных действий противоборствующих сторон оказались на вершине ранневизантийской пирамиды власти. В первом случае отчетливо проявились опасные для устойчивости государства последствия деформации принципов комплектования высших эшелонов имперской администрации, сложившихся в результате реформ Константина I: родственники императора, обладавшие легитимными правами на престол, не должны были занимать ключевых постов в империи. В какой-то мере близок к этому объяснению и “исаврийский эпизод” ранневизантийской истории. Эскалация розни исаврийских носителей армейских магистерских рангов началась, когда они “по-родственному” попытались помыкать императором, быстро потерпев политическое и военное поражение. Однако оба эти случая вынужденной фамильной политики продемонстрировали то, что объективные условия для ее применения в военной организации в 60–70 гг. V в. еще не созрели.

Но апробированная в качестве нового принципа комплектования армейской верхушки в кризисные периоды при Льве I и Зеноне фамильная политика продемонстрировала свои серьезные возможности в качестве средства борьбы за власть. Не в той мере, как Лев I, но к фамильной политике все-таки изредка прибегали Анастасий, Юстин и Юстиниан, преследуя каждый конкретные цели. Если Анастасий, вдохновленный примером фамильной политики Льва I, стремился облегчить Ипатию путь к престолу, то Юстин, произведя, по сути дела, государственный переворот, опасался возмущения со стороны офицерства за свои антиконституционные действия. Юстиниан прибегал к этому средству крайне редко. То есть, несмотря на возникновение время от времени тенденции к использованию фамильной политики в формировании военной верхушки, своеобразная, магистратская модель армейского руководства ранней Византии оставалась основной до завоеваний и административных реформ Юстиниана.

С другой стороны, элементы фамильной политики, обозначившиеся в стремлении императоров, начиная с Анастасия, назначать в качестве магистров войск лично им преданных, а не выслужившихся офицеров, были в значительной мере объективно обусловленным явлением. Завершившаяся фаза позднеантичной “стабильности” в ранней Византии до известной степени подвела черту под традиционными, конскрипционными, источниками пополнения армии. Анастасий, вынужденный считаться с фискальными интересами и интересами землевладельцев, пошел на адэрацию воинских повинностей, увеличив количество наемников в войсках империи, что и заставило его сделать упор в кадровой политике на личную преданность военачальников в ущерб их персональному профессионализму. Тем самым наметилась тенденция к эрозии магистратских основ в институтах армейского командования, усилившаяся, но по другим причинам, при Юстиниане. Рубеж V–VI вв. стал поэтому началом нового периода в истории ранневизантийской военной организации в целом, а также отчетливо выявил наступление последней стадии существования военной знати позднеантичного типа.

Юстин I и Юстиниан до 533 г. фактически придерживались старой модели военного администрирования, лишь изредка прибегая к экстраординарным формам командования армиями. Завоевания на Западе привели не только к преимущественно “ойкосному” строению экспедиций и становящимся нормой экстраординарным стратегиям-автократиям, но и в силу нарастающей переброски походных сил в Африку и Италию к постепенному стиранию различий между мобильными и пограничными войсками на византийском Востоке. Увязывая с этими процессами поиск более соответствующих новой ситуации институтов командования на Востоке, Юстиниан в 535 г., после ряда пробных экспериментов в Африке и на Балканах, сознательно встал на путь глубокой трансформации прежних структур военной администрации в Византии. Завоевание Запада с неизбежной переброской больших масс войск шаг за шагом вело к выхолащиванию прежних магистратско-потестарных компетенций региональных и презентальных магистров, к превращению их из магистратов в полководцев. На византийском Востоке в течение 30–50 гг. VI в. протекал процесс передачи многих функций военного администрирования, в том числе и прямого командования над оставшимися там войсками, в руки гражданских властей. Этот процесс своеобразного географического размежевания разных моделей командования армией — более “военной” на византийском Западе и более “гражданской” на византийском Востоке — был, конечно, не случаен. Своим стратегам, завоевывавшим Италию, Юстиниан показывал, что ключ к победе лежит на Востоке, откуда для них, не справившихся с обеспечением войск на покоряемых территориях, шли деньги, оружие, пополнение, продовольствие. Юстиниан “придерживал” свою полководческую элиту старыми принципами армейского снабжения. Во многом этим объясняются и редкие рецидивы фамильной политики Юстиниана в отношении высших военных. Родством был почтен Ситта по воле императора до 535 г.; “завязших” в Африке и Италии стратегов из профессиональных офицеров, зависевших от поставок из Константинополя, в этом смысле в расчет можно было не принимать. Находясь на службе бессменно десятилетиями, они до прекращения войн оставались своего рода заложниками находящейся в состоянии кризиса позднеантичной военной системы. Например, изощреннее наказания Велизарию после снятия с него опалы за неосторожные высказывания, чем взять с него обещание не требовать от казны поставок в грядущей экспедиции, трудно было придумать.

И лишь после завершения завоеваний в условиях сильного расстройства гражданских управленческих структур, уже не способных обеспечить армию анноной, и перманентной военной опасности на византийском Западе соединение обеих властей проходило под контролем армейских командиров, что открыло дорогу к созданию экзархатов. Однако повсеместно новая “административная революция” привела к деформации базовых принципов Константиновой конституции, с медленным исчезновением которой уходила в прошлое и военная знать позднеантичного типа.

Думается, не будет преувеличением сказать, что после правления Юстиниана I началась длительная переходная эпоха к фемному строю (метко названная Р. Лилие “двухвековой реформой”[423]), в течение которой долгое время сосуществовали разные типы высших командных институтов, все чаще замещаемых императорами на основе фамильной политики. На наш взгляд, такая ситуация с армейской верхушкой явилась отражением реальных сдвигов, происшедших в военной организации Византии во второй половине VI в. Перекачка походных войск империи с Востока и балканского региона на Запад привела к резкому ослаблению мобильных сил на традиционных византийских территориях и постепенному переходу как к системе локальной обороны, так и, в условиях расстроенных финансов, к более дешевым, локальным, методам проведения экспедиций. Кризис позднеантичной военной системы на фоне прогрессирующего ухудшения социально-экономической ситуации приобретал непреодолимый характер. Правительство, насколько это видно из источников, не предпринимало попыток вернуться к прежним нормам военного строительства; оно принимало и узаконивало большинство происходивших в военной организации изменений. Те стратиотские категории, которые остались на византийском Востоке, дислоцировались по городам и пограничным укреплениям, восстановленным в ходе юстиниановой оборонительной застройки, и собирались для проведения кампаний только в регионах их расквартирования и распускались, как правило, к наступлению зимы. Старая система распределения между ними военной анноны ежемесячно либо ежеквартально, с ее гибкими чередованиями денежных выплат и натуральных поставок, уходила в прошлое. Войскам, собираемым раз в год, и платить стали с такой же периодичностью (Theoph. Sim. III. 1. 5). Более того, правительство даже форсировало процесс разложения остатков прежних походных войск. В 588 г. Маврикий издал закон, по которому военная аннона стратиотам сокращалась на четверть (Theoph. Sim. III, 1. 2). Походная армия активно противилась этому: поводом к мятежу, вознесшему Фоку на престол, было, как известно, предписание Маврикия стратегу Петру заставить войска самоснабжаться за Истром, чем они дали бы возможность прекратить им поставку анноны (Theoph. Sim. VIII. 6. 1). Парадокс заключался в том, что если в Африке армия в ходе движения Стотзы фактически выступила за новый военный строй и тем самым за новую систему общественных отношений, то на византийском Востоке остатки походных войск с оружием в руках стремились спасти разлагавшуюся позднеантичную военную организацию и стали одной из сил, видимо, последней, боровшейся за консервацию античных порядков. С этой точки зрения мятеж Фоки вряд ли можно признать “социальной революцией”, скорее это была последняя реакция на неспособность ослабевшего государства справиться с развалом в стране. Оставшаяся старой в своих основах армия повела борьбу с уже в чем-то ушедшими вперед институтами власти и командования.

В самом деле, комплектуемому подобным образом походному войску фактически уже был не нужен постоянный, отделенный от пограничных командиров и обладавших определеными военными функциями гражданских властей командующий, типа позднеантичных региональных магистров, неотлучно находившийся в районах дислокации своих экспедиционных группировок. Примечательно, что в последней четверти VI в. часто для новой кампании из Константинополя присылался командующий. Например, в 583 г. Маврикий назначил стратегом (магистром Востока) своего родственника Филиппика, который на зиму 584 г. отбыл в столицу, а весной вновь отправился к армии (Theoph. Sim. I. 13. 2; 14. 10; 15. 1). Возвращаясь очередной раз в Константинополь, Филиппик приказал письмом гипостратегу Ираклию (офицеры, не достигшие магистерского ранга, и дуксы всегда находились при подчиненных им отрядах) передать командование над войском наместнику города Константины, т. е. представителю гражданской власти (Theoph. Sim. III. 1. 1). В 593 г. стратег Европы (магистр Фракии) Приск распустил осенью свое войско и вернулся в столицу. Солдаты рассеялись по Фракии, добывая продовольствие по деревням; весной же 594 г. вся армия вновь собралась близ Гераклеи, куда прибыл и Приск, произведя там раздачу годового жалования (Theoph. Sim. VI. 6. 1–4). Авторитет присылаемых из столицы стратегов был в войсках невелик; солдаты часто конфликтовали с ними. И, наоборот, высоким был престиж местных командиров, которых солдаты избирали вождями своих мятежей (Theoph. Sim. III. 2; VIII. 7; Evagr. VI. 5; VI. 10). В этой связи резко увеличивается количество назначений на такие посты членов правящей фамилии. Усиливается персональная связь императора с армией вплоть до того, что, начиная с Маврикия, императоры все чаще лично участвуют в походах. Высшее офицерство во второй половине VI в. фактически, насколько это видно по источникам, утрачивает свою функцию конституционной силы при подборе кандидата на императорскую власть. Во всем этом отразились как прогрессирующий военный кризис, внутриполитическая нестабильность и попытки становящихся полководцами императоров факторами фамильной политики обеспечить лояльность войск, так и то, что во второй половине VI в., в постюстинианову эпоху, ранневизантийская военная знать позднеантичного типа сошла с исторической сцены.