Военная знать ранней Византии

РАННЕВИЗАНТИЙСКАЯ ВОЕННАЯ ЗНАТЬ ПРИ ЮСТИНЕ И ЮСТИНИАНЕ

После неожиданной смерти Анастасия, не имевшего прямых наследников, правящей верхушке предстояло совершить выбор императора в довольно нетрадиционной ситуации. Фактически впервые в ранневизантийской истории не только отсутствовал сильный легитимный лидер, но и не было достаточного политического равновесия между высшими чинами гражданской и военной администрации. Вследствие того, что в последние годы правления Анастасия магистры Ипатий, Иоанн, Патрикий во многом публично скомпрометировали себя военными неудачами, нарушением дисциплины перед лицом мятежников, впервые реальный баланс власти на некоторое время серьезно сместился в сторону гражданской элиты. До известной степени этим обстоятельством объясняется отсутствие переговоров между военным и гражданским руководством относительно кандидатуры будущего императора (проблема дискутировалась главным образом сенатом и гражданскими чиновниками; единственным военным был комит экскувитов), а также активная деятельность гражданских придворных по выдвижению его из собственной среды. Ипатий, кроме того, находился на Востоке и не мог воздействовать на ход выборов[362]. Примечательно, что сколько-нибудь серьезно в расчет не принимались командиры и офицеры гвардии; видимо, в статусе т. н. конституционной силы им отказывали. Однако особенность сложившейся ситуации, в которой неизбежно должна была возрасти политическая роль гвардии, первыми поняли препозит Амантий, пытавшийся через Юстина подкупить экскувитов (Malala, 410; Evagr. IV. 2), и магистр оффиций Келер, советовавший сенату и верхушке гражданской администрации как можно скорее определиться с кандидатурой на престол, пока за них этого не сделали другие силы (De cer. I. 93). Любопытно, что только схоларии попытались хоть каким-то образом отстоять право армейской верхушки на участие в выборах императора (в чем, думается, отразились трения между старой и новой гвардией), выдвинув в качестве своего кандидата неназванного (Патрикия. — PLRE. II. 842) стратилата, не принятого, прежде всего, венетами, что говорит об утрате авторитета анастасиевыми магистрами. Господами положения тем не менее остались экскувиты, силой заставившие сенат и высших потестариев признать их ставленника. В этом плане можно говорить о политическом кризисе, во многом порожденном слабостью военного руководства империи.

Одним из первых шагов правительства Юстина стала реабилитация военных оппонентов Анастасия и назначение их на магистерские посты: возвращенный из ссылки Диогениан получил восточный магистерий, с которого был, следовательно, смещен Ипатий (Malala, 411); Виталиан стал презентальным магистром (Ibid. 412). Создается впечатление, что произведя фактически полную замену военного руководства империи, новый император как можно скорее стремился нейтрализовать возможное возмущение в его среде тем, что оно было полностью отстранено от выборов преемника Анастасия. Акцент при формировании новой военной элиты был сделан как на противников прежнего режима, так и на родственников “выбранного” императора. Последнее, на наш взгляд, объясняется слабостью связей Юстина, карьера которого была в основном связана с гвардией, с армейским офицерством. Так, Юстином был, видимо, вскоре после интронизации магистр Фракии Руфин заменен на Германа, племянника императора[363], под благовидным предлогом отражения набегов антов. То, что Прокопий (BG. III.40.5) называет Германа “стратегом всей (разрядка наша. — Е. Г.) Фракии”, прежде всего наводит на мысль о постепенной замене, но не резком смещении Руфина. Думается, Герман получил полномочия регионального стратега-автократора с подчинением ему всех командиров расквартированных во Фракии войск. Помимо политической, в этом была и военная необходимость: магистр Фракии не мог обеспечить взаимодействия походной армии и войск дукатов после недавнего мятежа Виталиана; кроме того, видимо, сказывалась ориентация дуксов на магистра оффиций, у которого они могли найти защиту от магистров войск. Уже Проб, племянник Анастасия, назначался в 517 г. против тех же антов командующим какой-то армией, но при этом Руфина не лишали его магистерского ранга. Герман фактически был поставлен во главе экстраординарной военной структуры (прямой ступени к будущей юстинианивой военной квестуре — Nov. Just. 41; 50), в состав которой вошли магистерий и дукаты Фракии и Скифии в целях более эффективного управления всеми (очевидно, отсюда и у Прокопия στρατηγός λης Θράκης) ее армейскими группировками. Параллельно был достигнут и желанный политический результат: командование Фракии было поставлено под контроль и, видимо, постепенно частично заменено. Сиюминутность политической мотивированности новых назначений достаточно отчетливо отразилась в том обстоятельстве, что спустя некоторое время правительство Юстина вновь активно использовало на военной и дипломатической службе и Ипатия, и Руфина (Proc. BP. I. 11. 24).

Сложнее дело обстояло с презентальным магистерием, единственным после гибели армии Ипатия в 514 г. Неудачной претензией на престол завершилась долговременная карьера Патрикия, которого отправили упрочивать халкедонизм в Эдессу (PLRE. II. 842). На его место Юстин назначил своего племянника Юстиниана. Первоначальное официальное положение Юстиниана при Юстине, исходя из адресов переписки константинопольского двора с папой Гормиздой (Coll. Avell. 154; 162), определяют так: “Юстиниан, который до восшествия его дяди на престол служил еще в дворцовых схолах, был тотчас новым императором возведен в ранг illustris comes (без сомнения domesticorum)”[364]. Однако это лишь одна из возможных реконструкций, основывающаяся в значительной мере на последовательности событий в рассказе Зонары (XIV. 5): “Говорят, что они (= византийцы. — Е. Г.) по приказу императора Юстина и Юстиниана убили его (= Виталиана. — Е. Г.) во дворце… стратилатом же воинов был назначен Юстиниан” (источник этой последней детали рассказа Зонары не поддается выявлению). То есть, согласно этой версии, Юстиниан два года должен был быть комитом доместиков и наследовал презентальный магистерий путем политического убийства. Но возможна и другая реконструкция. Так, в одном из посланий к папе упомянуты magistri militum Vitalianus ас Justinianus (Coll. Avell. 230). Юстиниан назван коллегой Виталиана и Захарией (Zach. Rhet. VIII. 2). У Виктора Туннунского последовательность событий (с известной хронологической сдвижкой) иная: вначале “Иоанн, который раньше Юстина был избран для империя, назначается епископом в Гераклею Фракии”, затем Юстиниан был сделан “ех candidato (заметим, без каких-то промежуточных ступеней) magister militum ordinarius” (а. 520), и лишь спустя время в столицу возвращается Виталиан (а. 522). И хотя одно из своих писем 519 г. Гормизда адресовал “Юстиниану комиту доместиков” (Coll. Avell. 154), вряд ли новая правящая фамилия была настолько политически близорукой, что сразу представила бывшему мятежнику вместе с соответствующим рангом и единственную в империи армию.

Юстину было необходимо выманить Виталиана в столицу, в том числе для того, чтобы устранить препятствия в деятельности стратега-автократора Фракии Германа. Одна группа источников достаточно отчетливо свидетельствует об атмосфере переговоров и политического торга Юстина с Виталианом. Марцеллин Комит: Виталиан призван в столицу “благочестием принцепса Юстина” (а. 519). Виктор Туннунский: “Виталиан возвращается в Константинополь sacramento suscepto” (а. 522), что, вследствие отсутствия широкого контекста, можно перевести и как “приняв присягу” и как “восприняв клятву” (обязательство Юстина). Иордан: foedusque cum Vitaliano percussit (Rom. 361). Последнюю версию подробно развивает Евагрий (IV. 3), повествующий о боязни императором Виталиана и о том, что зазвать последнего в столицу смогли только путем дружеских заверений. Захария сообщает о встрече Виталиана и Юстина в одном из халкедонских мартириев и их взаимных клятвах (Zach. VIII. 2; ср. Evagr. IV. 3). Далее и Захария и Евагрий говорят о назначении Виталиана στρατηγόν έ ν о ς των (разрядка наша. — Е. Г.), καλούμενων πραισέντων. Прокопий инициатором аферы с Виталианом делает не Юстина, что ставит особняком его рассказ, а Юстиниана: “Вслед затем он призвал и тирана Виталиана, которому еще раньше предоставил ручательства относительно безопасности…” (Hist. arc. 6. 27). Думается, что резюмировать все это можно только следующим образом: сразу после избрания Юстина императором Юстиниан был назначен комитом и вскоре также презентальным магистром, которым он был к моменту прибытия Виталиана в Константинополь. Ранг презентального магистра, предоставленный Виталиану, был почетным, как например, полномочия magister militum praesentalis Иоанна в 515 г. В какой-то мере это подтверждается и данными Константина Порфирогенета (De them. 34), который называет Юстиниана, когда тот «был цезарем при Юстине, μονοστρατηγος, т. е. как бы подразумевается время, в которое Юстиниан имел коллегу по презентальному магистерию.

У Захарии имеется одна деталь, отсутствующая у других авторов, относительно того, что Юстин после убийства Виталиана ничем не повредил войску последнего (Zach. VIII. 2). Очевидно, речь идет о какой-то небольшой личной свите Виталиана (Марцеллин Комит говорит о satellites — Marc. Com. a. 520), сопровождавшей его сначала к месту встречи с Юстином и затем переведенной в разряд стратиотов или федератов. Но вряд ли этот небольшой отряд можно отождествить со второй презентальнои армией сомнительно также, чтобы эта свита позволила Виталиану влиять на политику Юстина с позиции силы. Примечательно, что никаких попыток отомстить за гибель своего командира этот отряд не предпринял, очевидно, влившись после убийства Виталиана в официальные силы.

Убийством Виталиана[365], напугавшего Юстина своей политической активностью, завершился период упрочения новой династии у власти и реорганизации правящей элиты. Примечательными событиями начала новой эпохи стали как единовластное распоряжение Юстинианом презентальными силами, так и возвращение Ипатия на пост магистра Востока. Не исключено, что это новое назначение Ипатия мотивировалось следующими обстоятельствами: 1) Юстин и Юстиниан убедились в лояльности Ипатия и, при его бездарности как полководца и непопулярности в армейских кругах, не опасались узурпации с его стороны; 2) сам факт появления Ипатия, бывшего доверенного лица Анастасия I в религиозных вопросах, на Востоке в прежней должности должен был успокоить влиятельные монофизитские группы, встревоженные халкедонским радикализмом (достаточно вспомнить его призывы к расправе с Севером Антиохийским) Виталиана. В целом Ипатий, видимо, вряд ли проявлял оппозиционность по отношению к новому режиму; Юстин же, напротив, не избавился от подозрений. Так, когда в 525 г. переговоры с персами об условиях мирного договора и способе адоптивации Хосроя не удались, и Руфин (согласно Захарии, Фарасман — VIII. 5), один из руководителей византийской дипломатической миссии, обвинил в этом Ипатия, император приказал пытать приближенных последнего. И хотя позже обнаружилась невиновность Ипатия, он был смещен со своего поста (Proc. BP. I. 11. 38–39).

Интересно, что Юстиниан при жизни Юстина не стремился выдвигать на высшие посты военной администрации своих людей, не желая, очевидно, до собственной интронизации ни каким-то образом скомпрометировать себя подобными действиями в глазах столичного населения, ни иметь вообще любых конкурентов в предстоящем престолонаследии. И, наоборот, активное продвижение по ступеням военной иерархии нового поколения офицерства началось только после провозглашения Юстиниана императором, которое, кстати, произошло без 180 всяких выборов в довольно скромной политической обстановке (De cer. I. 95). Юстиниан в данном случае сам представлял армейскую верхушку и тем самым формально процедура конституционного избрания принцепса была соблюдена. Отсюда не исключено, что смещение Ипатия было инспирировано Юстинианом, прекрасно осведомленном о состоянии здоровья своего дяди. Источники не дают однозначного ответа, кто был преемником Ипатия. Д. Мартиндейл „считает, что им стал, причем именно в ранге магистра Востока, малоизвестный дукс Осроэны Либеларий (PLRE. II. 675–676). Основанием послужило упоминание Прокопием (Proc. BP. I. 12. 23) похода какого-то войска под командованием Либелария в 527 г. на Нисибис. Чуть ранее Прокопий повествует о действиях другой армии, вторгшейся в Персармению, во главе которой были Велизарий и Ситта (BP. I. 12. 21). Захария также рассказывает о набеге на Нисибис, но произведенном Тимостратом, которого он называет дуксом и стратилатом (Zach. IX. 1). После неудачи операции под Нисибисом, по Прокопию, Юстин сместил Либелария и “назначил Велизария командиром каталогов в Даре” (ВР. I. 12. 24); согласно Захарии (IX. 2), Велизарий заменил Тимострата после смерти последнего. Думается, что у обоих авторов речь идет об одном и том же походе, поскольку в обоих рассказах оба дукса предприняли его из Дары. У Захарии лишь возникла путаница в именах полководцев, ибо Прокопий вряд ли мог ошибиться, упоминая о важном событии своей биографии — назначении секретарем к Велизарию в это время. Видимо, именно в связи с рассказом о начале своей карьеры у Велизария Прокопий и упомянул этот незначительный эпизод о набеге на Нисибис. У других авторов, за исключением Захарии, он просто отсутствует. Малала же одним из первых шагов ставшего императором Юстиниана называет назначение Ипатия вновь магистром Востока (Malala. 423). Представляется, что из всех приведенных данных источников возможна следующая реконструкция: после смещения Ипатия в 525 г., произведенного из-за предстоящей интронизации Юстиниана для монополизации мнения военной элиты империи (учтем, что войсками балканского региона командовал Герман), оказывавшей в качестве т. н. конституционной силы влияние на выборы императора, магистерий Востока оставался вакантным; Либеларий и Тимострат были дуксами. В лучшем случае одного из них на время похода под Нисибис назначили magister vacans. Юстиниан же, став сначала официальным соправителем, а затем императором, вернул Ипатия на ту же должность. Следует, однако, подчеркнуть, что все эти маневры Юстиниана говорят вовсе не о силе и влиянии на императорскую политику магистра Востока, но об опасениях Юстиниана относительно оппозиционных новой династии групп, которые могли бы потребовать учесть при выборах императора также кандидатуру (или, в крайнем случае, мнение) Ипатия. Примечательно также, что новый режим достаточно долгое время стремился поддерживать внешне хорошие отношения с родственниками Анастасия I, не оттесняя их совершенно от политической деятельности. Так, в 526 г. послом к гуннам в ранге стратилата был направлен Проб, племянник Анастасия (PLRE. II. 912). Тот же Проб в 528 г. позволил себе в консистории критику в адрес Юстиниана, но не был репрессирован последним (Malala. 438).

Причины последнего смещения и полного удаления Ипатия с военной службы в 529 г. были разнохарактерны. В какой-то мере это можно поставить в связь с публичными насмешками Проба над императором, т. е. с проявлениями оппозиционности остатков прежнего режима (не исключено, что Проб съязвил по поводу “выборов” Юстиниана). Поэтому политически стремление Юстиниана избавиться от Ипатия, последнего представителя военной верхушки Анастасия I, вполне объяснимо. С другой стороны, ввиду назревавшего крупного конфликта с персами Юстиниан нуждался в талантливом военачальнике в восточных провинциях. Поэтому, думается, что вряд ли главной причиной отзыва Ипатия в столицу стали его неудачные переговоры с персами, как считает Д. Мартиндейл (PLRE. II. 580). Очевидно, у Захарии и Прокопия речь идет об одной и той же дипломатической миссии, только первый автор ее руководителями называет Ипатия и Фарасмана (VIII. 5), второй — Ипатия и Руфина (ВР. I. 11, 38). Главным же итогом отозвания Ипатия стало как обновление армейской элиты, так и завершение срежиссированного Юстинианом государственного переворота.

Желание Юстиниана выдвигать на ключевые посты в государстве своих людей вполне понятно. Примечательно уже то, что Юстиниан, нуждавшийся в самом начале своего правления в престижном военном успехе, назначил магистром Востока своего молодого дорифора Велизария. Незначительные успехи Велизария и Ситты, совершивших рейд в глубь Персармении еще при Юстине (ВР. I, 12, 21), вряд ли рассматривались императором в качестве достаточного доказательства военной опытности Велизария и его зрелости как полководца, тем более, что первые его неудачи случились тогда же. Прокопий отметил, что Юстиниан придал Велизарию двух сильных советников: дипломата Руфина и магистра оффиций Гермогена. Последний был призван выполнять те же функции, что и Апион и Келер в войне 502–506 гг. То, что Гермоген обладал большим организаторским опытом, по достоинству оцененным Юстинианом, свидетельствует его прежняя служба у Виталиана (Proc. ВР. I. 13. 9–11). Фактически Гермоген должен был корректировать военные решения Велизария, и в этом плане справедливо говорят об их совместном командовании[366]. Как бы не щадил Прокопий самолюбие и репутацию Велизария на начальном этапе его карьеры[367], тем не менее отчетливо в рассказе Прокопия просматриваются на фоне умелого руководства Гермогена военные промахи Велизария, вплоть до ссор с командирами и неумения навести дисциплину в армии (ВР. I. 14–18). Показательно в этом плане, что в присутствии Гермогена была одержана победа при Даре, и, наоборот, когда он отсутствовал, Велизарий был разгромлен у Евфрата. Примечательно, однако, что Юстиниан фактически не поверил донесению Гермогена о личной виновности Велизария за поражение римских войск. Из столицы для перепроверки направляется специальная комиссия Константиола, и только после подтверждения ею сведений Гермогена Велизарий смещается с восточного магистерия (Malala. 465). Сравнение этого эпизода с безоговорочными смещениями Ипатия с той же должности при первом же подозрении свидетельствует не только о том, что значительное доверие Юстиниана к Велизарию переросло в переоценку способностей последнего. В известной мере эта переоценка явилась следствием принципов кадровой политики, в которой доминировал фактор личной преданности императору, а со стороны последнего большее, нежели при предыдущих правлениях, авторитарно-монархическое[368] отношение к высшим армейским должностям. Профессиональным военным старшего поколения, заслужившим известность до интронизации Юстиниана, отводилась второстепенная роль советников молодых офицеров юстиниановой “команды”. В самом деле, на фоне того, что прежде офицеры достигали армейских магистериев путем долгого, “правильного” cursus honorum, служа нередко магистрами при разных императорах (Аспар, Ардабур, Иоанн Скиф, даже Зенон), а нетрадиционные карьеры (прямое назначение магистрами войск без длительной предварительной службы) были характерны для членов правящих фамилий (Василиск, Ипатий), “старт” всей первой генерации юстиниановой военной элиты являет собой значительное отступление от сложившихся традиций чинопроизводства. Велизарий и Ситта совершили просто головокружительную карьеру, превратившись из дорифоров Юстиниана в. региональных магистров. Факт, что Велизарий некоторое время был дуксом Месопотамии, лишь подтверждает это, поскольку в подавляющей массе офицеры пограничной и походной армии могли выслужиться только в одной из категорий войск.

Карьера Ситты представляет собой наиболее яркий образец юстиниановой кадровой политики. Молодой дорифор вскоре после интронизации Юстиниана[369] был назначен сразу командующим нового регионального магистерия, включавшего в себя Первую и Вторую Армению, Полемониакский Понт, Анзитену, Ингилену, Софену и Софанену (CJ. I, 29. 5; Malala. 429), т. е. ему фактически была поручена организация новой крупной военно-административной единицы, поводом к чему послужило начало крупного конфликта с персами на фоне слабости оборонной системы региона (Proc. De aed. III. 1. 14–16). Очевидно, он хорошо с этим справился, поскольку еще до начала военных действий против цаннов в 530 г. его назначили презентальным магистром (ВР. I. 15. 3). В свое время Д. Бьюри, пытаясь прокомментировать не вполне ясное место Прокопия, предположил, что Ситта одновременно обладал двумя магистериями — армянским и презентальным[370]. По Н. Адонцу, Ситте “как главнокомандующему всей армией вполне подходит титул magister militum per Armeniam et Pontum Polemoniacum et gentes. Дорофей же был, вероятно, никто иной, как дук Армении”[371]. На наш взгляд, если это место (Proc. ВР. I. 15. 3: “Стратегом Армении был тогда Дорофей, муж благоразумный и опытный во многих войнах. Ситта же имел должность стратега в Византии и был поставлен над всем войском в Армениях”) сравнить с фразой Малалы о том, что Юстиниан приказал письменно Ситте, презентальному стратилату, бывшему тогда в Армении, отправиться на Восток προς συμμαχίαν (Malala. 465), то представляется возможной и другая интерпретация. Ситта назначался региональным стратегом-автократором; магистр Армении Дорофей был ему подчинен. После отозвания Велизария в столицу в 531 г., согласно Прокопию, по приказу Ситта ώς φυλάζων τήν έώαν ενταύθα ήλθε (ΒΡ. I, 21. 3–4). Коль скоро речь не идет о ранге магистра Востока, и из Малалы известно, что преемником Велизарию в качестве стратилата Юстиниан назначил Мунда (Malala. 466), то можно говорить о региональном расширении функций Ситты как стратега-автократора. В. Энслин, сопоставляя данные Прокопия и Малалы и отдавая явное предпочтение первому автору, заметил, что, видимо, Малалой ошибочно намерение Юстиниана назначить Мунда магистром Востока принято за действительность, поскольку несколько месяцев спустя, в январе 532 г., Мунд подавлял восстание Ника в столице[372]. Не исключено, однако, что Мунд, двинувшись на Восток, был возвращен, как только в Константинополе осенью 531 г. была получена весть о смерти Кавада, и Юстиниан рассчитывал на скорейшее заключение мира. Восточный же магистерий был заменен Мунду на иллирийский (Proc. ВР. I. 24. 43). Ситта же, обладая чрезвычайными полномочиями, остался на Востоке до заключения “Вечного” мира, после чего вызванная войной необходимость в его функциях стратега-автократора отпала.

Когда именно Ситта вернулся в столицу, не ясно, известно лишь, что презентальный ранг за ним был сохранен, причем не исключено, что только почетный. Во всяком случае, в перечне лиц, которым для ознакомления была направлена новелла о браках 536 г., названы три презентальных магистра: Герман, Ситта, Максентиан (Nov. Just. XXII. epil.). Учитывая, что Ситта был родственником Юстиниана, женатым на его свояченице Комито (Malala. 429), трудно предположить, чтобы презентальный ранг оставался у практически неизвестного по другим источникам Максентиана, если бы он не был командующим одной из презентальных армий; второй, видимо, после интронизации Юстиниана, командовал Герман (или, правильнее для 527 г., — единственной презентальной армией, во главе которой до провозглашения императором был сам Юстиниан).

Обращает на себя внимание очередность (соответственно, и реальное место в правящей элите) подписей под указанной новеллой о браках, данной на имя префекта Востока. Открывает перечень высших чиновников империи в ранге gloriosissimi префект Константинополя, за ним следует магистр оффиций, комит священных щедрот, квестор дворца, три презентальных магистра и комит священных (= частных по терминологии Notitia Dignitatum) дел. По иерархии иллюстриев в Notitia (Or. I. 4–13), презентальные магистры следуют сразу за префектом Константинополя, затем — региональные магистры, и лишь потом идут прочие гражданские чиновники. Это перемещение презентальных магистров на несколько ступеней вниз в иерархии 536 г. не случайно: оно отражает снижение их реального значения в государстве и военной организации.

Представляется, что начало процесса падения их значимости как военачальников и на базе этого — их политической роли прямо связано с расширением практики региональных стратегий-автократий, в свою очередь вызванной административными реформами и завоеваниями Юстиниана. На наш взгляд, верно говорить именно о более частом, становящемся систематическим, применении стратегий-автократий при Юстиниане, но не о создании их, в качестве совершенно нового ранга, как полагает Д. Бьюри. Его тезис основывается на том, что Велизарий, назначенный стратегом-автократором в вандальской экспедиции 533 г. (Proc. BV. I. 11. 18), не имел никакого другого военного ранга, и, следовательно, Юстиниан “ввел новый и чрезвычайный пост”[373]. Данные источников все же противоречат этому положению. Прежде всего, приведем фразу Прокопия полностью: “Император над всеми поставил стратегом-автократом Велизария, который вновь командовал каталогами Востока” (Ibidem. Ср. ВР. I. 26. 1. “Тогда вновь император назначил стратегом Востока Велизария и послал в Ливию…”). В пространной конституции 534 г., детально рисующей юстинианову схему управления Африкой, Велизарий назван просто магистром войск Востока. Причем последние ее формулировки убеждают в том, что Велизарий на момент ее издания находился в Африке: “Итак, да припишет слава твоя, чтобы то, которое наша вечность установила этой прагматической санкцией, манципировалось и соблюдалось для проведения в жизнь” (CJ. I. 27. 2. 36). Таким образом, Велизарий, будучи стратегом-автократором, все же обладал одним из официальных магистериев, как это было и в случае с Ситтой в 530–(?)532 гг. и с Германом в (?)519–(?)527 гг.

Сущность автократии при стратеге (— магистре армии; imperium magistri militum или magister militum cum imperio)[374], если перефразировать термин, состояла, по Προкопию, в возможности отдавать такие распоряжения, словно бы их сделал сам император, что юридически было оформлено специальными письменными полномочиями (Proc. BV. I. 11. 20). Однако совершенно не ясно из текста, функций какой именно власти касались эти распоряжения. К экспедиционной армии в качестве префекта воинского снабжения и советника был придан императором Архелай-патрикий и бывший префект Константинополя и Иллирика (BV. I. 11. 17). Т. е. ситуация напоминает и прежние африканские, походы V в., и персидскую войну 502–506 гг. Тот же Прокопий отметил, что префект воинского снабжения Апион был объявлен в 503 г. Анастасием I в письменных полномочиях “соучастником императорской власти” (ВР. I. 8. 5. κοινωνός της βασιλείας (=consors imperii); ср. Lyd. De mag. III. 17),т. е. он тоже был своего рода “автократором”, но при этом никакого вмешательства Апиона в деятельность военного командования не прослеживается, он был, прежде всего, χορηγός της του στρατοπέδου δαπάνης. Итоги конфликта с персами Прокопий оценивает невысоко, отметив, что, вследствие отсутствия “автократора войны”, стратеги не желали соединяться и действовали независимо друг от друга (В. Р. I. 8. 20). Описывая экспедицию Василиска 469 г., Прокопий называет его “автократором войны” (BV. I. 6. 2),т. е. можно полагать, что функции гражданской власти у него отсутствовали. Итак, данные Прокопия показывают, что в тандемах “магистр армии — префект воинского снабжения”, начиная со второй половины V в., различались две модели стратегии-автократии: с превалированием гражданского или военного элементов. Обе модели практиковались и при Юстиниане, каждая сообразно конкретной ситуации. Сущность военного типа стратегии-автократии при Юстиниане до начала административных реформ состояла в усилении принципа единоначалия командующего в экспедиции, призванной решить крупную стратегическую задачу, но только на период боевых действий. После достижения желаемого результата “автократия” (= imperium) уступала место действию старого принципа разделения властей, как это видно из конституции об административном обустройстве Африки: Архелаю, назначенному префектом Африки, переходили, согласно плану императора, все дела гражданской сферы управления; Велизарию — только военной (CJ. I. 27. 1–2). Отсюда командующий не утрачивал своего прежнего официального ранга, а “автократором” объявлялся в силу того, что в его экспедиционной армии были соединены войска разных магистериев. Это было тем более необходимо, если в такой армии было несколько региональных магистров (в африканской кампании. 533 г. вместе с магистром Востока Велизарием участвовал и магистр Армении Дорофей — Proc. BV. I. 11. 5), т. е. высших потестариев равного ранга. Учитывая, что magisterium potestas была высшей ступенью potestas в сфере военного управления, введение внутренней иерархии между такими потестариями, чтобы заставить прочих подчиняться одному, потребовало, не нарушая при этом общеимперский ordo dignitatum, временного предоставления imperium (= автократии). В свою очередь, это свидетельствует и о живучести магистратских основ полномочий армейских магистров.

Все сказанное относится, однако, к ориентированным на завоевание Запада стратегиям-автократиям. Почему же стратегии-автократии, являвшиеся, по сути, экстраординарными, неконституционными структурами, использовались и на территории Византии? Одна из главных причин состоит в независимости и неподконтрольности друг другу командования походной и пограничной армии, заложенных в качестве конституционного принципа еще Константином I и неукоснительно соблюдавшихся его преемниками. В мирное время существование параллельных командных систем являлось одной из гарантий политической стабильности в регионах, но в период боевых действий становилось помехой в управлении разными категориями войск. Эта проблема всегда остро стояла именно в восточных провинциях, где серьезным противником была сасанидская держава с ее арабскими сателлитами. Возникновение любого крупного конфликта с персами автоматически требовало экстраординарной командной структуры, которой подчинялись бы походные и пограничные силы. На протяжении всего периода войн с Ираном в IV в. роль главнокомандующих были вынуждены брать на себя императоры: Констанций II, Юлиан, Иовиан, Валент. Выступив в поход в период очередного столкновения с персами в 441–442 гг., был вынужден стать главнокомандующим даже Феодосий II, что следует из сообщения Комита Марцеллина: “Феодосий император вернулся в город ех expeditione Asiana” (Marc. Com. a. 443). И, наоборот, личное неучастие императоров в экспедициях падает на мирный период на восточной границе во второй половине V в. Персидская война 502–506 гг. вновь потребовала экстраординарных командований, и тогда, впервые на Востоке, появляется “соучастник императорской власти”, которому письменно делегировались полномочия заместителя императора.

Другой причиной становящегося все более систематическим применения стратегий-автократий стали все более обостряющиеся трудности с набором армии и процесс неуклонного падения численности войск на Востоке и на Балканах, ставший при Юстиниане хроническим[375]. Походная группировка одного регионального или презентального магистерия была уже не в состоянии самостоятельно решить крупную военную задачу. Отсюда уже во второй половине V в. правительство прибегло к такому средству, как составление экспедиционных сил разных магистериев в одну армию, командующий которой, по Малале, получил ранг презентального стратилата (Malala, 378; 398; Zach. VII. 4). Стратег-автократор являлся рангом высшей экстраординарной командной структуры в силу того, что под ее началом объединялись войска разных (презентальных, восточных, балканских) магистериев, дукатов и федератов.

В какой-то мере ситуация с военной администрацией при Юстиниане напоминает аналогичные процессы кризисной эпохи III в., когда армейские группировки целых регионов объединялись под единым командованием, экстраординарным по своему характеру. Фактически региональные стратегии-автократии в балканских и восточных провинциях при Юстиниане до известной степени были возрождением той практики в новых условиях. Разница же состояла не только в более жестком сохранении принципа разделения властей до начала административных реформ IV в., но и в том, что процесс “административной революции” Юстиниана был в меньшей степени стихийным, но в большей мере продуманной и управляемой системой новаций. Это отразилось, например, в том, что при Юстиниане не возродился цезарат, бывший в III в. одним из наиболее точных индикаторов кризисов власти в разных регионах. Общим же было то, что экстраординарность новых структур командования при Юстиниане, как и в ходе кризиса III в., с неизбежностью влекла за собой деформацию существующих магистратур.

Активная внешняя политика Юстиниана повлекла за собой неизбежную перегруппировку войск империи. Уже из закона об организации армянского магистерия видно, что к имевшимся в провинции этого региона частям были добавлены подразделения “не только те новые, которые мы учредили в настоящее время, но также выделенные из презентальных, восточных и других войск, не уменьшив, однако, величину тех войск (CJ. I. 29. 5). Это практически единственное прямое, с точным обозначением всех переброшенных войск, свидетельство об оттягивании части презентальных армий на военные нужды других регионов. Разумеется, высока степень вероятности, что презентальные части выделялись и для африканских и италийских экспедиций. Перечисляя стратиотов, федератов и варваров-симмахов, входивших в состав армии Велизария в 533 г., Прокопий выделяет среди них две тысячи ’Βυζάντιοι (BV. I. 11. 16). Вернулись ли они к началу 535 г. в Константинополь неизвестно; очень вероятно, что они остались с Соломоном в Африке, как какая-то часть экскувитов (BV. II. 14. 17). Все это позволяет говорить, что численность презентальных войск близ столицы при Юстиниане уже в 530-х гг. стала меньшей, чем при его предшественниках. Это сокращение презентальных армий вкупе с пристальным интересом императора к обустройству завоеванных территорий постепенно привело к переоценке им реальной значимости презентальных магистров и, соответственно, к тому, что эти должности обретали все более титулярный характер и теряли влияние в государственном аппарате и консистории.

На новых землях, и прежде всего в Африке, Юстиниан, руководствуясь интересами более прочной централизации империи, впервые приступил к административным экспериментам, совмещая в руках наместников функции военной и гражданской власти. Однако не следует переоценивать темпы и сущность отступлений Юстиниана от конституционных принципов Диоклетиана и Константина: совмещение обеих властей производилось далеко не везде и не по одному образцу. Император учитывал сложившиеся в разных регионах реальные факторы геополитики и во многом руководствовался этими обстоятельствами при проведении своих реформ. Так, Соломон, преемник Архелая и Велизария, в официальных документах назван только префектом претория Африки (Nov. Just. 36; 37), при том, что все оккупационные войска, особенно в первое время, после отбытия Велизария в Константинополь, были фактически подчинены ему. Современные исследователи, корректируя тезис Ш. Диля о единовременном создании префектуры и магистерия Африки[376], подчеркивают, что постоянного командующего войсками Африки не было до 570 г.; упомянутый же в надписях magister militum Africae в правовом отношении не был равен коллегам по традиционным византийским магистериям. По мнению Ж. Дюрлиа, в Африке до 570 г. “в случае особых трудностей император посылал генерала, облеченного чрезвычайными и временными полномочиями, или доверял префекту претория командование того же рода. Но этот главнокомандующий не обладал какими-либо собственными войсками, кроме редких подкреплений, которые посылались ему при возникновении особой трудной войны, и командовал солдатами, ответственность за которых несли дуксы”[377].

В последовавшей вслед за африканским экспериментом целой серии административных новаций всем чиновникам, исполнявшим одновременно функции военной и гражданской власти, была определена только гражданская титулатура (Nov. Just. 24–31; 102–103; Ed. 13)[378]. С чисто внешней стороны административные реформы сдвинули баланс власти в сторону гражданской бюрократии. Передача функций командования над войсками и их снабжение комиту Фригии Пакатианы, Галатии, Востока (Nov. Just. 8, сар. 2; 2; 5; 12. 1) означали изъятие у магистров определенной части армии, поскольку нигде в юстиниановых новеллах нет речи о праве командования магистрами теми подразделениями, которые были переданы новым гражданским структурам. Теоретически как бы узаконивалось создание новой категории войск, ставшей постоянными гарнизонами вновь образованных провинций и не подотчетных армейскому командованию. Думается, что прежде всего в эту категорию вошли подразделения pseudocomitatenses, которые были учреждены после мирного договора с персами 363 г., чьим следствием стало выведение римских войск из транстигританских областей и расквартирование внутри восточных провинций[379]. На момент составления Notitia Dignitatum эти воинские части находились под командованием магистра Востока (Or. VII. 49–58). Уже начиная с Анастасия, как полагают, начался процесс постоянного размещения comitatenses в городах пограничных провинций в качестве поддержки limitanei[380]. Он явно усилился при Юстиниане. В 527 г., например, император приказал комиту Востока (но не магистру Востока) расквартировать на лимесе, в Пальмире, подразделение стратиотов вместе с лимитанами (Malala. 426). Иными словами, административные реформы узаконили передачу части comitatenses гражданским властям провинций и городам. При отсутствии прямых данных из юстиниановой эпохи, в нашем распоряжении имеется любопытное свидетельство, относящееся к концу VI в. Феофилакт Симокатта, повествуя об экспедиции против аваров в 595 г., рассказывает о том, как Петр, брат императора Маврикия, прибыв в город Асим, попытался включить в свою армию городской гарнизон и натолкнулся при этом на ожесточенное сопротивление граждан и епископа. Их неподчинение имело законный характер в их глазах, постольку горожане ссылались на указ Юстина (очевидно, Юстина II), согласно которому гарнизон подчинялся только городским властям (Theoph. Sim. VII. 3. 1–4).

Результатом административных реформ Юстиниана, видимо, стало сокращение территорий, ранее подконтрольных в военном отношении магистрам армии и дуксам. Но в тех восточных провинциях, которые были пограничными, гражданским чиновникам передавались лишь часть войск в качестве гарнизонов городов и четко определялось количество армейских подразделений, командовать которыми надлежало дуксам и магистрам. Например, при создании проконсулата Палестины и передаче ему функций контроля над частью войск, магистрам и дуксам запрещалось выводить эти войска из городов (Nov. Just. 103. сар. 3. 1). Наместнику Финикии Ливанской было передано подразделение Тертиодалматов (Ed. Just. IV. сар. praef.), которое, согласно Notitia (Or. VII. 27), некогда было в группировке магистра Востока, причем правительство обязалось предоставить новый легион в случае, если этот оно переведет в другое место (Ibid. сар. 2. 2). Дуксу Аравии запрещалось поддерживать связи с подразделениями, специально выделенными модератору, а также вмешиваться в гражданские дела (Nov. Just. 102. сар. 2). Дуксам и филархам лимеса Финикии Ливанской был адресован запрет того же рода (Ed. Just. IV. сар. 2. 2). То есть в приграничных восточных, в отличие от малоазийских, провинциях принцип разделения властей, главным образом на уровне magistratus medii, все же сохранялся.

Таким образом, при Юстиниане наибольшие изменения коснулись магистерия Востока, из которого сначала был выделен армянский магистерий, а затем — малоазийские провинции. Сокращение контролируемых территорий вместе с частым оттягиванием войск для нужд завоеваний не могло не вести к деформации восточного магистерия и на этой основе — места поста магистра Востока в государстве.

Административные реформы 535–536 гг. затронули и самый юный магистерий — армянский. При реорганизации (уже второй за семь лет) региона провинции Третьей (бывшей Второй) Армении был определен наместник в ранге комита с передачей ему функций контроля над какими-то войсками (Nov. Just. 31. сар. 1. 2; сар. 3). Если сравнить эту новеллу с законом об учреждении армянского магистерия (CJ. I. 29. 5), становится очевидным, что магистр Армении утратил командование над войсками Третьей (бывшей Второй) Армении и Полемониакского Понта который был передан модератору Геленопонта (Nov. Just. 28. praef.). Подразделения армянского магистерия, также, как и восточного, во главе с магистром Дорофеем участвовали в африканском походе 533 г. (Proc. BV. I. 11. 5). Не исключено, что после смерти Дорофея в Африке BV. I. 14. 14), они там и остались. Эти обстоятельства позволили провести реорганизацию Армении безболезненно, без запретительных предписаний ее командованию.

В балканском регионе административные новации в большей мере, чем в других провинциях, обусловливались военными причинами. После того, как Герман стал презентальным магистром в 527 (?) г., фракийская стратегия-автократия прекратила существование, но должность магистра Фракии сразу не была восстановлена. Малала (Malala. 437) и Феофан (АМ 6031), описывая набег булгар в 529[381], неких Юстина и Бадуария называют стратилатами Мезии и Скифии. Учитывая, что скоротечные боевые действия произошли именно в Мезии и Скифии, а после гибели Юстина его преемником стал Константиол (Malala, 437), то, очевидно, стратилатами Малала назвал дуксов Мезии и Скифии. Магистром Иллирика был назначен Мунд (Proc. BP. I. 24. 43). В 530 г. император Хилбудия, “назначив стратегом Фракии, поставил для охраны реки Истр” (Proc. BG. III. 14. 2). По Прокопию, все три года службы до своей гибели Хилбудий лично пробыл именно на Дунае, часто вторгаясь на варварскую территорию (Ibid. III. 14. 2–6). Видимо, можно говорить о том, что должности дуксов Скифии и Мезии в 529–533/534 гг. не восстанавливались, а Хилбудий фактически в ранге магистра Фракии был стратегом-автократором. Видимо, этот эксперимент с объединением двух дунайских дукатов — Скифии и Мезии — под одним командованием окончательно убедил императора в целесообразности новой административной структуры, которой вскоре стала военная квестура. Заметим попутно, что военачальникам во Фракии и Иллирике после 527 г. назначаются лично преданные Юстиниану люди: гунн Аксум был крестником императора (Malala. 438), Хилбудий был его ойкетом (Proc. BG. III. 14. 1) — т. е. принципы юстиниановой кадровой политики и для восточного и для балканского офицерства были одинаковыми.

В 535 г. победу над булгарами у Ятруса одержал Ситта (Marc. Com. a. 535), т. е. презентальный магистр был послан специально для того, чтобы поправить сложившееся тяжелое положение с обороной Фракии. В этих условиях там начинаются административные преобразования. Новеллой от 18 мая 535 г., предписавшей создание претуры Фракии, соединялись викариат фракийского диоцеза и викариат Длинных стен, и при этом какие-либо упоминания о магистре Фракии отсутствовали (Nov. Just. 26, praef.;cap. 1) В том, что претору Фракии определялось командование только над войсками зоны Длинных стен, отразился факт отсутствия фракийской походной группировки и, соответственно, фракийского магистерия. Недаром против вторгнувшихся в том же году булгар потребовалось двинуть презентальную армию во главе с Ситтой. На территории же бывшего диоцеза претор в лучшем случае мог командовать незначительными гарнизонами городов. Лимитаны придунайских дукатов были переданы год спустя quaestor Iustinianus exercitus, чьи полномочия император распространил на Карию, Кипр, Киклады, Мезию и Скифию (Nov. Just. 41. praef.). Таким образом, квестор войска на Балканах заменил лишь дуксов Мезии и Скифии (Lyd. De mag. II, 29: έπαρχον επόπτην των Σκυθικών δυνάμεων), но вряд ли под его командованием были походные силы.

В квесторе войска, отнесенном Юстинианом к разряду gloriosissimi, видят “четвертого префекта претория, но с военными функциями”, а в качестве мотива странного объединения геополитически разнородных провинций — как попытку уменьшения власти префекта Востока, так и средство поправить сложное финансовое положение дунайских провинций за счет более богатых островных и малоазийских[382]. Вслед за Э. Штейном[383], С. Садецки-Кардош полагает, что юстинианова военная квестура была прямым историческим прецедентом фемы каравизианов[384].

Если верно то, что викариат войск зоны Длинных стен был ранее подчинен презентальным магистрам[385], то следует признать, что наибольший ущерб административные реформы на Балканах нанесли значимости постов magistri militum praesentales в государственном аппарате и их престижности при дворе. Сам Юстиниан (если, конечно, эта информация надежна) утверждает, говоря о викариате Длинных стен, что “в той местности имеются многие военные силы” (Nov. Just. 26, praef.), которые после 535 г., следовательно, изымались из-под командования презентальных магистров. Все это повлекло за собой уже в 536 г. понижение их официального статуса в административной иерархии (Nov. Just. 22. ерil.), но при этом оставались все-таки в высшем ранговом слое gloriosissimi.

Резкое сокращение презентальных армий противоречит тезису Э. Штейна о специальном учреждении поста третьего magister militum praesentalis между 528 и 536 гг.[386]. Все-таки количество презентальных магистров определялось достаточностью презентальных войск; любые сверхштатные ранги были почетными.

На фоне падения численности презентальных армий отклоняющимся от нормы выглядит факт наличия “многих тысяч дорифов и гипаспистов” у префекта Востока Иоанна Каппадокийского (Proc. ВР, I. 25, 7). Хотя прямых данных об этом нет, думается, что отряд Иоанна Каппадокийского выполнял (во всяком случае, частично) функции презентальных армий. По всей видимости, организация этого отряда произошла после восстания Ника, поскольку об участии его в подавлении восставших или охране им правительственных учреждений сведений нет. На наш взгляд, Иоанн Каппадокийский, один из авторов реформ, попытался распространить принципы управленческих новаций и на высший эшелон имперской администрации: префектуры претория и презентальные магистерии. Как следствие, произошло известное перераспределение военных функций как по защите столицы, так и охране внутреннего порядка между префектом Востока и презентальньными магистрами. Думается, что образцом к этому послужил африканский эксперимент. В самом деле, с точки зрения правового положения (руководство гражданской администрацией плюс командование войсками) префектуры Африки уже при Соломоне во многом аналогично статусу префектуры Востока при Иоанне Каппадокийском или военной квестуре.

Презентальным же магистрам Юстиниан отводил роль постоянных резервных полководцев на случай возникновения чрезвычайных обстоятельств в том или ином регионе империи. В какой-то мере начался возврат к статусу презентальных магистров первой половины IV в. Так, Ситта, насколько это видно из источников, трижды направлялся императором именно в те районы, где складывались критические ситуации: в 530–531 гг. в войне против персов с территории Армении, и особенно после отозвания Велизария в столицу после поражения у Евфрата (Proc. ВР, I. 15. 3; 21. 3. 4); в 535 г., когда он у Ятруса разгромил глубоко вторгшихся во Фракию булгар (Marc. Com. a. 535); в 539 г. — против взбунтовавшегося армянского населения и ввиду угрозы персидского вторжения (ВР. II, 3, 8). Своего двоюродного брата Германа Юстиниан посылал в 536 г. усмирять солдатский мятеж в Африке после того, как с ним не справились ни Соломон, ни Велизарий (BV. II. 16. 1), и в 540 г. — на помощь Антиохии от персов (ВР. II. 6. 10). Примечательно, что именно после административных преобразований на Балканах и Ситта, и Герман посылались в районы критических ситуаций с незначительными военными силами. Например, на смену Соломону в Африку Герман отправился ξυν ολίγοις τισίν (BV. II. 16. 1), а для спасения Антиохии привел с собой лишь триста воинов (ВР. II. 6. 9); Ситта подавлял возмущение аспетианов с помощью небольшой свиты (ВР. II. 3. 19). Из того факта, что, узнав о гибели Ситты, император приказал магистру Востока Бузесу двинуться против армян (ВР. II. 3. 28), следует вывод, что армянский магистерий после административной реорганизации региона просто реально не существовал, а число походных войск там было незначительным. Лишь в 540 г. Юстиниан решился на отзыв части сил во главе с Велизарием из Италии для войны с персами (ВР. II. 14. 8–10). Прибывшему вместе с ним Валериану было приказано взять на себя командование каталогами в Армении. Все приведенные свидетельства говорят о сильном снижении численности презентальных армий как прямом следствии завоевательной политики и административных реформ. На наш взгляд, это подтверждается также известным сообщением Прокопия о периодических намерениях Юстиниана отослать в Африку, Италию или против персов гвардейские подразделения. Думается, что вряд ли они мотивировались только финансовым шантажом. Из текста видно, что подобные планы появлялись у императора еще до того, как в 539 г.[387] магистром оффиций стал Петр Патрикий.

Итак, результаты всех новаций Юстиниана за период 530–536 гг., которые так или иначе отразились на военном руководстве империи, просто трудно переоценить. На наш взгляд, есть все основания говорить о том, что император в известной мере подвел итог очередному этапу эволюции административной инфраструктуры военной элиты. Одновременно наметились новые тенденции в государстве, которые непосредственно или через ряд промежуточных ступеней вели к постепенному оформлению определенных административных элементов будущего фемного строя. На наш взгляд, то, что первая волна административных реформ (18 мая 535 г.) предшествовала началу италийской кампании (конец июня 535 г.), не было случайностью: все провинциальные административные новации были в значительной мере подчинены целям завоевательной политики. Магистры войск частично освобождались от управленческих проблем и от полицейских функций в византийских регионах, превращаясь из военных администраторов, командующих крупными военными округами, в полководцев, занятых по преимуществу войной. Прямым следствием этого процесса является то, что юстинианова военная верхушка постепенно утрачивала магистратский характер своих полномочий. Попытаемся именно с этой точки зрения и проанализировать кадровую политику Юстиниана.

Прежде всего бросается в глаза, что военная верхушка империи в течение всего длительного правления Юстиниана в массе своей состояла из одних и тех же военачальников и полководцев, перемещавшихся с одного поста на другой, из одной части государства — в другую. Иными словами, все установки на временный характер полномочий высших военных постепенно уходят в прошлое. Император предпочитал (кроме крайних случаев) не лишать своих магистров их должностей навсегда; да и сами смещения были редким явлением. Практически известны два таких случая, когда в 554 г. Юстиниан отстранил, стратега Бессу от командования, конфисковал его имущество и отправил в ссылку (Agath. III. 2. 7); в 557 г. последовало предписание Мартину сложить командование византийскими войсками в Лазике и удалиться в частную жизнь (Agath. IV. 21. 1). Чаще практиковалось лишение должности за проступки на какое-то время: отозвание Велизария с поста магистра Востока в 531 г. как виновного за крупное поражение у Евфрата; лишение полномочий магистров Востока Велизария и Бузеса за неосторожные высказывания. Но возможность продолжения военной карьеры для обоих была вскоре предоставлена вновь. Смещение Дагисфея с поста стратега Армении по обвинению его лазами в персофильских настроениях было явлением того же порядка уже потому, что через год он воевал вместе с Нарсесом в Италии (Proc. BG. IV. 9. 1–4; IV. 26. 13). Император удалил своего магистра, просто не желая ссориться с лазами.

Типичными были все же должностные перемещения, мотивировавшиеся целым комплексом военных и политических причин. Кроме упоминавшихся в той или иной связи карьер юстиниановых военных “звезд первой величины”: Германа, Ситты, Велизария — хотелось бы в этом плане сослаться на пример Мартина и Валериана — полководцев, участвовавших практически во всех войнах и на всех фронтах на всем протяжении правления Юстиниана. Оба они, видимо, в ранге magistri vacantes воевали против персов, вандалов, готов (Proc. ВР. I. 21. 27; II. 13. 16; BV. I. 11. 6; II. 3. 4; BG. I. 24. 18 etc). В 540/541 гг. Валериан получил армянский магистерий (ВР. II. 14. 8); в 547 г. в этом же ранге он отправился вновь в Италию (BG. III. 27. 3); около 554 г. его переводят в Лазику (Agath. III. 20. 8). Мартин в 543 г. был назначен магистром Востока вместо впавшего в немилость Велизария (BG. II.14, 9) и находился на этом посту еще в начале 50-х гг. VI в., когда ему было приказано вести войну в Лазике (BG. IV. 17. 12) и выполнять функции стратега-автократора (Agath. IV. 21. 1; III. 2. 8). Аналогичными были карьеры Бессы и Юстина, сына Германа, также длительное время воевавших на западных и восточных фронтах. Бесса после возвращения из Италии в 550 г. был магистром Армении (BG. IV. 9. 4), войдя тем самым в официальную военную верхушку империи.

Нужды завоевательной политики Юстиниана с неизбежностью потребовали увеличения количества командующих походными группировками в ранге высшего офицерства империи. Практика применения вакантных магистериев, обозначаемых Прокопием и Агафием термином “стратег”, становится фактически постоянной, особенно после 535 г., как на Западе, так и на Востоке. Однако серьезных изменений в правовом положений офицеров, долгое время исполнявших функций magistri vacantes тем не менее не произошло. Они так и продолжали оставаться вторым эшелоном и готовым резервом высшего военного руководства империи; частью военной элиты они автоматически, с приобретением вакантных магистериев, не становились. В источниках совершенно отчетливо прослеживается, что к элите военной организации относились только обладатели традиционных региональных и презентальных магистериев. Практически только им доверялась стратегия-автократия (т. е. какие-то “правила” cursus honorum все же еще сохранялись); ими принимались ответственные военные и политические решения; они отдавали приказы вакантным магистрам. Фактически известен лишь один случай, когда стратегом-автократором стал стратег, до этого ни разу не занимавший ни один из официальных магистериев. Речь идет о Юстине, сыне Германа, которого император в 557 г. назначил вместо смещенного Мартина стратегом-автократором в Лазике (Agath. IV. 21, 1). О том, что и в середине VI в, региональные магистры обладали высоким престижем в обществе, свидетельствует Агафий, сообщающий о восприятии современниками военных такого высокого ранга. Персидский полководец Нахогаран, обращаясь к Мартину, Магистру Востока и стратегу-автократору в Лазике, называет его: συ…των παρά Ρωμα’ιοις δυνατωτάτων (Agath. III. 19. 2).

После первой волны юстиниановых реформ 535–536 гг., изменивших административную инфраструктуру региональных магистериев, в течение десятилетия (во всяком случае, насколько можно судить по нарративным источникам, при отсутствии юридических) не произошло каких-то серьезных новшеств. Разделение восточного магистерия в 540 г. (Proc. ВР. II. 6. 1: “Незадолго до того император разделил надвое должность стратегиды Востока. То, что до реки Евфрат, было оставлено славе Велизария, который прежде обладал всей должностью, вверив то, что оттуда и вплоть до персидских границ Бузесу, которому он еще раньше приказывал исполнять полное командование над Востоком, пока Велизарий не вернулся на Восток из Италии”) было все-таки временным, произведенным в сложных условиях армянского восстания, последовавшего после гибели Ситты, и перед лицом крупномасштабного персидского вторжения. Юстиниан тогда экстренно вернул Велизария с рядом стратегов из Италии, отправив их срочно на восточный фронт и назначив Валериана магистром Армении (ВР, II. 14. 8). Но уже в 543 г. в результате отзыва Велизария и Бузеса в столицу восточный магистерий был вновь соединен и передан Мартину.

Армянский магистерий, переживавший упадок в краткий мирный период 532–539 гг. (или даже упраздненный в результате административных реформ?) в связи с практически не прекращающимися военными действиями в регионе, восстанавливается и находится в течение 540– 550-х гг. под постоянным контролем правительства. Но самостоятельность армянских магистров даже в военных вопросах постоянно лимитировалась сложной политической обстановкой. Юстиниан был вынужден до известной степени считаться с мнением правящих кругов Лазики и отсюда постоянно под их давлением соглашался на смену командования в магистерий. После смещения Бессы и 554 г. с поста магистра Армении (Agath. III. 2. 7), при том, что в Лазике все войска и их командование подчинялись стратегу-автократору, трудно с определенностью сказать, существовал ли далее армянский магистерий или император решил на какое-то время его вообще не восстанавливать. Можно лишь в качестве гипотезы принять следующее: Юстиниан преемником Бессы назначил Юстина, сына Германа, если в этой связи трактовать приведенную Агафием сложившуюся после смещения Бессы командную субординацию в Лазике, что среди военачальников первым был Мартин, вторым — Юстин, Бузес — третьим и т. д. (Agath. III. 2. 8). После же отстранения Мартина от командования и, соответственно, назначения Юстина стратегом-автократором в 557 г. в источниках исчезают всякие упоминания об армянском магистерии. Не исключено, что после окончания войны в Лазике его уже не восстанавливали. Возможно, это произошло потому, что вследствие перевода Юстина с какими-то подразделениями на Дунай (Agath. IV. 22. 7) в регионе остались лишь незначительные гарнизоны в крепостях. Агафий, например, говоря о дислокации имперских войск в конце 50-х гг. VI в., подчеркивает, что только немногие из них располагались на персидской границе (Agath. V. 13. 8). Вследствие отсутствия информации остается также неясным, кому в административно-военном отношении подчинялись остатки армянского магистерия.

В свое время Э. Штейн выдвинул тезис, что вслед за падением Иоанна Каппадокийского были упразднены все инспирированные им новые административные структуры, демонтированные с той же последовательностью, с какой они вводились в 535–536 гг.[388]. То есть, следуя логике этого положения, вновь в прежнем объеме должны были быть восстановлены в прежнем объеме все военные структуры и вновь жестко должны были быть разделены гражданская и военная сферы управления. Однако, на наш взгляд, материал источников позволяет говорить о прямо противоположном. Воссоздав в 547 г. понтийский диоцез, “начиная от этой соседней Вифинии и вплоть до самых Армении и Трапезунта и до персидских границ нашего государства” (Ed. Just. 8, сар. 2), Юстиниан вовсе не изъял у викария военные функции, что на деле означало бы возвращение к декларированному в начале эдикта прежнему (т. е. до начала реформ 535 г.) статусу викариата. Напротив, эдикт усиливает принцип соединения обеих властей у викария: “Пусть повинуется ему все войско (πασα στρατεία), имеющееся в тех местах, и пусть подчиняются назначенным им (командирам — Е. Г.) доместики и протикторы, схоларии и стратиоты” (Ibid. сар. 3. 3). Новому викарию, ответственному за охрану внутреннего порядка в целом диоцезе, было предоставлено также право суда над военными, как если бы последние судились дуксами и магистрами; в обязанность викария вменялось снабжение всех категорий войск диоцеза. Вмешательство всех высокопоставленных (как военных, так и гражданских) должностных лиц в его дела были запрещены (Ibid. сар. 3. 4). Новелла 542 г., из содержания которой обычно делают вывод об упразднении административных принципов, на которых держалась управленческая схема Иоанна Каппадокийского на Востоке, никакой информации о том, были ли изъяты военные функции у воссозданного комита Востока, все-таки не дает (Nov. Just. 145). И уж если идти по пути аналогий, предложенному Э. Штейном, говоря о новом возрождении викариатов, то сравнение с приведенными из Понтики сведениями с неизбежностью приводит к заключению, что комит Востока, как и викарий Понтики, совмещал на своей территории и гражданскую и военную власть. Учреждение в 553 г. во Фракии, Писидии, Лидии и Ликаонии полицейских должностей биоколитов (Nov. Just. 145), подчиненных префекту Востока (во всяком случае, такой вывод напрашивается из адреса новеллы), скорее укрепило позиции последнего и никоим образом не усилило власть региональных магистров. Весь приведенный материал позволяет утверждать, что те установки, которые лежали в основе нового административного устройства, были скорее углублены, нежели демонтированы.

Вторая волна административного законодательства 547–553 гг. еще отчетливее выявила то, что конституционные новации в значительной мере были подчинены целям завоевательной политики, и эта волна до известной степени довела до конца замыслы, лежавшие в основе начальной стадии реформ: контроль над локальными повседневными проблемами военного администрирования был уже практически полностью передан гражданским чиновникам с тем, чтобы ничем не отвлекать магистров от полководческой деятельности. Затянувшиеся боевые действия на Западе и на Востоке во многом содействовали ускоренному превращению региональных военачальников в боевых командиров. Войска из большей части восточных провинций были отведены вместе с не связанными местными управленческими проблемами магистрами на основные фронты. Так, обращает на себя внимание то, что по срокам вторая волна административных реформ совпадала с подготовкой императором последней, решающей кампании на Западе,

Следствием снижения численности войск в восточных провинциях стала обострившаяся проблема поддержания внутреннего, порядка, приведшая к учреждению биоколитов. Создание официальных полицейских постов (и, видимо, полицейских сил) для ряда бывших провинций диоцеза Азиана в 553 г. в течение трех лет вызвало слабо контролируемую правительством цепную реакцию самовольного насаждения биоколитов более мелкого ранга, и в 556 г. последовал запрет целому ряду гражданских и военных чиновников, в том числе магистрам войск, иметь заместителей, биоколитов, преследователей разбойников и объезжать без надобности подконтрольные территории (Nov. Just. 134, сар. 1) поскольку, очевидно, это могло привести к осложнению и без того накаленного положения в лишенных войск провинциях. Эта проблема не была новой для эпохи Юстиниана: биоколиты по сути дела стали преемниками упраздненных еще в 409 г. иренархов (CTh. XII. 14. 1).

Обращает на себя внимание в новелле 553 г. следующее обстоятельство. При создании биоколитов, подчиненных префекту Востока, на территории провинций бывшего диоцеза Азиана (Not. Dign. Or. XXIV. 12–13) выпадала Кария, которая еще в 537 г. вошла в состав военной квестуры. То есть пресловутое восстановление викариатов (в том числе и фракийского) военной квестуры не коснулось, хотя, само ее существование в отдельные периоды 40–50-х гг. VI в. было номинальным. Затянувшаяся война в Италии в условиях недостатка солдат заставила Юстиниана отослать туда подразделения военной квестуры во главе с самим quaestor exercitus Боном. Так, Агафий отметил, что в конце 553 г. Нарсес оставил в Луке “Бона, стратега из Мезии, расположенной у реки Истр, мужа выдающегося ума и очень опытного в гражданских и военных делах” (Agath. I. 19. 1). Возможно, именно он упомянут под 561 г. Менандром в Италии в ранге προεστώς την βασιλεών περιουσίας (Menandr. fr. 8)[389], т. е. ни сам Бон, ни подразделения военной квестуры на Дунай не вернулись, куда после завершения войны в Лазике и после набега Забергана в начале 60-х гг. VI в. была переброшена высвободившаяся группировка Юстина, сына Германа, назначенного, видимо, quaestor Iustinianus exercitus[390]. Уже гуннский набег 540 г., докатившийся вплоть до предместий Константинополя (ВР. II. 4. 4), продемонстрировал слабость (если не полное отсутствие) пограничных сил военной квестуры, равно как и то, что фракийский магистерий все еще не был восстановлен.

Сведения о варварских вторжениях 40–50-х гг. VI в. полностью подтверждают этот тезис. Так, вторгшихся в начале 546 г. в пределы Фракии славян Нарсес смог отбить лишь с помощью недавно навербованных герулов (BG. III, 13. 24–25). Зимой 547/548 гг. славяне прорвались вплоть до Эпидамна; против них маневрировали лишь имперские отряды из Иллирика (BG. III. 29. 1–3), о фракийских же вновь нет никаких упоминаний, равно как и спустя несколько месяцев во время набега Ильдигеса (BG. III. 35. 22). Зимой 550 г. три тысячи славян переправились через Марицу и вторглись во Фракию, где разделились на два отряда в 1800 и 1200 человек, соответственно для грабежа Иллирика и Фракии. Тогда впервые упомянуты выступившие против них и без труда разбитые οί του Ρωμαίων στρατού άρχοντες εν τε Ιλλυροις καί Θραξίν (BG. III. 38. 3), под которым вряд ли следует подразумевать магистров войск. Затем славяне разгромили отряд дорифора и кандидата Асбада вблизи Длинных стен. Последнее весьма примечательно: Асбад “командовал многими превосходными конными каталогами, которые издревле были установлены в Цурулоне, фракийской фрурии” (Ibid. III. 38. 5). Думается, что речь идет о каком-то из регулярных всаднических подразделений одной из презентальных армий, коль скоро в качестве места расквартирования названа провинция Европа. Летом 550 г. славянам только присутствие Германа с войском в Сердике, которое должно было отбыть в Италию, помешало совершить набег на Фессалонику (Ibid. III. 40. 1–3). И, наоборот, отвод войска в Салону на зимние квартиры (Ibid. III. 40. 11) дал возможность им беспрепятственно (III. 40. 31) проникнуть во Фракию вплоть до Адрианополя (III. 40. 36). Юстиниан, не желая снимать армию из Далмации, что вновь осложнило бы подготовку к новому походу в Италию, выслал против них στρατιάν αξιολογωτάτην. Уже в этих словах, как и во всем повествовании о набегах славян, отразилась сложная гамма иронии и эзопова стиля Прокопия при скрытой критике юстинианова режима. На наш взгляд, в данном случае семантика αξιολογωτάτη, в отличие от обычно употребляемых автором для войска дефиниций типа αριστοι, πλήθος, πολλοί, позволяет утверждать, что в ней содержится намек на то, что император отправил против славян доместиков, протикторов и дворцовые схолы. Думается, что в качестве прямой параллели этому может служить одно из мест из “Тайной Истории”: доместиков и протикторов, неопытные и малоценные в военном отношении подразделения, Прокопий называет αξιωτεροι (НА. 24, 24). Перечисляя командиров высланного против славян войска, Прокопий называет, сознательно при этом избегая обозначения их рангов, “среди прочих” Константиана, Аратия, Назара, Юстина, сына Германа, Иоанна Фагу, над которыми был поставлен (επιστάτης) один из евнухов дворца Схоластик (BG. III. 40. 34–35). Складывается впечатление, что каждый из них, прославленных и опытных в прочих войнах полководцев, получив под свое начало один из отрядов доместиков и протикторов, должен был воодушевить невоинственные части. Основная часть доместиков, протикторов и схолариев была явно отправлена из столицы, поскольку общее командование было поручено евнуху Схоластику; не исключено, что другие откомандировывались из Галатии (НА. 24. 25), т. е. изымались у викария Понтики (Ed. Just. 18. cap. 3. 3). Летом 551 г. гуннский набег был отбит экспедиционными войсками Нарсеса, которые в тот момент находились в Филиппополе, совершая марш к Салоне (BG. IV. 22. 21–22). Зимой 552 г. к грабящим Иллирик славянам даже не посмело приблизиться византийское войско (BG. IV. 25. 1–3), состоящее, очевидно, из тех же доместиков и протикторов, насколько можно судить по именам их командиров.

За достаточно длительный период времени от гибели Хилбудия в 553 г. и до смерти Юстиниана в источниках лишь один раз упомянут магистр Фракии, но при обстоятельствах, не оставляющих сомнения в том, что в указанное время ни фракийский магистерий, ни фракийская походная группировка реально не существовали. Речь идет о назначении в 549 г. Артабана магистром Фракии с воспоследовавшей немедленной отправкой его в Сицилию (BG. III. 39. 8). Думается, что Артабан даже не был во Фракии, а его назначение должно было означать как возвращение ему императорской милости. С другой стороны, Юстиниан стремился не допустить беспрецедентной деформации сложившейся схемы чинопроизводства: ни разу не зафиксирован факт, чтобы офицер, занимавший когда-либо один из постов официальной военной верхушки, был бы впоследствии назначен вакантным магистром. И тем не менее ранг магистра Фракии, дарованный бывшему презентальному магистру Артабану, был почетным; во всяком случае, в дальнейшем ни один источник не называет Артабана, воевавшего в Италии, магистром Фракии.

Полное отсутствие походной группировки во Фракии, не позволявшее возродить фракийский магистерий, продемонстрировал и набег Забергана, отряды которого без всякого сопротивления (Agath. V. 12–14) достигли стен столицы.

В этой связи закономерен вопрос о принципах оборонного строительства во Фракии в 536–562 гг. Все изложенное позволяет утверждать, что ради успешного завершения войн в Африке, Италии, Лазике и на Востоке, в условиях постоянной нехватки войск, Юстиниан сознательно пошел на временное упразднение военно-административных структур среднего и высшего звена во Фракии. Это стало прямым следствием почти полной перекачки войск фракийского региона на западный и восточный фронт. Проблему обороны Фракии Юстиниан пытался решать средствами дипломатии и крепостного строительства. В этом контексте вопрос об уничтожении претуры Фракии и восстановлении викариата Юстинианом и, более широко, о сознательном возвращении к жестким принципам диоклетиано-константиновой конституции представляется надуманным. Умозрительная гипотеза Э. Штейна, согласно которой военные функции упраздненной в середине VI в. претуры Фракии были переданы специально учрежденному комиту стен, а гражданские — викарию Фракии[391], постепенно начинает пересматриваться. Итак, Б. Кроук, специально изучивший вопрос о времени создания поста комита стен, аргументированно отнес его к началу VIII в. По его мнению, “нет, таким образом, надежного свидетельства, что “комит стен” когда-либо ассоциировался с анастасиевой Длинной стеной, или что он был преемником юстинианова претора. В самом деле, странно, что о юстиниановом преторе ничего не слышно после 536 г., вскоре после того, как был создан пост. Во время гуннского набега 557 г. нет признака какого-либо постоянного гарнизона на стене, не говоря уже о преторе. Новое появление “викария Фракии”, упраздненного Анастасием в момент учреждения “викариев Длинных стен”, может предполагать, что должность претора доказала свою непрактичность и неэффективность. В отчетах о более поздних нападениях на Длинную стену в 583 и 600 гг. вновь нет признака претора или любого другого особого чиновника, ответственного за координацию и наблюдение за обороной стены”[392]. Нам остается лишь добавить, что претура Фракии исчезла без всяких специальных официальных объяснений, как и фракийский магистерий, вследствие переброски войск из зоны Длинных стен в другие регионы; ни магистру, ни претору в 40–50 гг. VI в. было просто некем командовать. Хрестоматийный пример: Заберган нашел все фортификационные сооружения, вплоть до Феодосиевой стены, полностью обезлюдевшими, а отражать гуннов вышли димоты[393] и триста ветеранов Велизария (Agath. V. 16. 1; Theoph. AM 6051).

Количественное восстановление фракийского оборонного потенциала Юстиниан предпринял только после завершения всех войн на Западе и на Востоке. В 561 г. из Лазики перебрасывается какая-то часть войск на Дунай, что стало началом возрождения военной квестуры[394]. В 562 г. император приказал вывести из вифинских городов семь схол и расквартировать их в Гераклее-Перинфе и окрестных полисах (Theoph. AM 6054). Но магистерий Фракии так и не был восстановлен до его смерти.

Иллирийский магистерий, находясь в 40–50 гг. VI в. в известной мере в аналогичной фракийскому магистерию ситуации, обнаруживает тем не менее ряд особенностей в своем развитии. Сходство проявляется в том, что войска Иллирика также часто перебрасывались в Италию и уже не возвращались обратно. Например, в 544 г., когда Велизарий вербовал добровольцев во Фракии, “с ним по приказу императора был и Виталий, стратег Иллирии, недавно прибывший из Италии, где он оставил иллирийских стратиотов” (BG. III. 10. 2). В 538/539 гг. стратег Иллирии Юстин прибыл в Италию с экспедицией Нарсеса (BG. II. 13. 17) и, насколько это видно из Прокопия, воевал только там и никогда уже, как, собственно, позже и его преемник Виталий, не был возвращен на иллирийский магистерий.

Иоанн, племянник Виталиана, назначенный магистром Иллирика в 549 г., через год должен был следовать в Италию (BG. III. 39. 10). Примечательно, что он повел туда свою ойкию и войско, которое его тесть Герман навербовал в балканских провинциях (BG. IV. 26. 11). Об иллирийских стратиотах имеется лишь такое известие: в 545 г. стратиоты, прибывшие некогда с Виталием в Италию, узнав о том, что гунны в их отсутствие разграбили их родные места и увели в плен их жен и детей, самовольно вернулись домой (BG. III. 11. 13–15). Варварские набеги на Иллирик при чрезвычайной пассивности византийских сил свидетельствуют, что Иллирик, как и Фракия, обладал незначительными походными силами, а иллирийский магистерий (Иоанн, судя по источникам, так и остался в Италии), как и фракийский, до смерти Юстиниана не восстанавливался, а ранги обоих магистериев являют собой наиболее законченный образец инфляции военной титулатуры в период завоеваний.

Отличия в развитии иллирийского магистерия от фракийского обусловливались его стратегической ролью в завоевательной политике Юстиниана. Иллирийский магистерий был призван стать одним из основных плацдармов для разгрома остготского королевства. Захват византийцами Салоны (BG. I. 5. 11) привел к расширению иллирийского магистерия. Видимо, поэтому Прокопий, обозначая ранг стратега Иллирика, употребляет топоним во множественном числе, как бы напоминая о воссоединении восточного, северо-западного Иллирика и Далмации[395]. Думается, что по образцу перенесения резиденции префекта Иллирика из Фессалоники (Nov. Just. 11) преторий и оффикий магистра Иллирика постепенно перемещается в Салону, пока, наконец, в результате неуклонной трансформации магистра Иллирика в одного из рядовых стратегов под началом италийских стратегов-автократоров не исчезает совсем. В известной мере этому способствовало учреждение Юстинианом в Далмации проконсулата, обладавшего определенными военными полномочиями[396]; явление, аналогичное процессам на Востоке, как и снижение численности войск. Агафий (V. 13, 8), рассказывая о местах дислокации византийской армии, не упоминает под 558 г. в их числе ни Фракию, ни Иллирик.

Сведения о презентальных магистериях после падения Иоанна Каппадокийского чрезвычайно скудны, что делает сложной реконструкцию их реального развития в 40–60 гг. VI в. Отстранение Иоанна Каппадокийского от власти сопровождалось тем, что у него была отнята ойкия и передана Велизарию (Marc. Com. a. 544. 3). Задействованная вначале на Востоке против персов, эта ойкия, очевидно, частично вернулась в столицу, когда Велизарий впал в немилость, а ойкеты (не все, но несколько подразделений) были распределены среди придворных евнухов (Proc. НА. 4. 13). Но данных о том, что эти “многие тысячи дорифоров и гипаспистов” были переданы презентальным магистрам, нет. Отсутствуют и какие-либо сведения о том, кем был замещен один из презентальных магистериев после гибели в 539 г. Ситты; не исключено, что он оставался вакантным. Этим можно объяснить факт, что просьба Артабана о его переводе в столицу из Африки и назначении на должность презентального магистра (BG. III. 31. 10) была так легко удовлетворена императором. Примечательно, однако, следующее: Артабан одновременно с презентальным магистерием получил и пост комита федератов. Подобный беспрецедентный в административной практике случай, на наш взгляд, объясняется как полным отсутствием одной из презентальных армий, так и стремлением Юстиниана возродить, хотя бы частично, презентальный магистерий за счет федератов, т. к. стратиотов просто не хватало. Отсюда и столь необычайный двойной ранг у Артабана. Когда после заговора Артабан вновь обрел милость императора, последний послал его в 550 г. в Сицилию, “придав небольшое войско” (BG. III. 39. 8); не исключено, что именно из федератов.

Подразделения второй презентальной армии, хотя и сокращенной в размере, продолжали дислоцироваться близ столицы. На это указывает факт разрешения Герману в 550 г. выбрать для италийской экспедиции несколько конных каталогов, установленных во Фракии (BG. III. 39. 18). Но с определенностью невозможно сказать ни того, существовал ли в 40-е гг. VI в. второй презентальный магистерий, ни того, кем он был замещен, поскольку никаких сведений об этом нет. Предполагать, что Герман оставался на этом посту до самого назначения в 550 г. стратегом-автократором, мешает не только тот факт, что у Германа, упомянутого в источниках после возвращения из Антиохии в деле со сватовством Иоанна, племянника Виталиана, и при описании заговора Артабана, не засвидетельствован никакой военный ранг. Арсак, склоняя Юстина, сына Германа, к заговору против императора, отметил, что ни Юстин, ни его отец не только не занимают ведущих постов в государстве, но и являются частными лицами (BG. III. 32. 17), и, напротив, на высшие должности империи назначаются простолюдины. Может быть, в числе последних подразумевался и Свартуя, герул, предложенный Юстинианом в качестве короля племени герулов в первой половине 40-х гг. VI в. Когда герулы оставили Свартую в пользу другого претендента, он бежал в Константинополь, где был сразу назначен презентальным магистром (BG. II. 15. 32; IV. 25. 11). В 552 г. Свартуя был одним из командиров войска, посланного императором на помощь лангобардам. Дальнейшие следы его теряются; можно лишь предположить, что он либо отбыл в Италию, либо в Лазику с Юстином, сыном Германа, либо погиб во Фракии вместе с Аратием (BG. IV. 27. 14).

Последующие свидетельства о презентальных магистрах позволяют утверждать, что и в случае с презентальными магистериями Юстиниан не отказался навсегда от административных принципов приписываемой Иоанну Каппадокийскому схемы имперского управления. Так, новелла от 8 сентября 553 г. о запрете биоколиту Лидии и Ликаонии оперировать на территории биоколита Фригии и Писидии адресована Ареовинду, названному префектом Востока, экспрефектом Константинополя и стратилатом (Nov. Just. 145), причем 13 февраля того же года Ареовинд обозначается в адресе новеллы лишь как префект претория (Nov. Just. 146). 15 апреля 554 г. Ареовинд все еще был префектом Востока и стратилатом (Nov. Just. 147), а в новелле 563 г. он назван префектом Востока, экспрефектом Константинополя и эксстратилатом (Nov. Just. 143). В качестве terminus ante quem окончания стратилатуры Ареовинда, очевидно, надо считать 559 г., когда среди оборонявших стену Феодосия от кутригуров засвидетельствованы схолы, протикторы и αριθμοί. (Theoph. АМ 6051), которыми, судя по терминологии, могли быть только стратиоты презентальных сил, но участие Ареовинда как их командующего в обороне столицы не прослеживается. Однако сам факт совмещения одним лицом должностей префекта Востока и презентального магистра свидетельствует о тех же процессах, которые уже наблюдались и у региональных магистров: сильное сокращение презентальных войск близ Константинополя, учащающееся использование презентальных магистров в качестве экспедиционных командиров, значительное упрощение функций презентальных магистериев вплоть до того, что их стало возможно безболезненно (сэкономив при этом на жаловании презентальных магистров?) передать гражданской администрации.

Ареовинд не случайно стал презентальным магистром в 553 г.: Нарсес для своей экспедиции в Италию “вывел из Византии множество римских стратиотов” (BG. IV. 26. 10). Думается, что использование столичных гражданских 208 чиновников в качестве командиров полицейских и военных отрядов практиковалось более или менее регулярно и в период от отстранения Иоанна Каппадокийского от власти и до назначения Ареовинда презентальным магистром. Так, Прокопий отметил, что после того, как Велизарий впал в немилость в 543 г., его дорифоры, гипасписты и ойкеты по приказу императора были распределены των τε αρχόντων καί των εν Παλατίω ευνούχων (НА. 4. 13). Очевидно, с этим можно увязать назначение евнуха Схоластика главнокомандующим высланных против славян в 550 г. сил (BG. III. 40. 34), тем более, что Артабан незадолго перед тем был лишен презентального магистерия. По всей видимости, назначение Схоластика стало прямым прецедентом к наделению Ареовинда стратилатскими полномочиями и, тем самым, к полномасштабному восстановлению административной модели Иоанна Каппадокийского.

Упрочение процесса соединения гражданской и военной власти в руках одного администратора прослеживается также на территориях завоеванной Африки и Италии. Здесь эта тенденция прокладывала себе дорогу, хотя и не всегда последовательно, но тем не менее быстрее, чем на Востоке. В качестве одной из причин этого явления справедливо называют то, что “здесь столь сильным, как в центре, было влияние традиций античной бюрократической системы, а специфические социальные и политические условия заставляли обращаться к новым методам управления”[397]. При чрезвычайной малочисленности чиновников гражданских ведомств (юстинианова схема управления Африкой 534 г. так и осталась недостижимым идеальным образцом) в период постоянной военной опасности и боевых действий (фактор, признаваемый всеми исследователями), когда сложился “специфический военно-оккупационный режим”[398], ведущим административным элементом стали высокопоставленные военные. Основное отличие в вызревании протоструктур фемного строя на византийском Западе от византийского Востока, где функции военного администрирования среднего и высшего звена в результате известной демилитаризации обширных регионов перешли в ведение гражданских лиц, позволяет поставить закономерный вопрос: существовала ли вообще на территориях завоеванной Африки и Италии ранневизантийская военная знать позднеантичного типа, тем более, что там так и не сформировались магистерии в их традиционной форме. Анализируя реальное развитие провинциальной организации византийской Африки после 539 г., исследователи отмечают, что на практике “хроническое состояние войны часто вело к назначению чрезвычайного полевого командира с рангом, превосходящим ранг известного префекта, или к тому, что то же лицо было и префектом и полевым командиром. Назначением экзарха, который принял контроль над гражданскими и военными аспектами администрации, Маврикий поэтому сделал в известном смысле более постоянным административное устройство, которое ранее использовалось в качестве временно соответствующего обстоятельствам. Непосредственным предшественником экзарха, однако, был magister militum Africae — пост, впервые ясно засвидетельствованный в 570е гг., который, видимо, также комбинировал военные и гражданские функции. Поэтому, очевидно, не является совпадением, что первым зарегистрированным экзархом был прежний magister militum Africae Геннадий, который принял свой новый титул и функции между 6 мая 585 г. и июлем 591 г. ”[399].

К этой суммарной и в целом верной оценке все же необходимо добавить, что указанный процесс иногда протекал противоречиво вследствие сиюминутных локальных тактических обстоятельств. Так, не желая в 545 г. отзывать из Африки Сергия, Юстиниан “приказал, чтобы он и Ареовинд были стратегами Ливии, разделив страну и каталоги стратиотов” (Proc. BV. II. 24. 4), т. е. стратегия-автократия была разделена между двумя администраторами равного ранга. Но после гибели Стотзы и, соответственно, ликвидации второго фронта в Африке, император “счел бесполезным исправлять должность двумя стратегами, тотчас отослав Сергия с войском в Италию; Ареовинду же вручил власть над Ливией” (Ibid. II. 24. 16). Префект претория Афанасий, прибывший с Ареовиндом в Африку, подчинялся его приказам (Ibid. II. 26. 6).

Сходные явления прослеживаются и в завоевываемой Италии. В отличие от вандальской кампании, когда вместе с экспедицией в Африку 533 г. прибыл специально из Константинополя будущий, по плану императора, глава гражданской администрации префект претория Архелай (BV. I. 11. 17). Велизарий в Риме в 536 г. своей властью назначил сенатора Фиделия префектом Италии (BG. I. 20. 20). Несмотря на неоднократные упоминания префекта Италии в юстиниановом законодательстве, видимо, его как администратора серьезно в Константинополе в расчет не принимали. В его адрес специально не издано ни одного эдикта; император, направляя конституцию префекту Востока по ряду цивильных казусов, мимоходом оговаривает, что они имеют силу и для префекта Италии (Nov. Just. 69 epil.; 70. 1; 73 epil.; 79. 2). Перед нами вновь образец пропагандистской риторики, в которой, однако, по сравнению с идеальной схемой провинциального устройства Африки 534 г., гораздо меньше “административного романтизма”: Юстиниан с трудом представлял себе будущую префектуру Италии. На практике же Сицилию, которая некогда находилась под юрисдикцией префекта Италии (Not. Dign. Осc. II. 18), он подчинил в 537 г. константинопольскому квестору священного дворца (Nov. Just. 75). Префектам Италии, насколько это видно по источникам, на период завоевания была определена одна функция: снабжение византийской армии за счет взимаемой с италийцев анноны. Это, очевидно, было вменено в обязанность и Фиделию и его преемнику Репарату, хотя прямо засвидетельствовано только начиная с Афанасия (BG. II. 29. 29–30). Таким образом, о подлинном возрождении прежней италийской префектуры, с которой пришлось бы, по нормам диоклетиано-константиновой конституции, делить власть военным, говорить не приходится; префекты Италии на деле были такими же эпархами снабжения, как Апион в 503 г. или Архелай в 533 г. В 540 г. функции снабжения и финансирования византийских войск в Италии выполнял логофет (даже не префект!) Александр. Именно в силу этого он входил, наряду с исполняющим полномочия стратега-автократора Константианом, в двойку первенствующих среди одиннадцати полководцев.

Полнотой власти, таким образом, обладали только стратеги-автократоры. В Италии, в отличие от Африки, магистерии не засвидетельствованы даже титулярно, т. е. не предпринималось ни одной попытки их учреждения. Думается, что в Италии при значительной концентрации обладателей рангов вакантных магистериев это было просто невозможно, вследствие опасности их неповиновения магистру Италии, если бы таковой пост был учрежден. Юстиниан, например, задержал в 551 г. отправку в Италию войск Иоанна, племянника Виталиана, поскольку последний не назначался стратегом-автократором. Император справедливо полагал, что остальные полководцы будут выполнять приказы только носителя этих полномочий, но не равного им по рангу магистра Иллирика Иоанна (BG. IV. 21. 5–9). Примечательным в развитии италийской стратегии-автократии после 540 г. и до смерти Юстиниана является то, что ею больше уже не наделялись магистры войск. Константиан в 540–544 гг. и Велизарий в 544–549 гг. были стратегами-автократорами в ранге комита императорских конюшен (НА. 4. 39). Герман был призван на этот пост из частной жизни (BG. III. 32. 17); Нарсес является препозитом священной опочивальни[400].

Лишь один раз под давлением обстоятельств император отступил от модели полновластия стратега-автократора в Италии. Дело в том, что прозорливый Тотила ударил в наиболее уязвимую точку налоговой политики Юстиниана в Италии. Он заставил посессоров всю аннону, в том числе адэрированную, вносить в его казну, вследствие чего византийские войска лишились местных источников продовольствия и денег (BG. III. 6. 6–7). Основательно подорвав тем самым имперский принцип “война кормит войну”, остготский король вынудил византийские войска к непокорству своим командирам и дезертирству, а Юстиниана в 542 г. — к назначению главнокомандующим в Италии префекта претория (очевидно, именно поэтому вместо обычного “стратег-автократор” Прокопий, поскольку речь идет о гражданском чиновнике, употребляет τοις τε άρχουσιν ές τον πόλεμον έπιστάτης) Максимина, совершенно неопытного в военных делах, который должен был восстановить прежнюю систему снабжения оккупационной армии (BG. III. 6. 9). При этом Константиан оставался реальным главой византийских сил в Италии (BG. III. 9. 5). Назначение главнокомандующим префекта Италии должно было продемонстрировать италийским посессорам возрождение гражданского управления с его твердо фиксированными ставками налогов и отмену бесконтрольных военных реквизиций. Провал миссии Максимина привел к возвращению военных форм управления завоеванными территориями Италии, в том числе и в деле снабжения армии. В 551 г., например, император приказал Нарсесу позаботиться обо всем необходимом для войск не только в Салоне при подготовке экспедиции, но и расплатиться с солдатами, находившимися в Италии (BG. IV. 26. 5–7). Примечательно, что в этом случае Прокопий совсем не упоминает ни о каких гражданских чиновниках, ответственных за снабжение армий. Отсюда можно предположить, что названный в Прагматической Санкции префектом Италии Антиох (Pragm. Sanct. subscr.) был, скорее всего, прислан позже, после того, как обозначился окончательный перелом в войне с готами.

До окончания войны с готами в Италии, как показали новые исследования, происходил кризис старых правящих структур, и баланс власти на всех уровнях смещался к военным командирам. Милитаризация администрации во многом была прямым следствием неспособности гражданских чиновников обеспечить нужды армии, церкви, собственников. Формирование новой правящей элиты в 212 византийской Италии, состоящей из военных, стало возможным только вследствие утраты контроля над армией со стороны гражданской администрации[401]. Этот процесс особенно интенсивно протекал после победы над готами. В самом деле, если при Тотиле зависимость от снабжения и финансирования из Константинополя была достаточной, то после окончания войны она резко ослабла. Прокопий приводит первое послание Велизария из Италии, в котором тот просит о дополнительных поставках оружия и стратиотов (BG. I. 24. 8). О том же Велизарий просил Юстиниана и в письме 545 г. (BG. III. 12. 3). Думается, что правительство сознательно предписало византийскому командованию в Италии обеспечивать войска, насколько это возможно, из местных источников. В этой связи не случайно то, что уже в ходе войны функции высшей гражданской администрации в Италии перешли к военным и остались у них и после разгрома готов.

Согласно оригинальному и хорошо аргументированному предположению О. Р. Бородина, Нарсес сменил (подчеркнем, однако, что это произошло не сразу вслед за изданием Прагматической Санкции[402]) Антиоха на посту префекта Италии[403], оставшись при этом главнокомандующим византийскими силами. Такой акт соединения военной и гражданской власти у одного лица мог, конечно, произойти только после официального разрешения Константинополя. Обращает внимание то, что именно в эти годы в Константинополе префектом Востока и стратилатом одновременно был Ареовинд. Скорее всего, это не случайное совпадение: Юстиниан распространил эту административную модель также на Африку и Италию. Последствия этого акта трудно переоценить: функции снабжения армии анноной в мирное время переходят к ее командованию, и, следовательно, утрачивается гражданской администрацией один из ее важнейших рычагов удержания войск в повиновении. Вследствие отсутствия информации нельзя точно ответить на вопрос, утратили ли магистры оффиций свое право назначения младшего и среднего командного звена армии. Можно лишь предполагать, что такие назначения могли иметь место на территории восточных провинций, поскольку эта функция квестора священного дворца и магистра оффиций последний раз зафиксирована в юстиниановом кодексе (CJ. I. 30. 2–3), т. е. до начала готской войны. Думается, что реально эти полномочия распространялись в период завоеваний на лимитанов и стратиотов Востока, набранных посредством конскрипции и на основе наследственной повинности военной службы, и в гораздо меньшей степени, если распространялись вообще, на ойкетов-добровольцев.

Итак, проанализированный материал позволяет говорить о значительной деформации административной структуры военной организации ранней Византии в период 535–565 гг., что не могло не отразиться на месте военной элиты империи в обществе и ее роли в политической жизни. На византийском Западе в условиях полного краха позднеантичной административной модели формирования военного руководства зарождалась новая военная аристократия, все отчетливее становясь ведущей силой в правящей элите подконтрольных регионов. На византийском Востоке, наоборот, военная знать позднеантичного типа оттеснялась от проблем администрирования, превращаясь в полководцев. Но общим и для Запада, и для Востока является то, что старая военная аристократия постепенно уходила в прошлое. Как будто этому выводу о постепенном исчезновении прежней военной знати противоречит один из важных тезисов традиционной теории о нарастании частнобукеллариатских отношений к середине VI в. и, как следствие, роста независимости обладателей ойкий по отношению к государству и резком усилении их вмешательства в формирование политики. Но соответствует ли действительности последнее положение? Оставим в стороне, так сказать, провинциально-гражданский букеллариат, неоднократно запрещавшийся юстиниановым законодательством (Nov. Just. 30. сар. 7. 1; 116. сар. 1). Исследования Ж. Гаску показали, что официально разрешенный крупным провинциальным собственникам букеллариат был общественным munus[404]. Соответственно, запреты касались лишь самовольных, бесполезных с точки зрения государства в тех или иных местностях, частных вооруженных свит; проблема отнюдь не новая для юстиниановой эпохи. В перечне обязанностей проконсула Каппадокии, например, числится следующее: “Пусть обуздывает он дорифоров динатов” (Nov. Just. 30. сар. 7. 1). Что же касается букеллариев армейских офицеров[405], то все исследователи, настаивающие на их частном характере, апеллируют к данным Прокопия и Агафия. Под дорифорами, гипаспистами, ойкетами (и ойкиями как их совокупностью) понимаются частные солдаты из личных вооруженных свит полководцев и гражданских дигнитариев[406].

Однако анализ терминологии Прокопия, а также ее исторический контекст, позволяют сделать и другие выводы. Во многом проблема частных вооруженных свит зависит от установления точной семантики связанных с ними основных понятий в ряде часто цитируемых мест Прокопия, не желавшего ломать аттицизм собственного стиля. Однако и он был вынужден иногда разъяснять читателям свое словоупотребление, стремясь быть правильно понятым, так как с течением времени значение терминов изменилось (BV. I. 11. 4). И хотя его авторское толкование не коснулось дорифоров, гипаспистов и ойкий, полисемичность этих лексем в его языке не вызывает сомнений. Например, “дорифор” употребляется в старом значении — “преторианец”[407] (BG. I. 1. 6: Одоакр), а также — “доместик” (ВР. I. 12. 21: Ситта и Велизарий были доместиками, когда Юстиниан был в 518–519 гг. комитом доместиков; другая военная реалия, связанная с термином “доместик”, оговаривается специально — BV. I. 11. 16). Но гораздо чаще под дорифорами и гипаспистами Прокопия скрывается явление новое для первой половины VI в., которое лучше может быть понято путем сопоставления его трактовок с другими авторами, современниками Прокопия.

Первостепенную важность в этом плане имеют свидетельства Иоанна Лида, который, описывая составные элементы республиканских и раннеимперских легионов, пытается дать своим читателям как точный перевод, так и максимально близкий ранневизантийский эквивалент. Обращает на себя внимание, что Лид, как и Прокопий, ни разу не прибег к термину “букелларий”, объясняя значение дорифоров и гипаспистов: άστατοι = δορυφόροι; βηξιλλάριοι = δορυφόροι; αυξιλιάριοι = ύπασπισταί (De mag Ι. 46). В первой паре представлен прямой перевод обоих терминов, т. е. “копьеносцы”; Лид напоминает, что га-статы были низшей категорией республиканской легионной пехоты. Но во второй и третьей парах, на наш взгляд, специально представлен греческий эквивалент старой римской армейской терминологии. Автор счел необходимым разъяснить смысл современных ему армейских дорифоров и гипаспистов, отграничивая от традиционного, гвардейского (т. е. дорифор = преторианец) значения. Иными словами, подчеркивается, что общим для римских вексиллариев и византийских дорифоров первой половины VI в. было откомандирование лучших солдат из разных армейских подразделений для экспедиций. Такой способ составления экспедиционных армий прямо подтверждается данными законодательства. Новелла 542 г., касаясь иммунитетов солдат, указывает: “То, что нами было определено относительно находящихся в экспедиции и собранных в войска (будь то стратиоты или федераты или любые другие отобранные для какой-то прочей военной службы), нам угодно, чтобы было приведено в порядок более тщательно…” (Nov. Just. 117. cap. 11). Официальная терминология не признавала наличия в имперской армии таких категорий войск, как букелларии, дорифоры, гипасписты: “Мы же называем воинами тех, о которых известно, что они в такой же степени несут службу под началом выдающихся магистров войск, в какой и те, которые распределены по одиннадцати преданнейшим схолам, а также тех, которые отличены именем федератов под началом разных оптионов” (CJ. IV. 65. 35. 1). С этим вполне согласуется оценка Прокопием 15-тысячного экспедиционного войска (частью которого была и ойкия Велизария), отправляемого в 533 г. в Африку как составленного (συνειλεγμένους) из стратиотов и федератов (BV. I. 11.2), а не из дорифоров и гипаспистов. Называя в дальнейшем солдат этого войска дорифорами и гипаспистами, Прокопий тем самым, в угоду своему аттицизму, заменил официальные понятия на литературные.

Более сложен вопрос, почему Лид поставил знак равенства между гипаспистами и ауксилиариями. Напрашивается вывод, что это было сделано с целью подчеркнуть более низкому месту auxilia как в римской армии эпохи принципата по отношению к legiones[408], так и в период составления Notitia Dignitatum, в списках которой вексилляции всех войсковых категорий и легионы разряда palatinae первенствуют над auxilia того же, разряда (Not. Dign. Or. V–XI). Знаменитая гренобльская надпись эпохи Галлиена показывает, что вексилляциям придавались собственные вспомогательные войска: vexil(lationum) leg(ionum) (G)ermaniciarum… (cu)m auxillis (e)arum…[409] Думается, что под гипаспистами как ауксилиариями первой половины VI в. следует понимать откомандированных в экспедиционные силы федератов и наемников-одиночек. Прокопий подчеркивает, что прежде федератами считали лишь заключавших с империей союз варваров, а теперь, т. е. в первой половине VI в., принимать на себя это имя[410] не возбраняется никому (BV. I. II. 2–4). Видимое противоречие между такой трактовкой природы гипаспистов, существованием федератского корпуса в качестве одной из категорий официальной армии империи и указанием Прокопия на участие в экспедиции 533 г. отдельных отрядов федератов может быть легко снято, если принять, что в гипасписты попадали путем откомандирования лучшие солдаты-федераты. Прокопий сам постоянно характеризует дорифоров и гипаспистов как наиболее опытных в военном деле людей. Отсюда очевидно, что дорифоры и гипасписты не являлись частными свитами военной верхушки и копировали не германские, но римские образцы. Представляется, что более корректным латинским аналогом для их обозначения стал бы equites et pedites singulares — институт, характерный для военной организации принципата и существовавший еще в начале IV в.[411].

Ставший при Юстиниане нормой подобный способ составления экспедиций не только прямо напоминает аналогичные процессы кризисной эпохи III в., когда из пограничных легионов постоянно оттягивались вексилляции. Он свидетельствует и о прогрессирующем развале старой пограничной армии — limitanei, о постоянном стирании различий между ней и comitatenses, которыми, начиная с Анастасия I, стали “латать дыры” в обороне имперских рубежей[412]. позднеантичная походная армия, сформировавшаяся в ходе кризиса III в., со второй половины V в. вновь начала “врастать” в провинции и пограничные районы, шаг за шагом утрачивая свой характер мобильного резерва империи. Проблема пополнения экспедиционных сил уже при Анастасии начала решаться не только широким привлечением наемников-федератов, но и откомандированием стратиотов в помощь (εις βοήθειαν) отдельными лицами; в этом случае предписывалось переводить их с натуральной анноны на адэрированную (CJ, XII. 37. 19). Завоевания Юстиниана лишь резко форсировали эти процессы, предоставив большому количеству походных командиров (практически ими обладали все магистры) экспедиционные вексилляции.

По Прокопию и Агафию заметно, что, как правило, дорифоры и гипасписты не отождествляются (и не смешиваются) с ойкиями, личной прислугой полководцев, состоявшими по большей части из свободных, но не обладавших военным званием людей. Прокопий, например, рассказывает о некоем Андрее, ойкете Бузеса, исполнявшем обязанности банщика этого стратега, а прежде бывшего преподавателем в палестре (BP. I. 13. 30). Этот Андрей, хотя и не являлся стратиотом, продемонстрировал в бою личную храбрость и умение. Из таких ойкетов, нанимавшихся персонально, и складывались личные свиты, применяемые полководцами по необходимости и в военном деле. Число их обычно было небольшим. Малх свидетельствует о “немногих наемниках” у Сабиниана Магна (Malch. fr. 18). Прокопий отметил, что у Велизария в ходе персидской кампании 530–531 гг. также было немного ойкетов (BP. I. 18. 41). Известно, что в составе экспедиции, отбывающей в Италию в 535 г., находились 4 тысячи стратиотов из каталогов и федератов, 3 тысячи исавров, 200 симмахов-гуннов и 300 маврусиев; сам Велизарий имел многих и испытанных дорифоров и гипаспистов” (BG. I. 5. 2–4). Об ойкии нет и речи, хотя она, конечно, была, как и перед началом африканской кампании 533 г. В войске, готовом отплыть к Сицилии, Прокопий перечисляет те же солдатские категории (стратиотов, федератов, симмахов), а у Велизария фиксирует наличие дорифоров и гипаспистов (B.V. I. 11. 2–19). Об ой-кии упоминается косвенно, в связи с ее снабжением, о котором заботился некий Иоанн; “оптионом такого называют римляне“, — поясняет Прокопий (BV. I. 17. 1). Тем самым он отличает его от хорега всего войска, функции которого в этой кампании были возложены на будущего префекта Африки Архелая (BV. I. II. 17), и сближает со снабженцами федератских тагм (Nov. Just. 130. 1; CJ. IV. 65. 35). Отсюда в лучшем случае (если, конечно, Прокопий не делает акцент просто на функции снабжения) можно предположить, что ойкия Велизария включала в себя максимум 500 человек[413], хотя она не упоминается (во всяком случае, терминологически) при описании боевых действий. В 532 г. в Константинополь, помимо дорифоров и гипаспистов, вошла также свита[414] (θεραπεία) Велизария (ВР. I. 24. 40). В “Тайной истории”, там, где повествуется об изъятии в период опалы у Велизария дорифоров и гипаспистов (император имел на это право, поскольку они были частными солдатами), отмечено, что отняты были и те из ойкетов (вместе с оружием, — съязвил Прокопий), которые были известны как хорошие воины (НА. 4. 13). В этой связи представляется, что не следует переоценивать то знаменитое место из энкомия Велизарию, в котором утверждается, что он на собственные средства содержал семь тысяч всадников (BG. III. 1. 20), т. е. практически количество солдат, отправленных с ним в 535 г. в Италию. Хотя Прокопий и отождествляет риторически всех этих всадников полностью с ойкией (BG. III. 1. 21: “Одна ойкия разрушает мощь Теодориха”), однако здесь же он утверждает, что Велизарий превосходил “мощью гипаспистов и дорифоров когда-либо бывших стратегов” (Ibid. III, 1. 18). Последнее однозначно указывает лишь на то, что прежде экспедиционная группировка таких масштабов (причем не ясно, каких именно) не предоставлялась полководцу, но не на ее частнособственнический характер. Поэтому безоговорочное утверждение о том, что из Италии Велизарий привел только своих букеллариев[415], вряд ли верно. Точное количество ойкетов Велизария (а обычно в историографии считается, что его ойкия была самой большой в первой половине VI в.) не приводится нигде, хотя не приходится сомневаться в их росте в 533–540 гг., когда Велизарий мог бесконтрольно за счет добычи увеличить свою ойкию. С другой стороны, случаев дезертирства готов, из которых Велизарий мог бы пополнять свою ойкию, в 535–538 гг. было немного (BG. I. 5. 12; I. 8. 3). Во время осады Рима плебс включался Велизарием в разряд стратиотов, а не ойкетов (BG. I. 25. 11); подкрепления, шедшие из Византии (Ibid. I. 27. 1–2), также невозможно отождествить с ойкией. Рост византийских войск за счет включения в них готов начался лишь в 539–540 гг., но зачислялись они в категорию стратиотов (Ibid. II. 27. 34; I. 10. 37). Велизарий отбирал из них всадников, поскольку приказ вернуться в Константинополь был мотивирован надвигающимся столкновением с персами (ВР. II. 14. 8; BG. II. 30. 2); с этими готами (а также со своей ойкией, дорифорами и гипаспистами) весной 541 г. он отправился на Восток (ВР. II. 14. 10).

Очевидно, эти семь тысяч всадников Велизарий содержал на свои средства во время переезда из Италии в Константинополь и, может быть, в течение зимы 540/541 гг., которую он провел в столице (BP. II. 14. 8). Вне сомнения, средства для этого у Велизария, который до начала завоеваний был небогат (ведь происходя из фракийского местечка, он не унаследовал крупных имуществ — BV. I. 11. 21), имелись.

Все сведения о его богатствах Прокопий приводил на период после 540 г., т. е. после возвращения из Италии. В “Войнах” и “Тайной истории” говорится, что Велизарий сдал в императорскую казну захваченные сокровища Гелимера и Витигиса (BG. III. 1. 2; НА. 4. 34), но царствующая чета заподозрила его в утайке гораздо большей части из захваченных трофеев, нежели это позволял обычай. Прокопий приводит достаточно фактов, которые могли дать пищу для подозрений императору. Антонина, жена Велизария, убеждала его, что она вместе с ой-кетом Феодосием прячет от императорской казны самые ценные вещи из добычи (НА. 1. 19); Феодосий же, которому было поручено ведать всей добычей, украл 100 кентенариев золота из дворцов Карфагена и Равенны (НА. 1. 33). Фотий, пасынок Велизария, заточив Феодосия в Киликии, с огромными богатствами последнего прибыл в Константинополь (НА. 3. 5), передав, видимо, часть Велизарию. Поэтому как только представился случай, “императрица, узнав, что на Востоке есть многие сокровища (Велизария. — Е. Г.), послала дворцовых евнухов забрать их все” (НА. 4. 17). После того, как с Велизария было снято подозрение в мятежных высказываниях, Феодора вернула ему какую-то часть средств, но тридцать кентенариев золота передала императорской казне (НА. 4. 31).

Несомненно, эти средства были военной добычей Велизария, о чем говорит сравнение имеющихся в источниках некоторых сведений о крупных состояниях и разовых тратах в Византии и Италии. Хосрой брал с городов Востока небольшие, по сравнению с отнятыми у Велизария 30 кентенариями, суммы: с Эдессы — 2 кентенария золота (ВР. II. 12. 2), столько же с Халкиды (Ibid. II. 12. 34). В 540 г. персы требовали от империи за охрану кавказских проходов ежегодных выплат размером в 5 кентенариев (Ibid. II. 10. 2). Консулы в Константинополе обязаны были издерживать на общественные нужды в течение года более двадцати кентенариев золота, но из своего имущества они вносили лишь незначительную часть, а основные суммы давал император (НА. 26. 13). Сенаторы Италии без всяких дотаций самостоятельно тратили от двадцати до сорока кентенариев в период магистратских полномочий; ежегодные доходы от поместий у знатных родов достигали также сорока кентенариев (Olymp. fr. 44). Иными словами, если бы те отнятые императрицей 30 кентенариев золота были получены с земельных имуществ, это означало бы, что Велизарий был одним из крупнейших землевладельцев империи. У него же засвидетельствован лишь проастий под Константинополем (ВР. I. 25. 21), что, как мы видели, было традиционным для ранневизантийской военной элиты. Все это позволяет сделать вывод о том, что возникшая у ранневизантийских армейских магистров уникальная возможность создания собственных крупных вооруженных свит за счет ограбления Африки и Италии, не успев реализоваться, была пресечена императором. Повествуя о подготовке экспедиции Нарсеса, Прокопий не делает даже намека на то, что евнух хотя бы один раз воспользовался для этих целей своими средствами: буквально все было предоставлено государством (BG. IV. 26. 6–16). Велизарию же в 544 г. было приказано оплатить все необходимое для экспедиции из собственных средств (НА. 4.39); Юстиниан таким образом мстил за попытку обретения независимости. Велизарий с магистром Иллирика Виталием едва навербрвали четыре тысячи добровольцев (BG. III. 10. 1–2), соблазнив их, видимо, в большей мере будущей добычей, нежели одноразовой выплатой. Но второй возможности быстро сколотить в Италии крупное состояние уже не было, о чем говорят постоянные просьбы Велизария о деньгах, продовольствии, воинских подкреплениях. Отчитываясь, например, о своем пути в Италию, Велизарий мотивирует свою просьбу прислать к нему, его прежних дорифоров и гипаспистов таким образом: “Мы прибыли в Италию, о могущественный император, без людей, без лошадей, без оружия… Беспрестанно обходя Фракию и Иллирик, мы набрали воинов жалких, никогда не державших оружия в руках и неопытных совершенно в военном деле” (BG. III. 12. 3–4).

На наш взгляд, не следует абсолютизировать и тот фрагмент, где Прокопий вновь говорит об использовании собственных средств для набора войска: вербовка солдат Германом осуществлялася частью на личные, частью — на государственные деньги. Однако, допуская возможность, что в этом случае перед нами munus богатого подданного императора, не следует забывать о политических пристрастиях Прокопия. Герман для него в гораздо большей мере является идеалом, нежели Велизарий; ни в “Войнах”, ни в “Тайной истории” не содержится ничего негативного в его адрес. Поэтому можно предположить, что пассаж о щедрости Германа при вербовке солдат является частью посмертного энкомия Герману, развернутого в следующей главе (BG. III. 40. 9), и, следовательно, Прокопий допустил известное преувеличение, говоря о большей доле личных средств Германа, чем государственных. Возможно также, что Герман частично тратил деньги Матасунты, на которой он женился незадолго до начала подготовки экспедиции (BG. III. 39. 14), а император предоставил большие средства, надеясь на очевидные военно-политические выгоды от этого брака. То есть траты Германом личных денег на снаряжение экспедиции приобретали отчетливо выраженный публичный характер государственного поручения по водворению в Италии легитимной наследницы Теодориха.

Примечательно, что и в 550 г. экспедиции составлялись таким же образом, как и в 533 г.: Юстиниан разрешил Герману включить в его войско конные каталоги из Фракии (BG. III. 39.18) и откомандировать часть солдат из соседних подразделений. Именно в этом смысле мы предлагаем трактовать фразу Прокопия о том, что “римляне, мужи опытные в военном деле, оставив в пренебрежении многих архонтов, у которых они были дорифорами и гипаспистами, присоединились к Герману…”." (BG. III. 39. 17). Дело отнюдь не в особой идиосинкразии солдат по отношению к Герману, но в приказе, который явно получили командиры тех подразделений от императора откомандировать стратиотов (отсюда речь идет именно о дорифорах и гипаспистах) в экспедицию.

Думается, что военная элита Византии в период войн и завоеваний стала более зависимой непосредственно от императора, чем от гражданских ведомств, в силу такой структуры формирования армий. Для византийского Запада эта зависимость стала ослабевать, как уже отмечалось, после 554 г.; на византийском Востоке — наоборот. Отсюда неудивительно, что военные мятежи, за единственным исключением (тирания Гонтариса), были делом самих солдат, шли “снизу”, но не инспирировались магистрами армии. Тирания Гонтариса, строго говоря, была последней фазой сепаратистских африканских солдатских бунтов и типологически более близка движению Стотзы, нежели выражениям недовольства византийских магистров правительством. Редкие же засвидетельствованные случаи недовольства магистров войск довольно курьезны, непоследовательны и разноплановы. Первый из них произошел в 543 г. и возник вследствие неточности информации о болезни и смерти Юстиниана во время чумы. Слухи об этом докатились до действовавшей против персов армии и вызвали брожение среди командиров, заявивших, “что они никогда не потерпят, если римляне им кого-либо другого поставят в Византии императором” (НА. 4. 3). Прокопий не договаривает даже здесь, в “Тайной истории”, допуская, тем самым, разные варианты понимания. Требовала ли восточная армия выдвижения императора только из своей среды или настаивала на своем праве участия в выборах кандидатуры будущего правителя? Вырвались ли эти крамольные слова в действительности у Велизария и Бузеса, в чем их обвинили другие стратеги, как только была получена весть о том, что Юстиниан здоров, или же с обоими магистрами Востока пытались свести личные счеты — неизвестно. Если эти высказывания действительно имели место, то поведение Велизария и Бузеса означает страх за свое будущее, за возможность продолжения карьеры. Оно подразумевает и то, что в Константинополе были оппозиционные силы, готовые сместить при смене правителя юстинианову “команду”[416]. Но как бы там ни было, Велизарию этот инцидент стоил потери ойкии, ранга, военной добычи из африканской и италийской кампаний, многих месяцев опалы, а Бузесу — более чем двухлетнего тюремного заключения (НА. 4. 3–20). Таким образом, как лояльность высшего офицерства, так и их полная беспомощность перед императором в этом случае очевидны.

Быстрая расправа над Велизарием и Бузесом послужила предостережением для других магистров войск, которые отныне опасались любых высказываний и советов императору, как показывает интрига Мартина и его единомышленников против Губаза. В самом деле, византийские магистры не рискнули настоять перед Юстинианом относительно корректировки политики Губаза с целью большего учета армейских интересов, но предпочли тайное убийство их непосредственного раздражителя — лазского царя. Повод к другому проявлению недовольства магистров войск Юстинианом связан с его фамильной политикой. Отношение Юстиниана к родственным связям со своими магистрами не было однозначным и претерпело известную эволюцию. До восстания Ника, когда император стремился по преимуществу опираться во всех своих делах на своих выдвиженцев, чести быть его родственником удостоился Ситта, получив в жены Комито, сестру Феодоры (Theoph. АМ 6020; Malala, 429). После восстания, уроки которого заставили Юстиниана считаться с мнением прочих властных групп в столице[417], он больше принимал в этом плане в расчет ноблированную цивильную аристократию. Так, его племянница Прейекта сначала была выдана замуж за знатного сенатора Ареовинда, который был в 545 г. послан в качестве стратега-автократора вместе с женой в Африку (BV. II. 16. 1–3), очевидно, именно в силу фамильных связей с правящим домом, и где, не обладая никаким военным опытом, он был убит. Затем брака с Поейектой добивался, в расчете на видное положение при дворе (BG. III. 31. 5), Артабан, презентальный магистр, происходивший из армянского царского рода Аршакидов. Прейекта была сначала ему обещана, но затем была отдана в жены Иоанну сыну Помпея, племянника Анастасия I (Ibid. III. 31. 11; 31. 14). Значение этого факта трудно переоценить: Юстиниан не только породнился с бывшим правящим домом, но и как бы амнистировал участников восстания Ника из числа аристократии; Артабану же, по Прокопию, такое вероломство дало повод примкнуть к заговору против Юстиниана.

Заговор Артабана[418] достаточно отчетливо выявил и недовольство Юстинианом его ближайших родственников, которых заговорщики не без оснований надеялись склонить на свою сторону. Прокопий приводит достаточно фактов травли Германа и его семьи императорской четой. Так, Юстиниан лично вмешался в дела наследия умершего брата Германа Бораида, изменив завещание последнего не в пользу Германа и его детей (BG. III. 31. 18; 32. 18). Феодора вплоть до своей смерти настойчиво разрушала все брачные проекты детей Германа. Когда же Иоанн, племянник Виталиана, твердо вознамерился взять в жены дочь Германа, в чем поклялся последнему, императрица прямо заявила, что ради расстройства этого брака она не остановится даже перед ликвидацией Иоанна (НА. 5. 8–12). Вероятно, тем самым императорская чета стремилась не дать своим потенциальным наследникам усилить их позиции в обществе родственными связями с прочими представителями имперской верхушки и не вызвать возможные заговоры или даже узурпацию. Вне зависимости от того, в самом ли деле члены императорской фамилии участвовали в заговоре или нет, то, что Арсак и Артабан рассчитывали на их помощь, заставило Юстиниана маневрировать. Никто из заговорщиков не понес наказания (BG. III. 33. 51), и, наоборот, многие из них спустя год получили новые назначений и были отправлены в Италию. Брак Иоанна, племянника Виталиана, с дочерью Германа был разрешен (BG. III. 33. 10); сам Иоанн получил пост магистра Иллирика с предписанием отбыть в Италию. Такой же приказ получил и Артабан, которого лишили презентального магистерия, сделав магистром Фракии (ВG. III. 39. 8.). Герману было разрешено жениться на Матасунте, внучке Теодориха Великого, и в ранге стратега-автократора он должен был возглавить поход в Италию в 550 г.; оба его сына, Юстин и Юстиниан, отправлялись вместе с отцом (BG. III. 39. 9–17). Таким образом, император под почетным предлогом стремился удалить заговорщиков из столицы. Примечательно, что Юстиниан не побоялся предоставить бывшим заговорщикам (как прямым, так и поневоле) армии. Очевидно, он увлек их перспективой плана занять видные места при будущем “малом дворе” в завоеванной Италии, которой управляли бы Герман и Матасунта[419]. После крушения, вследствие смерти Германа, этого плана Юстиниан предусмотрительно поставил своих родственников под контроль опытного в политических интригах Нарсеса, отличив его, а не их рангом стратега-автократора.

В какой-то мере карьеры сыновей Германа и двоюродных братьев (за исключением Германа, карьера которого началась с высоких рангов в силу политической необходимости еще при Юстине) Юстиниана отражают общие принципы фамильной политики императора, все еще антично-магистратской в своей основе. Так, после смерти Германа его сыновьям Юстиниан не предоставил особых отличий на том основании, что они были его племянниками. Им было приказано вести войска в Италию вместе с Иоанном, зятем (а, следовательно, также родственником императора) Германа (BG. III. 40. 10), т. е. они фактически остались magistri vacantes. В этом ранге они были и в 552 г. во время набега славян, поскольку Прокопий, говоря о высланном против них войске, упоминает сыновей Германа в числе прочих его командующих (BG. IV. 25. 1). В качестве вакантного магистра Юстин участвовал в войне с персами в Лазике. Иными словами, Юстиниан при жизни Феодоры и в первые годы после ее смерти, предоставляя своим родственникам наравне с другими возможность выслужиться, вовсе не стремился выделять их особыми военными рангами. В этой связи хотелось бы сослаться на карьеру Юста, двоюродного брата императора. Впервые он упомянут во время ареста Ипатия, т. е. в январе 532 г. (ВР. I. 24. 53); следующие сведения о нем приходятся уже на 540–544 гг., когда он служил одним из офицеров восточной армии под началом Бузеса, Велизария, а затем Мартина (ВР. II. 20. 20–21), видимо, одним из вакантных магистров. Во всяком случае, Прокопий просто называет его стратегом, когда в 545 г. Юст умер от болезни (ВР. II. 28. 1). То есть за много лет службы Юст так и не достиг ни одного из региональных магистериев, и, следовательно, его родство с императором не стало автоматической гарантией вхождения его официальную военную элиту. Аналогично сложилась карьера другого племянника Юстиниана, Маркелла. После упоминания о его назначении сразу по достижении совершеннолетия в 545 г. на освободившийся вследствие смерти Юста пост (Ibid.) любая информация о нем надолго исчезает из источников.

Однако, начиная со второй половины 550-х гг. проявляется отчетливая тенденция значительно большего поворота Юстиниана к своим родственникам, к назначению их на высокие посты в государстве. Эта тенденция в известной мере совпадала по времени с постепенной заменой старой военной элиты, выдвиженцев начальной фазы завоевательной эпохи. И уже поэтому мотивацию этой новой волны фамильной политики, очевидно, было бы неверно искать только в династическом факторе и стремлении престарелого императора обеспечить престолонаследие. Противоречивость и неоднозначность обоих процессов на фоне того, что Ситы и Германа уже не было в живых, Велизарий фактически был не у дел, а его соратники и сверстники — Нарсес, Мартин, Бузес — находились в зените своей военной славы выявляется уже в случае с племянником императора Юстином, с которого, собственно, и началась новая волна фамильной политики. Его чинопроизводство в 557 г. в стратеги-автократоры (с одновременным наследованием от смещенного Мартина и его поста магистра Востока?) Агафий мотивировал как опытностью Юстина, так и его родством с императором (Agath. IV, 21, 1). Думается, однако, что императору в тот момент просто не из кого было выбирать, поскольку и он сам и лазы подозревали, что все остальные командующие византийскими войсками, давние друзья и соратники Мартина (например, Валериан), были в той или иной мере замешаны в интриге, приведшей к убийству Губаза. Дальнейшая карьера Юстина вплоть до смерти Юстиниана протекала уже только на самых высоких постах.

Под 562 г. вновь появляются упоминания о Маркелле, который в этом году был стратилатом (АМ 6055). Видимо, он был презентальным магистром, назначенным на этот пост в связи с постепенным возрождением презентальных сил, первым шагом к которому явился перевод из Малой Азии и расквартирование вокруг Гераклеи-Перинфа семи схол (Theoph. АМ 6054). О Юстиниане, сыне Германа, в период последних лет жизни императора нет никаких известий. Таким образом, до известной степени появление родственников Юстиниана на ряде высших военных должностей в 562–565 гг. обусловливалось не столько династийной политикой, сколько естественным ходом их служебного роста и смены поколений в военной элите. Не совсем понятным и неожиданным является только следующий факт: в 562 г. Юстиниан отослал в Африку для умиротворения мавров Маркиана[420], “племянника его и стратилата” (Theoph. АМ 6055; Malala. 469). Длительность пребывания Маркиана в Африке неизвестна, как и его ранг до экспедиции в византийской военной иерархии. Может быть, это в какой-то мере связано с заговором аргиропратов, участие в котором бездоказательно приписывалось Велизарию? Не исключено, что кандидатуру Маркиана на пост стратега-автократора Африки подсказал Юстиниану куропалат Юстин, стремившийся удалить из столицы всех возможных претендентов на императорскую власть, ибо о здоровье своего дяди Юстин был осведомлен лучше других своих родственников, постоянно находясь при императоре по долгу службы.

Но постоянное присутствие при дворе куропалата Юстина, сына Вигилантии, трудно назвать последовательным шагом в династийной политике Юстиниана, поскольку официальным преемником он так и не был признан при жизни императора, как и не был возведен в достоинство цезаря. Неуверенное поведение Юстина, сына Вигилантии, после смерти дяди, его страх перед появлением возможного претендента на престол, отмеченные несимпатизирующим ему Евагрием (V, 1), и, наконец, сообщение сенату о решении Юстиниана передать власть Юстину, исходящее только от Калиника, которому якобы только одному открыл свою волю умирающий император (Coripp. In laudem Iust. I. 76–124)[421], говорит о том, что престарелый Юстиниан так и не решил окончательно вопрос о престолонаследии. В этой связи сведения Евагрия о переговорах между обоими Юстинами о будущей судьбе власти и месте каждого из них в ее структуре еще при жизни Юстиниана вполне заслуживают доверия (Evagr. V. 1). Они лишний раз убеждают также в том, что племянники Юстиниана, будучи простыми исполнителями, не оказывали серьезного политического влияния на дядю. Думается, Юстиниан безучастно относится к вопросу о престолонаследии, понимая, что оставляет после себя запрограммированный конфликт, как это было с родственниками Льва I при Зеноне.

В самом деле, Юстин II в первые же годы своего правления отстранил юстинианову военную верхушку от власти.

Юстин, сын Германа, был отозван с Дуная, направлен в Александрию и там казнен (Evagr. V. 2); Маркиан и Нарсес, видимо, параллельно были лишены своих полномочий в Африке и Италии. И хотя и Маркиан и Юстиниан, сын Германа, привлекались позже к командованию разовыми экспедициями (Evagr. V. 8–9; Theoph. Sim III. 11. 1; III. 12. 6), они не были избавлены от подозрений в нелояльности. Преемственность военной знати, иными словами, не состоялась и при Юстине II.