Военная знать ранней Византии

РАННЕВИЗАНТИЙСКАЯ ВОЕННАЯ ЭЛИТА ПРИ МАРКИАНЕ И ЛЬВЕ I

В подавляющей массе работ по ранневизантийской истории подчеркивается, что в период правления Маркиана и Льва I шло форсированное нарастание мощи клана Аспаридов, который, вплоть до его ликвидации, был серьезной политической силой в империи[260]. Целый ряд параметров структуры этого клана (родственные связи между высшими военачальниками, императорской фамилией и варварскими вождями, собственные отряды) как будто служат прекрасным аргументом в пользу теории А. Демандта о существовании в поздней античности особой, перманентно доминирующей в государственной жизни правящей элиты — военной знати.

Миф об Аспаридах, характерный для современной историографии, коренится в ранневизантийских источниках VI в. и следующих за ними более поздних авторах. Исходным моментом формирования этого мифа является утверждение о решающей роли Аспара в избрании Маркиана императором. В источниках четко прослеживаются две версии, по-своему пытающиеся объяснить выбор Маркиана императором, и в обоих упоминается имя Аспара. Первая, берущая начало у Малалы (Malala. 367), развивает легенду о завещании Феодосия II, близ смертного одра которого присутствовал и Аспар (Chron. Pasch. 589; Cedren. 611). Но в ней нет даже намека на то, что Аспар каким-то образом повлиял на решение умирающего императора: он просто присутствовал. Единственно достоверным в ней является то, что Аспар действительно мог находиться в тот момент во дворце. Совершенно в иной плоскости лежит вопрос о том, почему из массы царедворцев эта версия вычленяет только имя Аспара. В этом повествование Малалы смыкается с рассказом Прокопия (BV. I. 4. 2–11) об орле, распростершим свои крылья над спящим Маркианом во время вандальского плена последнего. Аспар здесь фигурирует также лишь попутно: на решение Гензериха отпустить пленного повлияло, прежде всего, само чудо, а то, что Маркиан был близок к Аспару, выглядит лишь добавочным аргументом, воздействовавшим на вандальского короля. Прокопий, однако, в отличие от его позднейших компиляторов, пытается ввести рационалистический момент в трактовку чуда: Гензерих, памятуя, какой властью пользовался Аспар в Византии, заключает, что Маркиан действительно достигнет царской власти (BV. I. 4. 8). Но более серьезным в размышлениях Гензериха выглядит все же ссылка на божественное провидение, заставившее вандала пощадить Маркиана, взяв с него клятву не воевать с ним в случае достижения Маркианом императорской власти. Очень вероятно, что этот рассказ восходит к объяснениям проводимой Маркианом политики невмешательства в дела Западного Средиземноморья[261]. По Феофану (АМ 5943) и Зонаре (XIII. 24), чудо с орлом произошло до африканского похода в Ликии в присутствии неких Юлиана и Татиана, а главным в решении Гензериха отпустить пленного, согласно рассказу Феофана, называется близость Маркиана к Аспару. То есть Феофан счел чудо с орлом в Африке просто неправдоподобным и отринул эту деталь рассказа Прокопия. Евагрий, которому в данном случае следует Зонара, хотя и сослался на Прокопия, опустил утверждение последнего об особой близости Маркиана к Аспару, отметив лишь, что будущий император воевал вместе с Аспаром (Evagr. II. 1: Ασπαρι συνεστράτευσε: Zon, XIII. 24: συν Ασπαρι στρατευόμενος). Прокопий близость Маркиана к Аспару попытался объяснить высоким рангом Маркиана: доместик или “соучастник тайного” (BV. I. 4.7). Но у Прокопия нет сведений о том, имели ли впоследствии эти связи какое-то продолжение и как они повлияли и на выбор Маркиана императором, и на престиж Аспара при новом правлении. Напротив, Прокопий бесстрастно замечает: “Таким образом, Маркиан, будучи отпущенным, пришел в Византий и в более позднее время, после того как скончался Феодосий, получил императорскую власть” (BV. I. 4. 10–11). Иными словами, версия Прокопия непоследовательна: назвав Маркиана доместиком Аспара в африканской экспедиции и ретроецировав военные реалии VI в., поскольку о такой значимости доместиков для первой половины V в. нет сведений в современных источниках, он никак не соотнес дальнейшие судьбы этих, по его рассказу, столь связанных друг с другом людей. То есть Прокопия явно больше интересовал Маркиан и проблема того, почему при этом императоре с вандалами были довольно ровные отношения, а отнюдь не Аспар, короткой ремаркой о большом влиянии которого в Константинополе он просто отдал дань каким-то циркулировавшим в столице слухам. Это, видимо, и смутило компиляторов Прокопия, в повествовании которых чудо с орлом также осталось вне связи с последующими событиями, связанными с Аспаром, и они вынуждены были пойти по пути комбинации двух разных традиций. Так, у того же Феофана Маркиан облагодетельствовал Юлиана и Татиана, наблюдавших чудо с орлом, а самого Маркиана в императоры выдвигает Пульхерия (причем, заметим, из сенаторов — έκ πάσης της συνκλητου), а какое-либо упоминание об Аспаре в этом акте вообще отсутствует (АМ 5943), как, собственно, и у Прокопия. Таким образом, и вторая версия не дает оснований говорить о какой-то роли Аспаридов в избрании Маркиана. В лучшем случае она отражает небольшой этап в карьере будущего императора — скромного офицера потерпевшей поражение презентальной армии Аспара. Наконец, уместно отметить, что обе версии полностью отсутствуют у авторов V в. и в ряде хроник VI в. На наш взгляд, это было вызвано следующим: авторы V в. не приняли официального разъяснения быстрой расправы (можно сказать, “при закрытых дверях”) над Аспаридами как вдохновителями провандальского заговора; излагать же истинные причины конфликта Аспара и Льва было опасно. Отсутствие надежной информации породило в широких кругах столичного населения массу слухов с неизбежным преувеличением реальных позиций клана уже при Маркиане. На этих слухах о личном могуществе Аспара и было основано все последующее противоречивое здание мифа об Аспаридах; все неясные византийцам события середины V в. просто списывались на противодействие Аспаридов императорам. В этой связи примечательно, что Зонара даже передает молву о якобы имевшем место отравлении Маркиана Аспаром (Zon. XIII. 25).

Практически это все, что мы знаем об Аспаре в правлении Маркиана. Такая скудость информации о нем подтолкнула А. Демандта к компромиссной оценке: “Деятельный император задвинул своего генерала в тень”[262]. На наш взгляд, даже в этом задвигании в тень не было необходимости. Очевидно, надо исходить из того, что Аспару 115 в последние годы жизни Феодосия II покровительствовал Хрисафий. Это подразумевает, что Аспар в начале правления Маркиана продолжал оставаться частным лицом. Учитывая, что одним из первых дел нового режима стала казнь евнуха, можно утверждать о сознательном недопущении Аспара к высшим военным должностям. Презентальными магистрами на момент провозглашения Маркиана были Аполлоний и Анатолий. Об Аполлонии известно, что он был послан Маркианом к Аттиле для переговоров о сумме трибута (Prisk. fr. 18); Анатолий присутствовал на Халкедонском соборе (PLRE. II. 85); Аспар не засвидетельствован ни в каком деле за все время правления Маркиана. Отсюда просто не верится в то, что частное лицо могло каким-то образом оказать влияние на избрание императора.

Одним из возможных кандидатов на magisterium praesentale Д. Мартиндейл, со ссылкой на житие Авксентия, называет некоего Константина (PLRE. II. 312). Другим признается Анфимий, сын магистра Востока в 421–424 гг. Прокопия и будущий западноримский император[263]. Сомнительно, что в случае с Анфимием можно говорить о традициях наследственности военной службы: для Прокопия его магистерий был коротким эпизодом в карьере, возможно, еще до рождения Анфимия. Брак последнего с дочерью Маркиана и последующие консулат и патрициат, возможно, и презентальный магистерий (Sid. Carm. II. 205–209), прежде всего, свидетельствуют о желании императора сблизиться со столичной аристократией, но не с Аспаридами, вряд ли бывшими в тот момент влиятельным семейством в столице. Со смертью Маркиана надолго обрываются фамильные связи Анфимия с византийским престолом.

Не исключено, что приблизительно с 454 г. Анфимий был единственным презентальным магистром, что было следствием разгрома имперских войск гуннами в 447 г. В самом деле, если дезорганизованной оказалась почти половина походной армии Византии[264], то столь ли уж необходим был второй презентальный магистр в период количественного и качественного восстановления экспедиционных сил. Очень вероятно, что презентальный ранг Анатолия, унаследованный им от потерявшего свою армию Ареовинда (Prisk. fr. 8), был в известной мере почетным (для переговоров с Аттилой, не принимавшим невысокопоставленных послов)[265]. Реально существовало лишь презентальное войско Аполлония, защищавшее столицу от гуннов и понесшее незначительные потери, а значит, и должность его была более весомой. Видимо, после отставки Анатолия решено было до воссоздания второй презентальной армии оставить пост ее командира вакантным[266]. Сходной была судьба и фракийского магистерия: в связи с малым числом походных войск во Фракии в конце 40-х – начале 50-х гг. V в. во главе их был поставлен только комит. Одним из них и был в начале своей карьеры Анфимий (Sid. Carm. II. 199). Наконец, стратегически первостепенной задачей, вероятно, было восстановление фракийской походной группировки, что удлиняло сроки комплектования второй презентальной армии. Все это позволяет утверждать, что для Аспара просто не было места в центральном военном аппарате при Маркиане. В этой связи представляется надуманным тезис о борьбе за своего кандидата на престол между сильными готско-аланским и исаврийским “лобби” в византийской столице[267].

Наиболее удачной из всего клана Аспаридов при Маркиане была карьера Ардабура-младшего: после победы над варварами (гуннами) во Фракии (Suda. s. v. Ardaburios) он был назначен на вакантный после смерти Зенона восточный магистерий. До этой кампании он, как и его отец, видимо, был частным лицом, поскольку на презентальных должностях находились Аполлоний и Анатолий; во всяком случае, никакой ранг в период 448–450 гг. у него вообще не засвидетельствован. Необычность награды Ардабуру (фактически речь идет о том, что впервые в V в. во главе восточного магистерия ставится офицер варварского происхождения, т. е. о разрыве с административными традициями правления Феодосия II) подчеркивает как огромное значение, придававшееся правительством Маркиана перелому в войнах с гуннами, так и то, что презентальные должности не были вакантными. Не исключено, что у Суды (s. v. Ardaburios) и Идация (Chron. 154) речь идет об одном событии: под часто вторгавшимися во Фракию варварами подразумеваются гунны, а во главе рейда войска Маркиана на гуннские становища был Ардабур[268]. Примечательно, что к этой операции не привлекался Аспар, репутация которого, видимо, все еще оставалась низкой из-за недавнего поражения на р. Уте, вследствие чего правительство и сочло необходимым лучше доверить войска его сыну, оставив отца вновь в резерве.

На посту магистра Востока Ардабур зарекомендовал себя решительным, инициативным, честолюбивым военачальником. Так, разгромив близ Дамаска сарацин, он, не дожидаясь посланцев магистра оффиций, в ведении которого была имперская дипломатия[269], сам вступил с побежденными в переговоры. Интересно, что глава специально присланной из столицы миссии — знаменитый Максимин — обозначен как стратег (Ехс. leg. gent. 10). Может быть, параллельно он должен был провести инспекцию пограничных войск от имени магистра оффиций?

Чем же объясняется более заметная роль Аспаридов при избрании императором Льва, если в целом клан не обладал прочными позициями при дворе и в государственном аппарате при Маркиане? Известная новизна ситуации при определении судьбы престола в 457 г., по сравнению с аналогичными обстоятельствами 450 г., состояла в отсутствии яркого политического, с сильной легитимной позицией лидера, каким была Пульхерия. О какой-то нестабильности, интригах, конфликтах при дворе, последовавших за смертью Маркиана, ничего не известно, хотя имперская политика после Пульхерии явно во многом направлялась собственно магистром оффиций Евфимием (Prisk. fr. 26) и префектом Востока Константином (PLRE. II. 317–318). Права Анфимия как зятя императора на престол не были бесспорны, поскольку кровным родственником Маркиана он не был. Интересно, что о каких-то его притязаниях нет упоминаний ни у одного византийского автора; лишь Сидоний сделал на этот счет довольно туманный намек в панегирике 468 гг.[270], из которого все же нельзя напрямую сделать вывод о противодействии Аспара Анфимию, как это часто делается[271]. Видимо, при решении вопроса о роли Аспаридов в избрании Льва необходим иной подход.

Прежде всего, обращает на себя внимание сходство, типичность ряда внешних, формальных моментов и, можно даже сказать, принципов в подборе кандидатов на престол в 363, 364, 450, 457 гг. Как правило, такой кандидат избирался, так сказать, “со стороны”, не был высокого социального происхождения, не занимал видных постов в государственном аппарате. После избрания такой кандидат не отдавал видимого предпочтения никакой стороне, не разрушал сложившегося равновесия. Интересно, что во всех четырех случаях императорами избирались трибуны привилегированных воинских подразделений. Иовиан в 363 г. был domesticorum ordinis primus (Amm. XXV. 5. 4), Валентиниан в 364 г. — tribunus scholae secundae scutariorum (Amm. XXVI. 1. 5); Валент — tribunus stabuli (Amm. XXVI. 4. 2); Маркиан в 450 г. — трибун (Theod. Anagn. 354); Лев в 457 г. — трибун Маттиариев (De cer. I. 91; Theoph. АМ 5950). На наш взгляд, в этом внешнем критерии отразился выработанный еще в 363 и 364 гг. неписаный политический принцип, когда в условиях пресечения династии включался конституционный механизм по выборам нового императора, состоявший из высших чинов гражданской и военной администрации. В 450 г. придворный альянс, сложившийся на базе неприятия политики Хрисафия, по инициативе Пульхерии — последней представительницы феодосиевой династии — провозгласил императором трибуна Маркиана. Роль самой Пульхерии, на фоне компромисса гражданской и военной верхушки, свелась к ее праву назвать кандидатуру, но в соответствии с традицией из офицеров среднего звена армии.

Видимо, и в 457 г. возникла сходная ситуация, когда в соответствии со сложившейся установкой искали офицера того же ранга. Но расстановка сил, помимо отсутствия такого лидера, как Пульхерия, отличалась своеобразием по сравнению с 363 и 364 гг., когда в конституционном выборном механизме на равных с верхушкой гражданской администрации в отборе кандидатур участвовал целый ряд магистров армии — Дагалаиф, Невитта, Аринфей, Виктор. В 457 г., в момент смерти Маркиана, при дворе и в столице находились лишь Анфимий и Аспар: презентальный магистр и частное лицо. Думается, что не обладавший каким-то реальным авторитетом уже в силу своей молодости (Sid. Carm. II. 208f: puer; iuvenis), а также плохо знавший кадры офицерства армии, Анфимий вряд ли мог хорошо справиться с задачей подбора кандидатуры. Аспар же в этой ситуации, несмотря на то, что он был эксмагистром, был единственным (не исключено при этом, что магистр оффиций Евфимий и префект Востока Константин приняли в расчет обстоятельство пребывания его сына на посту магистра Востока, т. е. Аспар как бы действовал от имени носителя наиболее могущественного на 457 г. ранга в военной иерархии Византии, учет мнения которого и делало консенсус высшей администрации при избрании императора полным) из высших офицеров, пусть и с бывшими заслугами и полузабытой славой, которого знала армия и чей выбор она могла одобрить. Таким образом, и в свой “звездный час” Аспар не был могущественным Kaisermacher, 119 как Рицимер на Западе: ему предстояло лишь быстро[272] найти малоизвестного трибуна и далее передать его гражданской администрации, положившейся на его выбор; роль высших гражданских чиновников состояла уже только в подготовке намеченного кандидата к официальной церемонии провозглашения. Эту задачу Аспара в 457 г. прекрасно понял Приск: “По собственному разумению Аспар подготовил (разрядка наша. — Е. Г.) Льва стать преемником его (Маркиана)” (Prisk. fr. 20). Ряд авторов говорят об избрании Льва сенатом (Malala. 369; De cer. I. 91) или армией (Marc. Com. a. 457; Theod. Anagn. 367; Chron. Pasch. 592) и не отмечают никакой роли Аспара в выдвижении императора[273]. В этой связи представляется натяжкой тезис о том, что армия с середины V в. стала играть при выдвижениях императора меньшую, чем прежде, роль[274]. В сохраненном отчете об обряде коронации Льва I в числе аккламаторов перечисляются “архонты, схолы и стратиоты, а также Анатолий, архиепископ Константинополя” (De cer. I. 91). Этими стратиотами были, несомненно, солдаты презентальных сил. Разгадка “демилитаризации” императорских коронаций, во всяком случае, чисто внешней, видимо, и не в том, что, как полагают, варваризованная армия перестала быть представительницей римского народа[275]. Вся армия никогда не выдвигала императора, даже в такие сложные периоды, как узурпация Юлиана, избрание Иовиана, Валентиниана I и Валента; императора “делал” совет высших дигнитариев империи, а войскам предлагалось лишь одобрить совершившийся выбор. В мирные периоды, в условиях прочного контроля гражданской администрации над военной, конечно, и речи не могло быть о каком-то влиянии армии на “конституционный совет”.

Другая версия о большей роли Аспара в событиях провозглашения Льва, которая впервые прослеживается у Кандида Исавра и обрастает подробностями уже у поздних авторов, на наш взгляд, переоценивается в историографии и понимается слишком упрощенно. Можно лишь сожалеть о лапидарности компиляции Кандида Фотием, поставившего рядом два разнородных свидетельства: “Он описывает в первой книге могущество Аспара и его детей, провозглашение Льва при посредстве Аспара” (FHG. IV. 135). Вторая часть фразы, о провозглашении Льва, ничуть не грешит против истины: Аспар действительно сыграл посредническую роль. А из первой части неясно, когда именно Аспар достиг видного места в государстве — до или после выдвижения Льва. Думается, что оба варианта версии о могуществе Аспара (у Кандида и Прокопия) эксплуатировали этот тезис в собственных целях. Кандиду нужно было оправдать участие исавра Зенона в убийстве Аспара. Прокопий фактически принял официальную версию Льва I о личной вине Аспара за фиаско экспедиции Василиска в 468 г. как следствие провандальского заговора ариан в Константинополе; иначе он просто не мог найти объяснения гибели такого крупного флота в 468 г. на фоне блестящего успеха Велизария в 533 г., достигнутого гораздо меньшими силами. Однако исследователи справедливо подчеркивают сомнения Прокопия в надежности излагаемой им версии[276]. Видимо, поэтому рассказ о роли Аспара в выдвижении Льва противоречив. В одном месте Прокопий мимоходом замечает, что Аспар просто помог стать Льву императором (BV. I. 5. 7). В другом им изобретается малоправдоподобный для современников тезис о том, что лишь арианство (конфессия, а не варварское происхождение — весьма примечательный факт!) препятствовало Аспару самому занять престол (BV. I. 6. 3). Не случайно ранневизантийские авторы прошли мимо этого положения Прокопия (ведь стали же императорами нетвердый в православии Зенон и монофизит Анастасий) и повторили его только поздние авторы (напр. Theoph. AM 5961). Акцент же на чрезмерном могуществе Аспара был совершенно необходимым атрибутом в объяснении равной вины за поражение флота самого Василиска, искавшего у Аспара поддержки в достижении императорской власти.

Версию о решающей роли Аспара в выдвижении Льва из позднеантичных авторов безоговорочно разделил только Иордан: “Лев, происходивший из бесского рода, мощью патриция Аспара был из военного трибуна сделан императором” (Iord. Romana 335). Не исключено, именно потому, что престиж Аспара у Амалов был высок. Евагрий, хотя часто ссылается на Прокопия, фактически не принял версию о провандальском заговоре и могуществе Аспара. Наоборот, он как бы склоняется к первой версии, когда, морализируя, повествует о коварстве Льва, убившего Аспара “как бы в награду за свое возвышение” (Evagr. II. 16).

Особняком стоит приведенный в актах церковных соборов Рима рассказ Теодориха Великого о ситуации накануне избрания Льва императором: “Однажды Аспару было сказано сенатом, чтобы он стал императором. Передают, что он дал такой ответ: «Боюсь, как бы не родилась в царстве через меня привычка» (MGH. АА. XII. 425). Существующие трактовки этой фразы не выражают сомнения в историчности самого факта предложения императорского достоинства Аспару. А. Демандт считает, что поведение Аспара укладывается в рамки всеобщего понимания должности магистра армии в обществе: задача военачальника — военная защита империи, а императорская власть, как символ государства, лежит за пределами того, что военачальник может достичь законным путем[277]. Р. фон Хэлинг считает, что Аспар как магистр варварского происхождения в отказе от императорской власти продемонстрировал общую установку всех высших военных-неримлян: они могли, но не хотели достигать императорской власти, поскольку в военной защите империи видели свой моральный долг; отказом же от императорского достоинства они просто не желали создавать прецедент[278]. На наш взгляд, все же есть основания сомневаться в историчности этого свидетельства уже потому, что ни один из византийских авторов о нем не обмолвился даже намеком. Не исключено, что Теодорих просто изобрел этот пример в назидание западным епископам, который они не могли перепроверить, тогда как остготский король намекал на свою исключительную осведомленность в этом деле, поскольку, детство он провел заложником в Константинополе. С другой стороны, моральная парадигма для спорящих епископов о судьбе папского престола должна была быть самого высокого ранга и для сравнения подходила лишь власть императора. Теодорих, покинувший Константинополь в 470 г.[279], до гибели Аспара, сам пользовался теми слухами, которые возникли после расправы над Аспаридами и преувеличивали их роль в выдвижении Льва. На это собственно указывает глагол refertur, т. е. Теодорих прямо сослался на молву. Наконец, ни один источник, в том числе и Теодорих, не фиксирует магистерский ранг у Аспара при Маркиане. Мог ли сенат предложить императорскую власть частному лицу, если за весь позднеантичный период от Диоклетиана и до Ираклия не известно ни одного случая, чтобы человек, не занимавший на момент выбора никакого официального поста, стал императором? Однако, на наш взгляд, в назидании Теодориха все же есть то, что сделало его правдоподобным для западного епископата. Речь идет о выработанном в ходе выборов императоров середины IV и середины V вв. при пресечении династии принципе недопущения к императорской власти высших дигнитариев государства, который Аспар якобы и не захотел ломать.

Примечательно, что у ранневизантийских авторов совершенно отсутствует объяснение, почему Аспар избрал из многих трибунов именно Льва. И, наоборот, найти мотивацию этого выбора пытались в позднейшее время. Так, Феофан, повторяя тезис Прокопия о том, что арианство препятствовало Аспару стать императором, от себя[280], со ссылкой на молву, утверждает, что Лев был управителем имуществ Аспара и Ардабура (АМ 5961: κουράτορα αυτών). Зонара, также опираясь, вероятно, на Феофана, называет Льва управителем имуществ только Аспара (Zon. XIII. 25: κτήσεων αυτου, сообщая далее об обещании Льва сделать одного из сыновей Аспара цезарем.

Думается, что, при требовании неписаной традиции искать кандидата среди трибунов армии, вряд ли лицо, находившееся на частной службе, могло быть даже предложено “конституционному совету”. Такой вариант объяснения, как сначала служба Льва у Аспара прокуратором имуществ, в затем синекура в виде офицерского чина, отпадает, поскольку назначение младших и средних командиров армии находилось в ведении гражданской администрации (CTh. I. 8. 1–3). Совмещение обоих занятий Львом также малоправдоподобно, причем не только потому, что он был командиром ближайшего к столице и привилегированного гарнизона. Одним из первых мероприятий нового правительства стало наведение порядка в армии: запрет всех форм частного предпринимательства солдатам и вмешательства их в гражданские дела (CJ. IV. 65. 31; XII. 35. 15–16). Примечательно, что до 458 г. V в. подобных запретов не было: контролирующее младший и средний командный состав ведомство магистра оффиций просто закрывало на это глаза, не желая ссориться по пустякам с посессорами, и, кроме того, частные промыслы солдат объективно улучшали финансовое и налоговое положение государства[281]. Серия же законов 458 г. свидетельствует о прямо противоположном подходе к этой проблеме, подходе профессиональных военных, давно мечтавших покончить с этим злом и навести дисциплину в армии. В такой психологической ситуации просто трудно представить, что Лев и Аспар публично “высекли” самих себя. Наконец, ни у одного ранневизантийского автора нет даже намека на какие-то поместья Аспаридов, которым нужен был бы управляющий. Можно лишь предполагать, что определенную недвижимость Аспар мог унаследовать от отца и в качестве приданого от первой жены (дочери Плинты — PLRE. II, 892). В основном же все-таки его благосостояние складывалось из военной добычи (например, Suda s. v. Zerkon) и “окладов”, получаемых в период пребывания его на соответствующих постах. В те моменты, когда он был частным лицом, находясь в резерве, Аспар жил скромно, поскольку, насколько это видно по законам, государство не оплачивало эксмагистров (CTh. VII. 7. 1–2= CJ. XII. 4. 1–2). Не случайно в связи с этим, что ни о какой благотворительности его не известно при Маркиане, и только при Льве на его средства (только ли на его?) была сооружена цистерна в столице (Chron. Pasch. 593), т. е. тогда, когда он стал презентальным магистром с соответствующим жалованьем. Видимо, в этом плане следует трактовать сообщение Малха (fr. 2) о притязаниях Теодориха Страбона на аспарово наследство (κληρονομιά), наряду с желанием остаться во Фракии, т. е. гот подразумевал движимое имущество, причем накопленное в основном в годы правления Льва. Из всего этого следует, что вряд ли Аспар знал Льва до 457 г. как ктитор своего бывшего прокуратора; скорее они вообще были не знакомы или мало знакомы: Аспар извлек из неизвестности первого ближайшего трибуна армии. Косвенным свидетельством этому может служить поспешность в определении кандидата: если между смертью Феодосия II и коронацией Маркиана прошел почти месяц, то Лев был провозглашен императором спустя десять дней после кончины предшественника[282].

На этой основе просто не могли не сложиться связи между императором и военачальником, предложившим его кандидатуру. В награду за его выдвижение Аспар получил от Льва (потребовал?) пост презентального магистра. Анфимий либо стал частным лицом[283], либо был отправлен в Иллирик воевать с остготами Валамира (Sid. Carm. II. 224–226; Iord. Get. 270–271)[284]. Если последнее верно, то речь должна идти не только о восстановлении иллирийского магистерия, на котором вплоть до провозглашения западноримским императором оставался Анфимий, но и о количественном увеличении военной верхушки. Положение Аспара, ставшего единственным презентальным магистром, в правовом отношении ничем не отличалось от статуса его предшественников, контролировавшихся гражданской администрацией. Влияние Аспара как военачальника с большим опытом, в это время отчетливо прослеживается лишь в вопросах военной политики. Думается, что помимо указанной попытки навести порядок в армии, Аспару удалось убедить Льва создать близ столицы дополнительные экспедиционные подразделения. В целом такое решение было подсказано реальным состоянием походных сил империи: восстановление фракийской и второй презентальной армии, видимо, не завершилось, поскольку оно шло в основном в рамках обычной конскрипционной практики. Дело осложнялось тем, что балканские провинции после варварских набегов середины V в. были не в состоянии дать необходимое количество рекрутов для армии. Например, данные о начальном периоде военной службы двух будущих императоров — Маркиана и Юстина — контрастно очерчивают разницу ситуаций с набором в армию в балканских провинциях в первой и второй половинах V в. Если Маркиан, сын ветерана, сам шел записываться в подразделение, где раньше служил его отец (Evagr. II. 1), то Юстин с двумя товарищами, устав бороться с нищетой, пешком прибыли в столицу для того, чтобы быть принятыми в армию (Proc. НА. 6. 2–3). То есть конституционный механизм в ряде провинций просто бездействовал. Федератские отношения с остготами Триария (Iord. Get. 270) проблемы не снимали, более того, в условиях незащищенности Фракии имперскими войсками они могли стать обузой для империи. Быстро создать мобильный боеспособный резерв можно было только путем вербовки наемников. В этом плане ситуация конца 50-х гг. V в. была аналогична обстоятельствам 394–395 гг., когда бóльшая часть византийских войск была на Западе, и Руфин срочно набрал отряд букеллариев. Ставка Руфина на персональный характер службы варварских наемников, а не в рамках договора с определенным племенем, оказалась удачной, и ее начали широко практиковать в V и VI вв.[285] Уже в первые десятилетия V в. такие наемники под именем федератов были как на Западе (Olymp. fr. 7), так и в Византии: например, около 421 г. Ариовинд был назначен комитом федератов (Soc. VII. 18; 25); иными словами, этот наемнический корпус обретал ярко выраженный государственный характер. Пока существовала держава гуннов, властители которой требовали возвращать всех перебежчиков (Prisk. fr. 5; 8; 10), такой корпус не мог существовать, если империя не хотела дать Аттиле столь очевидный предлог для вторжения[286]. И, наоборот, после разгрома гуннов у Недао для всех типов федератских отношений вновь открылась перспектива развития. Аспар не создал заново[287], но предложил, видимо, Льву воспользоваться этой практикой и даже распространить ее на презентальные силы. В одном из отрывков Малалы говорится, что Аспар имел “множество готов, многих комитов и других слуг и состоявших при них людей, которых он называл федератами и на которых отводятся федератские анноны” (Ехс. de insid. 161).

Думается, что после первой же удачной попытки создания Аспаром корпуса государственных федератов началось распределение наемнических отрядов по другим магистериям и тиражирование этого института на Балканах. Известно, например, что уже в 459 г. Ардабуром на охрану тела Симеона Столпника был послан готский отряд (Chron. Pasch. 594), видимо, предоставленный восточному магистерию Аспаром. Учитывая, что уже в 464 г. Василиск сменил некоего Фл. Рустикия на посту магистра Фракии (Malch. fr. 7), можно говорить о воссоздании фракийского магистерия, видимо, около 460 г. На наш взгляд, это смогло произойти быстро лишь за счет перераспределения федератских подразделений и включения их во фракийскую походную группировку, т. е. под прямым командованием Аспара осталось значительно меньше федератов, чем на момент создания корпуса.

Причины широкого распространения этого принципа комплектования армии, вне сомнения, коренились как в неудовлетворительной демографической ситуации, экономических интересах посессоров и государства, не желавших поставлять молодых колонов в качестве рекрутов, так и в расстройстве конскрипционного механизма в балканских провинциях, сильно пострадавших от варварских набегов середины V в.

Думается, что быстрое оздоровление вооруженных сил империи как следствие решительных и продуманных действий Аспара, создало ему авторитет мудрого администратора в столице. До 465 г. об Аспаридах источники дают скупые, но позитивные отзывы: постройка цистерны и личное участие Аспара в тушении пожара в Константинополе; жизнь в кругу актеров и философов Ардабура (Suda s. v. Ardaburios), наряду с подчеркнутым уважением к религиозным чувствам антиохийцев. Очевидно, они верно служили империи, не посягая на нечто большее. И, наоборот, начиная с 465 г. фиксируются, трения и разногласия между императором и Аспаридами. По Кандиду, Аспар поссорился, вплоть до словесной перепалки, со Львом из-за Татиана и Вивиана и “василевс вследствие этого избрал себе в друзья (ήταιρίσατο) народ исавров через посредство Трасикодиссы, сына Русумбладеота” (FHG. IV. 135). Практически это единственный прямо указанный в источниках мотив охлаждения отношений между Львом и Аспаром. В “Житии Даниила Стилита” (сар. 55) содержится намек на то, что этому послужила государственная измена Ардабура, рассказ о которой просто уникален. Автор “Жития” по-своему видит причину союза Льва с исаврами: Зенон, неизвестный ранее (τις) императору, принес в столицу письма Ардабура к персам и за это, как проявивший лояльность (εύνοια), был назначен комитом доместиков. Аспар на язвительную реплику Льва (“хорошо же то, что содеял сын твой по отношению к императорской власти и против римского государства”) заметил, что он внушал сыну лишь добрые намерения. Теперь же он передает свою отеческую власть императору и советует сместить Ардабура с поста магистра Востока и вызвать в столицу для оправдания, т. е. Аспар продемонстрировал не только непричастность к измене, но и выразил готовность судить сына. Завершения рассказ не имеет: Ардабур вызван в столицу, но о суде над ним ничего не сообщается. Если сопоставить оба эти свидетельства с информацией Приска о посольствах Татиана и Филарха к вандалам и Константина к персам (Prisk. fr. 31; 32; 40), то можно полагать, что разногласия возникли на почве определения направления и методов внешней политики Византии.

На наш взгляд, возможна следующая реконструкция: после смерти западноримского императора Севера в 465 г. при враждебности поддерживаемого из Константинополя Марцеллина (Prisk. fr. 30) Рицимер был вынужден просить у Льва помощи против вандалов. При этом он, видимо, согласился на выдвижение западноримского императора Константинополем[288]. В этих условиях Лев решился на серьезное изменение внешнеполитического курса Византии и, 127 прежде всего, на разрыв мирного договора 462 г. с Гензерихом, который, как считают, “должен был означать конец византийских иллюзий о существовании Западной империи только путем византийской поддержки”[289]. Установление при Маркиане ровных отношений с вандалами и признание за ними роли равноправного гаранта существования Западной империи под эгидой представителей феодосиевой династии, с которой Гензерих породнился, объективно упрочивало византийские позиции на Востоке уже тем, что ей не нужно было растрачивать свой военный потенциал, ввязываясь в дела Запада. И, наоборот, любая попытка переориентации отношений с вандалами и Италией должна была повлечь за собой перераспределение византийских сил и финансов в ущерб обороне на Востоке[290]. В этой связи не случайно, что сближение Льва и Рицимера, возможное только на основе совместной антивандальской акции, увязывается Приском с двумя посольствами: миссией Татиана к Гензериху, даже не принятой вандалом, и параллельной отправкой Константина к персам, задачей которого было отказать Перозу в дальнейших византийских субсидиях по совместной охране Каспийских Ворот (Prisk. fr. 31). Видимо, несдержанный Ардабур в письмах к каким-то друзьям на Востоке отозвался отрицательно о таком решении проблемы кавказских проходов, стратегическая значимость которых ему, как магистру Востока, была прекрасно известна. Письма попали к Зенону и были переданы императору в надежде на награду. Аспар, когда на его сына пало подозрение в измене, проявил объективность и потребовал вызвать Ардабура в столицу. На слушаниях в сенате выяснение истины переросло в спор о правоте замечаний Ардабура и, далее, о необходимости вмешательства в дела Запада. Видимо, средства, высвободившиеся после отказа платить субсидии персам, Лев планировал передать на подготовку африканской экспедиции[291]. Не случайно полемика Аспара и Льва велась именно вокруг Татиана. Пылко защищая честь семейства, Аспар одновременно защищал и внешнеполитический курс невмешательства в италийские дела и требовал не разрывать отношений с Гензерихом, но позволить ему и дальше представлять интересы феодосиевой династии на Западе. У этого курса в столице явно были сторонники, поскольку было известно, что вместе с Аспаридами Лев расправился и с рядом сенаторов (Chron. Pasch. 596), видимо, именно за последнее (надругательство над их трупами показывает, как велико было ожесточение) получив прозвище “Мясник”. Вероятно, эта полемика сделала Аспара неформальным лидером противников политического универсализма, тем более, что он был к этому времени главой сената (primus patriciorum — Marc. Com. a. 471; Chron. Pasch. a. 467). В этом плане совершенно прав А. С. Козлов, утверждая, что в основе конфликта Аспара и Льва “лежала борьба собственно византийских правящих группировок”[292].

Победителем из первой ссоры вышел все же император, демонстративно отвернувшийся от Аспара. Он стал пренебрегать советами Аспара, как, например, в конфликте готов со скирами (Prisk. fr. 35)[293], сделал Татиана консулом на 466 г. (PLRE. II. 1054), не восстановил Ардабура на восточном магистерии. Но, несколько переоценивая влияние Аспара на государственных федератов и презентальные силы, он принял на службу отряд некоего Тита (Vita Dan. Styl. 61), который, видимо, слившись с исаврами Зенона, образовал ядро экскувитов (Lyd. De mag. I. 16); одновременно Лев взял под контроль дворцовые схолы, назначив Зенона комитом доместиков[294]. Утверждение Анфимия на западноримском престоле и начало африканского похода задержала только война против готов и гуннов 466–467 гг., в которой участвовал и Аспар. Полемика его с императором получила огласку, и на Западе ходил упорный слух об отставке Аспара и гибели Ардабура за их провандальские настроения (Hydat. 247).

Новым в кадровом курсе Льва по отношению к военной верхушке после 465 г., после открытого столкновения по вопросам вмешательства в дела Запада, стала опора на членов императорской фамилии: после Василиска на опасный фракийский магистерий с его множеством федератов назначается Зенон (PLRE. II. 1201). При подготовке африканской авантюры Лев принял решение о восстановлении поста второго презентального магистра, назначив на него Василиска[295]. С неизбежностью должно было произойти новое перераспределение всех имевшихся в наличии походных войск, в том числе и государственных федератов. В кампании 466–467 гг. против готско-гуннских сил действовали, помимо Ардабура (Iord. Rom. 336), Аспара, Анфимия (Sid. Carm. II. 280–7), Василиска, также Анагаст, Острис, Хелхал и “некоторые другие римские стратеги” (Prisk. fr. 39). После возвращения Василиска из Африки о гипостратеге Хелхале и этих “некоторых других” уже ничего не известно. Представляется, что, кроме Остриса, они вместе с подчиненными им отрядами были переданы во вторую, и в целом в экспедиционную, армию Василиска, многочисленность которой потрясла воображение современников. Известно также о некоем Дамонике, “из дуксов ставшем стратилатом экспедиции” (Malala. 373)[296], и о действовавших со стороны Пентаполя отрядах Ираклия и Марса (Theoph. AM 5963). Организация вандальской экспедиции 468 г. очень близко напоминает африканский поход 441 г, презентального магистра Ареовинда с рядом magistri vacantes (Theoph. AM 5941).

Фиаско африканской экспедиции, скомпрометировав политику Льва, определило содержание политической борьбы в Константинополе в последующие два года. Думается, что император сам искал оправдание неудачи своей акции, Очевидно, с этой целью Лев навязал Василиску, искавшему спасения в храме (Proc. BV. I. 6. 26), версию о прямой вине за поражение Аспара (тем более, что отрицательное отношение его к вандальской экспедиции не было секретом), подтолкнувшего Василиска к взятке от Гензериха, Василиску предлагалось на время отойти от дел и распустить порочащие Аспара слухи; одновременно Лев метил в противников своего курса в сенате. Провокация удалась: Аспар с Ар-дабуром бежали от возмущения в столице в один из храмов Халкедона, требуя для переговоров самого императора (PG. 147. 80). Этот эпизод закончился самым неожиданным образом: согласно “Житию Маркелла”, несмотря на многочисленные демонстрации народа против “виновников” поражения экспедиции, между Львом и Аспаридами был достигнут компромисс, внешним выражением которого стало назначение сына Аспара Патрикия цезарем и его женитьба на дочери императора (PG. 116. 741). Думается, противники Льва не были ослаблены слишком нелепым обвинением в их адрес, и император был вынужден, таким образом, извиниться перед неформальным лидером сторонников невмешательства в дела Запада. Наглядным “за” и “против” в политической борьбе 468 г. были все-таки сохранившаяся презентальная армия Аспара и жалкие остатки второй, командиром которой, видимо, на некоторое время, пока не успокоились страсти, был некий Идувинг (PLRE. II. 586).

Примечательно, что ни Аспар, ни Ардабур не прибегали к военной силе при защите от несправедливых обвинений. И вообще ни о каком давлении на Льва с помощью каких-либо частных вооруженных свит нет сведений вплоть до гибели Аспаридов. Таковых, как мы видели, у них просто не было. Упоминание Кандидом ойкета Ардабура Мартина (FHG. IV. 136), в сочетании с информацией о том, что Ардабур принимал участие в готско-гуннской войне 466–467 гг. (Iord. Rom. 336), подразумевает наличие у последнего ойкии на тех же основаниях, на каких ими обладали прочие командиры официальной походной армии. Ойкия Ардабура, видимо, находилась во Фракии, на что указывает сообщение Феофана (AM 5962) о попытке устранить Зенона с помощью экскувитов именно там; только с этими данными можно соотнести рассказ Кандида о предательстве ойкета Мартина, стоящий у автора в одном ряду с информацией о попытке Ар-дабура привлечь экскувитов на свою сторону. Отсюда очевидно не только отсутствие частных войск Аспаридов в столице, но и сомнительно, что знаменитый закон от 28 августа 468 г. (CJ. IX. 12. 10) был направлен, как считают[297], против Аспаридов. Трудности с определением абсолютной хронологии вандальской экспедиции 468 г. и, особенно, получения в Константинополе вестей о ее гибели уже сами по себе не исключают того факта, что подписание и издание этого закона могло просто совпасть по времени с известиями о разгроме византийского флота. С другой стороны, его формулировки убеждают в том, что он был адресован провинциальным собственникам, поскольку ответственность за проведение закона в жизнь возлагалась на viri clarissimi provinciarum rectores.

Что же тогда двигало Острисом, когда он практически сразу после расправы бросился с малым количеством воинов мстить за Аспара? Следует ли в этом акте, внешне поразительно напоминающем месть за Аэция в 455 г. (Marc. Com. a. 455), видеть клиентскую верность букеллария патрону? Народная поговорка (“Нет у мертвого друга, кроме Остриса”. — Malala. 372) делает акцент только на личной дружбе, которая могла сложиться за годы давней совместной службы. В нашем распоряжении есть еще примеры такого рода. В 515 г. презентальные магистры Патрикий и Иоанн отказывались выступить против мятежного Виталиана, опасаясь, в случае своего поражения, обвинения в недостаточном рвении вследствие их давней дружбы с бунтовщиком (Malala. 404). Острис в качестве федерата оплачивался все же казной, а не лично Аспаром. Иными чувствами руководствовался ойкет, Мартин, донесший на заигрывания Ардабура с экскувитами Зенону и явно не питавший к своему командиру пиетета: достойный пример “верности” клиента.

Более трудным представляется вопрос, почему в столице оказался отряд Остриса. Ни под одну из приведенных в запретительном законе 468 г. (CJ. IX. 12.10) категорий — armata mancipia seu buccellarios aut Isauros — отряд как будто не подпадал. Официально он мог считаться оффикием при претории[298] презентального магистра (в Антиохии, например, четко засвидетельствован — πραιτώριον του στρατηλάτου — (Malala. 417). В Notitia оффикий одного из презентальных магистров in numeris militat et in officio deputatur (Or. V. 67), другого — cardinale habetur (Or. VI. 70). Легкая победа экскувитов над Острисом и наводит на мысль, что он был оффикием претория, хорошо знакомым со всеми перипетиями долгой подспудной травли Аспара.

Итак, Аспариды после гибели экспедиции Василиска стали живым воплощением правоты курса на поддержание ровных отношений с Гензерихом и уже поэтому были обречены. Нападки на них не прекратились, в чем убеждает новое обвинение Ардабура в государственной измене, выдвинутое магистром Фракии Анагастом. В качестве причины мятежа Анагаста источники называют обиду последнего на то, что сенат отклонил его кандидатуру на консулат будущего 470 г. под предлогом его эпилепсии и, наоборот, поддержал назначение консулом магистра Востока Иордана, преемника Ардабура на этом посту. Обоих магистров разделяла вражда, потому что в 441 г. отец Иордана Иоанн был убит отцом Анагаста Арнегисклом. Некоторое время спустя он сказал посланникам двора, что к мятежу его склонил Ардабур, стремясь к тирании, и послал письма последнего императору (Ioann. Ant. fr. 206. 2). Результатом стало смещение Анагаста и Иордана с магистерских постов и назначение на фракийский и восточный магистерии соответственно Армата и Зенона (PLRE. II. 148; 1201); суд над Ардабуром не состоялся, очевидно, ввиду отсутствия улик. Не исключено, что оправдательный маневр: свалить вину за мятеж на Ардабура — подсказал Анагасту Зенон, хорошо понимавший намерения Льва в отношении Аспаридов и позволявший себе в их адрес оскорбительные высказывания или действия. Не случайно в источниках зафиксирована личная вражда только между Зеноном и Аспаридами. И последние впервые (!) позволили себе неконституционные методы именно по отношению к Зенону, пытаясь изнутри разложить экскувитов, которые никогда не были гомогенным исаврийским образованием[299], и их руками убрать его (Theoph. AM 5962; FHG. IV. 136), что и ускорило физическую расправу над Аспаридами.

Строго говоря, вражда Зенона и Аспаридов была борьбой родственников Льва, членов правящего дома: Зенон и Патрикий были зятьями Льва, не имевшего мужского потомства, но Патрикий, обладавший достоинством цезаря, потенциально был ближе к престолонаследию. Складывается впечатление, что 469–471 гг. прошли в противоборстве за определение наследника Льву, отражавшем стремление разных групп константинопольской и, шире, имперской аристократии обеспечить себе гарантии доминирования в правящей элите. Одной из таких групп была знать, социально и фамильно связанная с многочисленными эмигрантами с римского Запада, хлынувшими в Константинополь несколькими волнами после 410, 430 и 455 гг.[300]. Представляется, что именно она оказывала давление на Льва, вынуждая его принять участие в судьбе Западной империи.

В 455 г. в Константинополь, бежав от вандальского погрома Рима, прибыл Олибрий, зять западноримского императора Валентиниана III (Evagr. II. 7; Malala. 366). Вскоре после этого он стал родственником Гензериха, поскольку сын последнего Гунерих женился на старшей дочери Валентиниана III (Ioann. Ant. fr. 204). Гензерих в 461 г. после гибели Майориана стал активно поддерживать кандидатуру Олибрия на западноримский престол (Prisk. fr. 29). В 462 г. вандал отпустил из Карфагена в Константинополь жену Олибрия и вдову Валентиниана III (Hyd. 216), очевидно, рассчитывая на то, что такое количество представителей феодосиевой династии в византийской столице вынудит Льва выступить совместно с Гензерихом против Рицимера и Либия Севера. Лев попал в довольно сложное положение, из которого, впрочем, вскоре нашел устраивающий большинство “эмигрантской партии” и его лично выход. Предложив на западноримский престол Анфимия, зятя покойного императора Маркиана, а следовательно, дальнего родственника феодосиевой династии, он тем самым нашел основу для союза с Рицимером против вандалов. В случае успеха, т. е. разгрома вандальского королевства, он имел возможность удалить из Константинополя подавляющую массу западноримских эмигрантов, чьи имущества остались в Африке, Сицилии и Италии, удалить на Запад всех родственников Валентиниана III (Малала сообщает, что Лев всегда подозревал Олибрия в стремлении, по наущению Гензериха, стать вместо него императором в Константинополе — Malala. 374), с которыми фамильно он не был связан, и основать в Византии собственную династию. Лев рассчитывал на мужское потомство от своих дочерей, потому и выдал замуж в 466 г. Ариадну за исавра Трасикодиссу, который ни по одному параметру восточноримских традиций престолонаследия не подходил на роль преемника. Отсюда становится понятной та энергия и размах, с которыми Лев принялся за подготовку вандальского похода. В отличие от прежних африканских экспедиций Гензериху предуготовлялась война на нескольких фронтах: Марцеллин должен был очистить Сицилию и острова, византийский и римский флот переправляли десант к Карфагену, со стороны Пентаполя действовали византийские войска.

Катастрофа у берегов Карфагена похоронила надежды Льва на отсылку западноримских эмигрантов; единственной удачей было лишь провозглашение Анфимия императором. “Эмигрантская партия”, оставшись в Византии, становилась естественной союзницей Льва и его преемников от брака Ариадны и Зенона. Любой его шаг в обстановке нараставшего противоборства с наследниками тех тенденций неприятия политического универсализма, которые оформились после смерти Иовиана, не вызывал у них осуждения. Примечательно, что возмущение против исавров исходило только от народных масс (Ioann. Ant. fr. 206 1; Marc. Com. а. 473), и ничего не известно о каком-то осуждении их бесчинств со стороны правящей элиты и церкви, ровно как и о хотя бы малейшем порицании Льва за расправу над Аспаридами; обидное прозвище Льву было скорее всего дано народом. После убийства их противников в 471 г. они своим молчанием и поддержкой официальной версии способствовали созданию мифа об Аспаридах.

В гарантиях собственной безопасности нуждалась и оппозиционная курсу Льва группировка, влияние которой в столице после гибели флота Василиска неминуемо должно было возрасти. Во имя примирения с ней Лев согласился на брак своей дочери Леонтии с сыном Аспара Патрикием, который, хотя ему и был дарован титул цезаря, не был соправителем Льва[301]. Иными словами, группировка, неформальным лидером которой стал Аспар, стремилась иметь своего наследника престарелому Льву (умершему, по Малале (376), в 474 г. в возрасте 73 лет). Кедрин сообщает любопытную деталь: однажды от Льва Аспар потребовал назначить на пост префекта Константинополя своего единомышленника, что император отказался выполнить (Cedren. 607). Это можно понимать не как свидетельство имманентно присущего должности презентального магистра чрезмерного влияния на императорскую власть, но как стремление обеих группировок взять под свой контроль важнейшие посты в государстве. Видимо, в известной мере этими обстоятельствами и обусловливалась вражда Аспаридов и Зенона; покушение Ардабура на Зенона и попытки Зенона обвинить Ардабура в государственной измене, поскольку устранение одного из них резко повышало шансы их кандидатов на пути к престолу.

Тезис о проведении Аспаром при Маркиане и Льве I настойчивой Familienpolitik[302] в связи с вышеизложенным представляется надуманным: консульские отличия Аспар и Ардабур в свое время получили за их воинские заслуги; консулат же Патрикия, сына Аспара, 459 г. был частью признательности Льва за свое выдвижение (CLRE. 403; 429; 453). Родство Аспаридов со Львом было все-таки вынужденным и кратковременным. Как раз подлинным творцом Familienpolitik, используемой в политических целях, был Лев. Так, к 470 г. члены императорской фамилии, включая сюда и Аспара, заняли практически все высшие должности (за исключением иллирийского магистерия, на котором после Анфимия был германец Камунд — PLRE. II. 256) военной организации Византии. После убийства же Аспара презентальными магистрами стали Василиск, Зенон и позже Фл. Маркиан[303], сын Анфимия, зять Льва, получивший презентальный ранг и патрициат без долгой предварительной службы. Однако после гибели Аспаридов только в случае с Фл. Маркианом можно говорить о наследственной, с политическим влиянием, позднеримской военной знати; все прочие члены императорской фамилии (и Теодорих Страбон, получивший почетный магистерий — Malch. fr. 2) были высшими офицерами в первом поколении. Своей фамильной политикой Лев, таким образом, круто изменил неписаные конституционные принципы комплектования высшего эшелона имперской администрации, сложившиеся в результате реформ Константина I: родственники императора не должны были занимать высших военных постов. Преемственность ранневизантийской военной элиты вновь была нарушена. Той части правящей элиты, которая поддерживала Льва I в его западной политике, не нужны были инакомыслящие военные; она требовала только исполнителей, позволив Льву, намеренному создать собственную династию, сформировать, нарушив отлаженную традицию, новую армейскую верхушку из единомышленников-родственников. События ближайшего будущего ярко продемонстрировали порочность и взрывоопасность для государства таких принципов комплектования высшей военной администрации.