Волжские плесы

Глава четвертая. ОБЩАЯ ЗАБОТА

В мае гитлеровцы сбросили в Волгу 364 мины — больше, чем за весь прошлый год. Неусыпное наблюдение за Волгой, которое вели многие тысячи людей, давало нам возможность знать место нахождения каждой мины. Далеко не все их мы успевали вовремя уничтожить. Опасных районов становилось все больше. Пространство между ними, по которому могли пройти суда, было кое-где всего шириной 70— 80 метров. За его границы нельзя было заходить ни в коем случае. Даже опытные лоцманы по этим узким коридорам проводили караваны медленно, осторожно, причем буксир мог брать только одну баржу. Понятно, все это отражалось на темпах перевозок.

К нам в штаб пришел начальник Нижне-Волжского пароходства Михаил Николаевич Чеботарев. Задумчивый, немногословный, он и на этот раз сказал коротко:

— Дальше так работать нельзя.

Управление Нижне-Волжского пароходства, как и управление «Волготанкера», размещалось в Сталинграде. Решили сообща обдумать положение. На совещании присутствовали мы с Пантелеевым, М. Н. Чеботарев и начальник «Волготанкера» Н. С. Ромащенко.

— Держись, нам сейчас достанется, — шепнул мне Пантелеев.

Мы собирались спорить, отбиваться от нападок. Но наши товарищи, настоящие коммунисты, серьезные и опытные руководители, и не думали на кого-то все сваливать. Разговор получился деловым и конкретным. Чеботарев пришел с готовым планом улучшения судоходного пути, диспетчерской и лоцманской служб. Ромащенко сказал, что он распорядился разработать строгий график движения составов. Каждая ходовая вахта будет получать задание: пройти столько-то километров. На судах развертывается соревнование за выполнение и перевыполнение плана перевозок.

А наша задача — задача моряков флотилии сводилась к тому, чтобы быстрее уничтожать мины и надежнее защищать суда от воздушного противника.

Между командованием флотилии и управлениями пароходств установился теснейший контакт. М. Н. Чеботарев, Н. С. Ромащенко и их работники часто бывали у нас, а мы — у них, и по мере сил помогали друг другу.

Больше всего нам тогда портил кровь район Каменного Яра, который гитлеровцы минировали особенно интенсивно. В мае этот район был закрыт для движения в общей сложности 16 суток. В отдельные дни здесь простаивали десятки нефтеналивных составов.

Мы направили сюда основные силы 1-й бригады траления. Командир ее капитан 1 ранга Петр Андреевич Смирнов дневал и ночевал на реке. Часто видели мы здесь и М. Н. Чеботарева. Вместе с начальником Волжского бассейнового управления пути В. П. Цибиным они налаживали движение в обход опасных районов. Они помогли нам наладить работу одиннадцати военно-лоцманских участков, созданных на реке от Замьян до Саратова. На этих пунктах каждый судоводитель получал путевой листок с указателем опасных зон, а в случае необходимости на судно посылался лоцман.

Районами Сталинградского технического участка пути руководили участники Сталинградской битвы К. С. Емельянов и Б. М. Хижов. Они стали своими людьми в нашем штабе. Организовывали проводку судов в ночное время, бдительно наблюдали за фарватером. Петр Андреевич Смирнов в своем донесении высоко оценил работу Емельянова, Хижова и их подчиненных. Он приводил убедительные примеры. Бакенщик Нижне-Солодниковского поста В. А. Трещев определил места падения 18 мин. А старший бакенщик М. В. Плохутенко за 20 дней провел по самому сложному для плавания району более 40 судовых составов. По представлению командира бригады Военный совет флотилии отметил боевыми наградами начальника участка К. С. Емельянова, бакенщиков И. П. Зенина, И. В. Ремизова, П. С. Пшеничного, Г. С. Круглова, И. Н. Ситникова.

Начальник «Волготанкера» Н. С. Ромащенко настойчиво добивался повышения технической скорости судов. Как-то позвонил нам:

— Полюбуйтесь «Орлом».

Мы уже слышали об этом буксире. В Астрахани он взял баржу «Припять» с десятью тысячами тонн нефтепродуктов — нагрузка на 25 процентов превышала норму. Сейчас «Орел» обогнал уже девять других караванов, вышедших на три-четыре дня раньше. Ромащенко уговорил Пантелеева побывать на пароходе, встретиться с капитаном П. В. Красильниковым и механиком П. С. Шагаловым. «Орел» в мае завоевал почетную награду — вымпел ГКО.

На судах «Волготанкера» широко развернулось соревнование за строгое соблюдение графика движения. В июле почетный вымпел был присужден буксирному пароходу «25 октября», значительно перевыполнившему план нефтеперевозок. Среди 25 работников «Волготанкера», которым Ю. А. Пантелеев вручил боевые награды, были капитан этого судна С. И. Осипов и механик А. И. Хлопов. Воодушевленная успехом, команда буксира стала работать еще лучше. Вымпел лучшего судна страны развевался над пароходом «25 октября» и в августе и сентябре.

Я шел на тральщике, переделанном из старого буксира. У штурвала стоял пожилой человек с погонами старшего краснофлотца. С достоинством представился мне: Зяблинцев Андрей Степанович. Впереди был очень трудный участок — сплошные мели и перекаты. Командир корабля уважительно сказал рулевому:

— Давай веди, Степаныч!

Я залюбовался работой Зяблинцева. Судно, не сбавляя хода, петляло по извилинам фарватера, то прижимаясь к обрывистому берегу, то разворачиваясь почти поперек русла.

На береговом посту замахали флажками. Девушка-краснофлотец перебежала на крыло мостика, прочитала семафор. Мы услышали ее голос:

— Папа! Велят держать на стрежень. Здесь нанесло свежую мель.

Старик ухмыльнулся в усы.

— Нашли кого учить! — пробормотал вполголоса, а громко сказал: — Передай спасибо. — И уже чуть сердито: — Сколько можно твердить: на вахте я тебе не папа!

К этому я уже привык. На некоторых наших кораблях служат целые семьи волгарей. Бывает, что вместе плавают и муж, и жена, и их взрослые дети. Такая семейственность делу не вредит.

Разговорились с Андреем Степановичем. Он ветеран Волги. Еще в восемнадцатом дрался за Царицын матросом на канонерской лодке. Места здешние знает назубок. До войны водил этот же пароход. Теперь судно передано флотилии, и они вместе с дочерью Валентиной стали военными моряками.

— Она молодчина, — хвалит отец, — не смотрите, что ей всего девятнадцать. Двумя профессиями владеет — сигнальщика и установщика азимута: по тревоге входит в расчет зенитного орудия.

— Комсомолка?

— А как же! От других не отстает.

На флотилии много пожилых людей. Начальник наблюдательного поста Павел Петрович Козлов сражался на Волге в гражданскую войну. А бойцы его поста — безусые юнцы, только недавно сидевшие за школьными партами. Молодежь уважает своего командира. А Павел Петрович доволен своими сынками, как он их называет, — ребята старательные, дисциплинированные.

Мы не знали проблемы отцов и детей. Люди всех возрастов трудились одинаково самоотверженно, жили одной общей заботой — сделать как можно больше для разгрома врага.

Это находило своеобразное отражение в партийно-политической работе. В подразделениях не проходило ни одного открытого партийного собрания, чтобы на нем не присутствовали все свободные от вахт комсомольцы. В свою очередь коммунисты охотно посещали комсомольские собрания и активно участвовали в обсуждении вопросов, которые поднимала молодежь.

В мае вопросом, который больше всего волновал всех, была организация наблюдения за рекой. Сотни постов разбросаны на огромном протяжении. Как добиться, чтобы на каждом из них — обязательно на каждом! — наблюдение велось пристально и неусыпно?

Мы издали отдельной листовкой памятку бойцам постов СНиС. Эту памятку поместила и флотильская газета, которая вообще очень много внимания уделяла работе наблюдательных постов. В частности, наблюдателям разъяснялась тактика вражеской авиации.

«Вначале над рекой появляется разведчик для выяснения ночных ориентиров и расположения наших средств ПВО. Обычно это происходит между 22 и 24 часами. Затем к реке приближаются самолеты-миноносцы. Они подходят поодиночке, минуя населенные пункты, на высоте от тысячи до трех тысяч метров, с интервалом 5—10 минут. Перед сбрасыванием мин снижаются с выключенным мотором. Выбирают узкости, труднопроходимые перекаты реки. Иногда здесь сбрасывается сразу несколько мин. Чаще всего это происходит на луговой стороне Волги, где на побережье меньше населенных пунктов и где, по расчетам гитлеровцев, слабее наблюдение за рекой. Учитывают они и то, что к левому берегу прижимаются караваны судов, идущие с низовья, так как там течение медленнее. Враг избегает постановки мин у правого, высокого берега из-за боязни врезаться в него».

В памятке нажим делался на то, чтобы наблюдатели не выпускали из поля зрения ни одного самолета, улавливали момент сбрасывания мин, точно определяли место их падения и немедленно сообщали об этом оперативному дежурному штаба бригады траления.

Все наши партийные силы — политработники, парторги, агитаторы — были обязаны больше времени проводить на наблюдательных постах, беседовать с бойцами, добиваться, чтобы служба неслась бдительно и постоянно.

В конце мая поздним вечером мы собрались втроем — Пантелеев, Бондаренко и я. Речь зашла о работе наблюдательных постов. Решили, что кому-то из нас надо объехать камышинский участок СНиС. Бондаренко, конечно, заявил, что поедет он.

Командующий возразил:

— Нет, вы занимайтесь тральщиками. Нацельте на это дело всех работников политотдела. Особое внимание уделите вновь назначенным командирам кораблей. А на береговые посты я попрошу поехать товарища Зарембо. Это и ему будет полезно: он на этом участке еще не бывал.

Я с готовностью согласился. К тому же в Камышине у меня были и неотложные дела — надо было укрепить связи с местными советскими и партийными организациями.

— Кстати,— добавил Пантелеев,— вы там вручите правительственные награды отличившимся.

Решили, что отправлюсь на машине.

— Вместе с вами,— сказал командующий,— поедут начальник участка СНиС полковник Рянни и начальник ПВО Волги полковник Миролюбов.

Тронулись в путь на рассвете. Едем через Сталинград, по его самой длинной в нашей стране улице, растянувшейся вдоль Волги на десятки километров. Вся она по обе стороны заставлена разбитыми фашистскими танками. Вплотную, в затылок друг другу, они выстроились бесконечной вереницей перед воротами спешно восстанавливавшегося завода «Красный Октябрь». Сюда же были свезены покореженные пушки, автомашины всех европейских марок. Скоро весь этот металлолом переварят мартены.

Народа на улицах стало куда больше, чем несколько недель назад, когда я прибыл в город. Бросалось в глаза, что у кромок мостовой уже не валялись неразорвавшиеся авиабомбы. Город постепенно избавлялся от следов войны.

Миновали временный деревянный мост за заводом имени Дзержинского и по избитой танками дороге выехали в степь. Приволжские зеленые луга густо пестрели цветами. Но мы знали: эта красота обманчива, под травой — мины. Поэтому сходить с дороги категорически запрещалось.

Наш шофер Сергей Ванеев вел трофейную машину «вандерер». Моряки разыскали этот лимузин на дне какой-то балки после разгрома гитлеровцев.

Старшина Ванеев очень молод, но шевелюра на голове совсем белая.

— А сединой ты меня обогнал,— пошутил я.

— Это тут, под Сталинградом, в блондина перекрасился,— улыбнулся он.— Приехали мы сюда в морскую пехоту с Северного флота и сразу в огонь. По молодости натерпелся страху.

Он сворачивает на еле заметную тропинку.

— Ты, видно, знаешь эти места.

— В свое время на брюхе здесь все оползал.

Металлист с Урала стал превосходным бойцом. Наш шофер был умелым и отважным, никогда не терялся при бомбежках и всегда знал дорогу как свои пять пальцев. После я узнал, что перед каждой поездкой он до мелочей изучал маршрут по карте.

— Привычка,— пояснил Сергей.— На фронте ошибешься — окажешься в лапах у гитлеровцев.

Попетляв километра четыре среди зарослей, он высадил нас, машину загнал в кусты, замаскировал ветками.

Мы прибыли на зенитную батарею. Пушки стояли на высоком утесе, откуда на десятки километров просматривались река и заволжская степь. Нам преградила дорогу девушка в краснофлотской форме. Придирчиво проверила документы. Старший лейтенант — командир батареи, похоже, единственный здесь мужчина,— четко отдал рапорт. Мы узнали, что вчера в сумерках батарея вела бой с немецкими самолетами. Бомбардировщики под прикрытием истребителей летели на малой высоте. Артиллеристы открыли огонь. Один из самолетов атаковал огневые позиции батареи, сбросил фугасные и зажигательные бомбы. Одна из зажигалок упала неподалеку от погреба боеприпасов. Вспыхнуло пламя. Разведчицы и четвертые номера забросали его землей.

— А эта бомба не взорвалась,— командир ткнул сапогом малокалиберную фугаску.

— Не трогайте! — воскликнул Миролюбов.— Я срочно пришлю минеров.

Миролюбов попросил у меня разрешения сыграть боевую тревогу. Получив «добро», отдал команду. Девушки мгновенно заняли места у пушек. Командир батареи распоряжался спокойно и быстро. Миролюбов остался доволен.

После отбоя тревоги я обошел землянки. Девушки поддерживали их в изумительной чистоте. Побеседовал с зенитчицами. Порядок на батарее, настроение людей мне понравились.

Лет пятнадцать спустя мне довелось присутствовать на партийном собрании учителей одной из московских школ. В перерыве ко мне кинулась миловидная женщина.

— Товарищ член Военного совета!

Оказалось, это бывшая зенитчица.

— Помните, наша батарея стояла на утесе Степана Разина...

Я улыбнулся. Почти все наши зенитчики были твердо убеждены, что их батарея стоит на воспетом в песне утесе, и очень гордились этим.

Елизавета Григорьевна Блехер после войны окончила филологический факультет МГУ, сейчас преподает литературу. Коммунистка, член партийного бюро, пользуется большим уважением.

На флотилии служило немало девушек. Зарекомендовали они себя с самой лучшей стороны. Из девушек-краснофлотцев состояли многие из тех двухсот взводов противовоздушной обороны, которые сопровождали караваны, а подчас и отдельные суда с ценными грузами. Эти взводы, вооруженные легкими зенитными пушками и крупнокалиберными пулеметами, садились на суда в низовьях реки и шли с ними до места назначения, где сразу же пересаживались на караваны, спускавшиеся вниз по реке. Служба у них была беспокойная и трудная, но девушки никогда не унывали. Волжские капитаны, быстро оценившие значение противовоздушной обороны своих судов, конечно, требовали, чтобы к ним присылали самых надежных, самых проверенных бойцов. На девчат сначала поглядывали с недоверием.

Но в первых же боях от этого недоверия и следа не оставалось.

Капитан парохода «Гражданин» (ныне «Полководец Суворов») Дмитрий Васильевич Глебов, прославившийся своим мужеством в дни Сталинградской битвы, сказал как-то:

— Я беру девчачий взвод. Боевой народ! В прошлом походе, когда самолет на нас пикировал, все попрятались кто куда, а девчата спокойно работали у пушки. А одна — ну ребенок совсем,— вцепилась в пулемет, стреляет, стреляет. У фашиста нервы сдали — отвернул, бросил бомбы как попало... Давайте мне ваших девчат, на них можно положиться.

А комсомолка Антонина Куприянова со своими подружками пришла к командующему флотилией и заявила:

— Доверьте нам корабль.

Пантелеев стал отговаривать: не женское это дело. А девчата стояли на своем и добились — дали им дряхленький катер. Подруги сами отремонтировали его и вывели на просторы Волги. Командовала им старшина 2-й статьи Антонина Емельяновна Куприянова. Тральщик успешно выполнял задания, за лето уничтожил несколько мин. Весь экипаж был удостоен правительственных наград.

Сотни девушек работали на наблюдательных постах.

Поздней ночью мы были уже на другой батарее. Зенитчики сидели у пушек в полной боевой готовности.

— Что, было оповещение? — спросил Миролюбов у молодого командира.

— Нет. Но мы знаем, что фашисты часто появляются как раз на рассвете.

Я прошел к дальномеру. Матрос, не разглядев в предутренних сумерках, кто к нему подходит, довольно бесцеремонно шикнул на меня:

— Тише!

Я застываю в неподвижности. А матрос уже докладывает:

— Товарищ командир, слышу шум самолета!

Я напрягаю слух. Тихо шелестит листва рощицы, спускающейся к реке, плещет вода.

— А вы не ошиблись? — спрашиваю матроса.

— Нет.

Он прильнул глазами к окуляру дальномера. Докладывает:

— «Юнкерс восемьдесят восемь», азимут двести семьдесят, дистанция семь тысяч.

Теперь и я слышу далекий прерывистый гул. Вглядываюсь в светлеющее небо. В глубине его поблескивает серебряная точка.

— Эх, высоко, сукин сын, забрался, а то бы мы его угостили,— с сожалением говорит командир батареи. — Ничего, армейские посты ВНОС уже следят за ним. Истребители перехватят.

Несколько дней назад батарея сбила фашистский самолет. Он упал недалеко отсюда, взорвавшись на своих бомбах.

Разглядываю матроса-наблюдателя. Худенький юноша смутился:

— Простите, товарищ капитан первого ранга...

— Все правильно. Я же чуть не помешал тебе. А слух у тебя изумительный.

— Тренировка...

Наблюдателя звали Юрковским.

— Комсомолец?

— У нас все отделение комсомольское.

Командовал артиллерийскими разведчиками сержант Громов, парторг батареи. Его бойцы Юрковский, Простяков, Леонов, Ткачуров служили примером для всего подразделения.

Пешком пробираемся до наблюдательного поста СНиС. Окопчик над самым обрывом. Он ведет в землянку. Здесь стол, два топчана с постелями. У стены пирамида с двумя винтовками. В углу рация и зеленый ящичек полевого телефона. Вот и весь наблюдательный пост. Службу здесь несут два человека — начальник поста старшина 2-й статьи Антон Степанович Струк и его подчиненный краснофлотец Гурий Александрович Ципирев. Живут одни, несут круглосуточную вахту, сами готовят себе пищу.

По дороге Рянни с восхищением говорил мне о Струке. Сам служит образцово и находит время как агитатор бывать на соседних постах, добивается, чтобы и там все было в порядке.

Мне запомнился эпизод из рассказа полковника. На реке разыгралась непогода. Низовой ветер развел большую волну. Было очень холодно. Как всегда ночью, на вахте стоял сам старшина. В километре от поста вниз по течению шел пассажирский пароход. И тут из-за темных облаков вынырнул самолет. Он сбросил три мины. Две взорвались позади парохода, третья упала в воду впереди. Капитан заметил ее и обошел опасное место.

Струк, запеленговав место падения мины, разбудил своего напарника, а сам кинулся к лодке. Борясь с волнами, он через несколько минут был на фарватере. Поставил над миной бакен и вернулся на пост, чтобы доложить о случившемся в штаб. Он уже взял телефонную трубку, когда увидел, что огонек его бакена движется. Сорвало ветром! А снизу поднимался большой караван. Еще немного — и подойдет к мине. Бросив трубку, старшина кинулся к лодке. Погрузил в нее запасной бакен, поднял парус и направился к каравану. Было уже совсем светло. Старшина встал на корме и принялся семафорить капитану буксира. На судне прочли сигнал и замедлили ход. Струк на своей лодке пошел впереди каравана — буксира и двух больших нефтеналивных барж. Он провел суда на безопасном расстоянии от мины, а затем вернулся к ней и поставил новый бакен. Вскоре прибыл вызванный постом тральщик. Командир корабля главный старшина Николай Смирнов, пользуясь ориентирами, которые дал ему Струк, быстро подорвал мину.

За лето Струк и его подчиненный засекли места падения двадцати мин. Все они были своевременно уничтожены.

Разговариваю со старшиной. Вчера ночью гитлеровцы сбросили на перекат еще две мины. Одна взорвалась сама, другую утром уничтожил тральщик.

Полковник Миролюбов устроил наблюдателям экзамен по опознаванию силуэтов вражеских самолетов. Остался доволен.

На столе — клеенчатая тетрадка. Листаю ее. Сводки Информбюро.

— Мы каждый вечер принимаем их по радио,— говорит старшина,— а потом читаем на соседних постах и колхозникам: здесь село недалеко, у нас там много друзей.

Отзываю Рянни. Прошу его распорядиться связать меня со штабом флотилии. Предупреждаю:

— Только пусть не по радио, а по селектору свяжутся. Проверим, как твоя техника работает.

Старшина садится к аппарату. Через минуту протягивает мне трубку.

На проводе Бондаренко. Говорит, что сам пытался разыскать меня.

— Читал вчерашнюю нашу газету?

— Нет,— говорю.

— А тут целая буря. Комсомольцы требуют отдать виновников под суд. Ты прочти, а после скажи свое решение.

Струк подает мне газету. Она у нас неказистая — на двух маленьких полосках, но выходит ежедневно, и матросам нравится ее оперативность. Просматриваю материалы. Ага, наверное, вот это. Заголовок броский и злой: «Преступление».

Речь идет о том, как на одном из постов СНиС оба наблюдателя — старшина и матрос — вечером ушли ужинать в соседнее село и отсутствовали полтора часа. В это время фашистский самолет сбросил на фарватер мины. Хорошо, что бакенщик заметил беду, сообщил в штаб и обвеховал опасное место. А то идущим по фарватеру судам несдобровать бы.

— Вот разгильдяи! — воскликнул Струк. — А еще комсомольцы...

Снова звоню в политотдел. Бондаренко говорит, что статью обсудили почти все комсомольские организации. Требуют строжайшего наказания провинившихся.

— А как они сами?

— Раскаиваются, признают свою вину. Обещают, что больше никогда подобного не допустят. Комсомольская организация исключила их, требует суда.

— Как ты думаешь?

— Жалко парней. Мой помощник по комсомолу Сафонов ручается за них, говорит, ребята хорошие и свой промах переживают страшно.

— Ладно, скажи командующему: я тоже за то, чтобы с судом не спешить. Но разобрать это дело как следует. Урок пусть извлекут все.

— Хорошо, — ответил начальник политотдела.

Струк нахмурился.

— Напрасно,— проговорил он.— Не я вам судья, но за такие художества отдавал бы под трибунал.

Один за другим объезжаем посты. Рянни безошибочно угадывает тропинки. Чувствуется, что Карл Густавович бывает здесь часто. И людей своих хорошо знает.

Разговариваем со старшиной Петуховым. О работе поста он говорит скупо.

— Ты не скромничай,— прерывает его Рянни.— Лучше познакомь нас со своими помощниками.

А помощниками старшины оказались чуть ли не все жители прибрежного села.

Недавно ненастной ночью с поста заметили огонек. Он медленно двигался вверх по реке. Кто-то изо всех сил греб против ветра и течения. Моряки на всякий случай подготовили шлюпку, чтобы пойти навстречу усталому гребцу. Но он сам добрался. Это был старый рыбак Василий Иванович Константинов. Приходу его никто не удивился. Сыновья Василия Ивановича были на войне, старик тосковал и нередко заходил на пост узнать новости, поговорить о делах на фронте и просто покурить в компании неунывающих ребят. Но сейчас его привела сюда важная причина. Вечером старик хотел порыбачить на разбушевавшейся реке, когда, по утверждению бывалых волгарей, хорошо ловится стерлядка,— кинул сеть, а стал выбирать ее, она зацепилась за что-то. Никогда такого не бывало на этом месте, здесь всегда чисто. И Василий Иванович поспешил на пост поделиться своим подозрением.

— Уж не мина ли? Надо бы проверить. А уж если зря я тревогу поднял, прошу простить старика.

Утром пришел тральщик. На нем прибыл командир отряда лейтенант Г. Н. Симонов. Герман Николаевич часто выходил на траление с молодыми командирами кораблей, чтобы помочь, а если нужно, то и поучить показом.

Рыбак попросил офицера взять его на корабль, чтобы показать подозрительное место.

— Нет, отец,— возразил лейтенант,— мы пойдем с вами туда на шлюпке. Возьмите-ка вот полушубок, оденьтесь теплее.

Лейтенант сел за весла, старик за руль. Василий Иванович указал место, где зацепилась сеть. Симонов осмотрел плес, выбрал приметные ориентиры на берегу и сильными гребками погнал шлюпку к тральщику.

— Ну, а вот теперь, Василий Иванович, смотрите с берега, что будет.

Лейтенант проверил готовность экипажа, поставил трал и вывел тральщик на фарватер.

Мина была подорвана с первого захода.

На этом же участке СНиС мне рассказали о пожилой колхознице Антонине Тихоновне Половниковой. Она стирала на берегу белье, когда заметила самолет. Он зашел с восточного берега, с выключенными двигателями спланировал к реке и что-то сбросил в воду. Старая женщина забыла про белье и все смотрела на то место, боясь потерять его. На старушку обратил внимание матрос с тральщика «Ижорец» Николай Ладыгин, случайно проходивший по берегу. Увидев у ног женщины тяжелую корзину, он спросил:

— Помочь, мамаша?

— Слава богу,— обрадовалась старушка.— Нет, шут с ним, с бельем. Иди, сынок, сюда. Вон видишь то дерево? Неподалеку от него немец что-то в воду бросил.

Матрос встревожился.

— Вы побудьте тут, мамаша. А я сбегаю на пост, позвоню в штаб.

На посту Ладыгину сказали, что самолет наблюдатели видели, но что он сбросил мину, им неизвестно. Матрос позвонил оперативному дежурному и побежал к реке. До прибытия тральщика он решил осмотреть место. Может, там мелко и кораблю не пройти.

Старушка терпеливо дожидалась его. Еще раз показала, где упала мина. Матрос разделся и поплыл. Старушка, взвалив на плечо корзину, поплелась по тропинке.

Течение было сильным, но Ладыгин, отличный пловец, упорно плыл на запомнившийся ориентир.

— Правее, правее держи! — услышал он с берега. Оказывается, Антонина Тихоновна вернулась и внимательно следит за пловцом.

Николай нырнул. Ничего нет. Нырял, нырял — ничего. Не померещилось ли старой? А с берега доносится:

— Я же тебе говорю, правее бери — тебя же сносит.

Ладыгин начал уставать. Хотел уже бросить эту затею, пусть тральщик сам ищет.

Но старушка на берегу махнула рукой:

— Вот теперь ныряй.

Набрав воздуха в легкие, матрос ушел под воду. Место было глубокое, но он все же разглядел мину. От радости чуть не захлебнулся. Выскочив на поверхность, закричал:

— Есть, есть мина! Мамаша, не отходите, я пеленг возьму точнее. Корзину поставьте чуть левее. Еще, еще — в створ крайнему дому.

Старая колхозница не разбиралась в пеленгах и створах, но все сделала, как сказал матрос.

Пришел тральщик. К полудню над перекатом ахнул взрыв. Фашистский самолет и на этот раз напрасно тащил тяжелую мину несколько сот километров.

— А у вас, гляжу, главная опора на стариков,— пошутил я.

— Нет, — возразил Рянни, — и молодежь не спит по ночам. Вот девушки колхозницы Таня Юдина и Аня Напиденина обнаружили несколько мин. Я их представил к правительственной награде. Прошу вас замолвить за них словечко командующему.

Меня взволновал случай, свидетелем которого я сам оказался. Мичман Карасев пригласил меня на свой тральщик. Экипаж занимался очень нужным делом — минной разведкой. Наблюдатели доложили, что видели, как самолет сбросил мину, а куда она упала, проследить в темноте не удалось. Карасеву было приказано разыскать ее. Мы несколько часов на малом ходу утюжили плес, временами приближаясь к отмелям — предполагалось, что фашистский «подарок» упал в стороне от фарватера.

Стоял жаркий день. На отмели полуголые ребятишки забрасывали тонкие удочки. Рулевой доложил:

— Нам подают сигнал!

Мы увидели на песчаной косе девочку. Держа в руках две косынки, она семафорила кораблю. Ребята поменьше, стоявшие рядом, старательно повторяли каждое ее движение.

«Мина», «Мина», «Мина» — сигналила девочка.

Я приказал подойти к ребятам.

Несколько матросов высадились на отмель, спросили ребятишек, в чем дело. Они повели моряков за песчаный холм. Там лежала мина.

— Кто же вас семафорной азбуке научил, — спросил мичман.

— А ваши матросы с постов! — хором отвечали ребята.

Самый младший, поглаживая мокрой ногой другую, сиплым от серьезности голосом заметил:

— Мы зря не напишем. Баловаться тут нельзя, мы понимаем. Мы только про опасность пишем...

И застенчиво спрятался за спины друзей.

Вернувшись на корабль, Карасев, улыбаясь, покачал головой.

— Вот и погляди на них. Тоже ведь помощники!

В Камышинскую базу съехались моряки с разных кораблей, постов, береговых подразделений. Были здесь и люди гражданские. Пригласили мы представителей местных партийных и советских организаций. Прежде чем приступить к вручению наград, я сообщил собравшимся, что в гости к нам приехал выдающийся советский писатель Михаил Александрович Шолохов.

Зал задрожал от восторженной овации.

Худощавый стройный полковник с орденом Ленина на груди обиженно покосился на меня.

— Ну зачем это?

— Уже за тем, что ваше присутствие для нас всех большая радость. К тому же вас здесь и без меня все знают.

Михаил Александрович был родным человеком для моряков флотилии. Он часто выступал перед матросами и офицерами, посещал корабли, узлы связи, посты наблюдения. Каждая его беседа была настолько яркой и интересной, что запоминалась слушателям на долгие годы.

Почти сотне человек в тот день были вручены ордена и медали. И каждый, получив награду, подходил к Михаилу Александровичу, чтобы обменяться рукопожатием и поделиться с любимым писателем своей радостью.

После этого вечера Шолохов стал еще больше интересоваться нашей боевой работой, радовался успехам моряков, вместе с нами горевал, когда мы теряли товарищей.

Выезжая на фронт на своей маленькой машине — а эти поездки он совершал регулярно,— Михаил Александрович обязательно заглядывал к нам в штаб, рассказывал о своих фронтовых наблюдениях, подробно расспрашивал о делах моряков.