Волжские плесы

Глава пятая. МЕРА ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Я уже говорил, что по своему корабельному составу наша флотилия была необыкновенно разношерстная. В полном смысле военными кораблями можно было считать лишь бронекатера и морские охотники. Они строились для боя, и все в их конструкции было подчинено этому. Но таких кораблей у нас было всего около двух десятков. Остальные, в том числе и канонерские лодки, раньше были торговыми судами. О тральщиках и говорить нечего — здесь были суда самые разные. И паровые, и дизельные, и бензиновые. Были среди них сравнительно новые, а были построенные еще в прошлом веке. Что ни корабль — своя конструкция. Волжские купцы, которые когда-то заказывали эти суда, не заботились о стандартах, наоборот, каждый хотел, чтобы его пароход обязательно отличался от других. На каждом — своя машина, оригинальная и неповторимая. Запасных частей к ней не подобрать. Что поломается — вытачивай заново. Не верилось, что эти допотопные диковины будут плавать. Но моряки брались за них, чинили, по-флотски надраивали до блеска сталь и медяшку, ставили пушку и траловую лебедку — и новоявленный военный корабль отправлялся на боевое задание.

Пушек не хватало. В штабе флотилии вспомнили, что осенью на переправе были потоплены зенитные орудия. Вызвали командира водолазного катера комсомольца Н. Н. Клековкина:

— Разыскать пушки и поднять!

Катер направился в район бывшей переправы. Спустили водолаза. Вернулся ни с чем: глубина большая — двенадцать метров, на дне темно, вода мутная, ничего не видно. Можно год проискать, и ничего не найдешь. Решили прибегнуть к тралению. Несколько раз протащили трос по дну — ничего. А потом трал застрял. Боясь оборвать трос, старшина Клековкин приказал остановить лебедку. Чтобы не терять времени, надел кислородный аппарат и без гидрокостюма нырнул в глубину. Оказывается, трал врезался в огромную глинистую глыбу. Кое-как старшина вырвал застрявший трос. Катер вновь начал траление. Клековкин в одних трусах сидел у трапа. Чуть трал задевал за что-нибудь, моряк тотчас же спускался под воду. Наконец поиски увенчались успехом. Водолаз обнаружил на дне две полузасыпанные пушки. Подвели кран. Клековкин в течение двух суток семнадцать раз опускался на дно. Преодолевая сильное течение, вслепую надежно закрепил стропы. Подняли обе пушки, а вслед за ними и вполне исправный грузовик.

Пушки немедленно были приведены в порядок, смазаны и установлены на кораблях.

У кораблей, как и у людей, бывают изумительные биографии.

Побывал я на тральщике «Стерегущий». Старый-престарый пароход. Командир его старшина 2-й статьи Краснов, как и вся команда, гордился своим кораблем. Еще бы, ведь он участвовал в боевых действиях еще в годы гражданской войны. Волжскими моряками командовал тогда знаменитый большевистский комиссар Николай Маркин. Маркинцы и назвали тральщик «Стерегущим» в честь героического корабля, прославившегося еще во время русско-японской войны.

В жестоком бою с белогвардейцами «Стерегущий» был потоплен вражеской артиллерией. Позже его подняли, восстановили. Он вернулся к своей мирной профессии и в качестве буксира таскал по Волге баржи. А теперь вот снова превратился в военный корабль. Тральщик «Стерегущий» уже вытралил две магнитные мины.

Мимо нас по Волге проходили танкеры и баржи с сотнями и тысячами тонн бензина. Но мы не могли, да и не пожелали бы воспользоваться даже малой толикой этого богатства. Бензин нужен был фронту. А мы почти все бензиновые двигатели перевели на газогенераторы. Матросы собирали бревна, выброшенные рекой на берег, сушили их. На специально созданных заводах бревна превращались в чурки. Они и служили топливом для большинства тральщиков. Аккуратные древесные кубики загружались на корабле в сваренные матросскими руками железные бункеры, тлели там, а газ шел в двигатель и приводил его в движение.

Возни с газогенераторами было много. Но в умелых руках двигатели работали безотказно.

Ремонтировать приходилось не только суда, прибывающие от Речфлота, но и наши старые боевые корабли. Особенно бронекатера, которым больше всего досталось во время битвы за Сталинград. Судоремонтные заводы были перегружены. И опять выручали неутомимые и все умеющие матросские руки.

Флагманский инженер-механик капитан 2 ранга Сергей Георгиевич Ионов, признанный глава наших неунывающих мастеров и неистощимых на выдумку изобретателей, брался порой за самые, казалось бы, безнадежные дела. Надо было отремонтировать гребные винты катеров. Слипов — сооружений для подъема судов — не было. Обходились без них. Я сам наблюдал, как это делалось. Руководил работами дивизионный механик инженер-капитан 3 ранга Клавдий Павлович Сукачев. На носу корабля закрепили длинное бревно — бушприт. На его конце подвесили железный бак, заполнили его водой. Под этой тяжестью нос корабля погрузился, а корма приподнялась. Потом корму подхватили талями — ручным цепным подъемником. Она еще больше стала возвышаться. Дальнейший подъем пришлось прекратить, так как нос корабля погрузился по самую палубу. Но на поверхности показались лишь концы лопастей винта. Тогда матросы полезли в воду. Снять винт не удалось. Клавдия Павловича это не смутило:

— Вытащим вместе с валом.

Внутри корабля разомкнули соединения, и под дружную «Дубинушку» гребной вал вместе с винтом матросы вытянули наружу. Отверстие дейдвудной трубы тотчас заткнули заглушкой, чтобы вода не затопила машину.

На причале винт нагрели на углях, выправили помятые лопасти, отцентровали, отшлифовали. К вечеру ремонт был закончен.

Прием этот пришелся по душе морякам. Таким образом стали ремонтировать винты и на тральщиках, а нужда в этом появлялась часто: тральщики, работавшие среди мелей, то и дело задевали винтами грунт.

Нам доложили, что гвардейцы ввели в строй поврежденный в бою бронекатер. Командующий решил воспользоваться этим для церемонии вручения наград.

Бронекатер стоял у берега, красуясь свежей окраской и яркими флагами расцвечивания. На узкой палубе застыли построившиеся в две шеренги моряки. Пантелеев зачитывает Указ Верховного Совета СССР.

— Гвардии старшина второй статьи Решетняк...

Из строя выходит рослый моряк. О нем на флотилии ходят легенды. Поздней осенью прошлого года, когда Волга уже покрывалась льдом, бронекатер направился к правому берегу, чтобы корректировать огонь канонерских лодок. Темноту ночи прорезал луч прожектора. Он нащупал советский корабль, и тотчас на бронекатер обрушился шквал снарядов и мин. Прямое попадание в боевую рубку. Командир и рулевой ранены. Вышло из строя рулевое управление. Беспомощный катер вынесло течением на песчаную косу. Первым заметил беду наблюдавший с берега инженер С. Г. Ионов.

К поврежденному катеру полетел полуглиссер. За четыре рейса он перевез на берег весь экипаж. Всех, кроме одного — Ивана Решетника. Убедившись, что рация исправна, радист остался на своем посту. Гитлеровцы яростно обстреливали неподвижный корабль. Вот ударила по нему батарея с берега. Залп, еще залп. Третьего не последовало. Там, где только что поблескивали вспышки выстрелов, заполыхал огромный костер — батарею накрыли снаряды наших канлодок. Огонь корректировал радист Решетняк.

Временами гитлеровцы прерывали стрельбу. Считали, что с бронекатером покончено. Прожекторы ощупывали израненный корабль. И тогда над его палубой приоткрывался люк. Крышка его поднималась и опускалась: Решетняк дразнил противника. Гитлеровцы снова открывали огонь. Решетняк быстро засекал вспышки выстрелов и передавал координаты на канлодки. Так за одну ночь нашими артиллеристами было уничтожено одиннадцать вражеских огневых точек.

Утром на катер налетели «юнкерсы». Они яростно пикировали, сбрасывали бомбы, обстреливали корабль из пушек и пулеметов. Новые пробоины появились в его бортах и палубе. Корабль все больше погружался в воду.

Только с наступлением темноты товарищи смогли на шлюпке подплыть к бронекатеру. Решетняк, еле живой от холода, услышал легкий стук в борт. Товарищи помогли ему выбраться из полузатопленной радиорубки. Задание было выполнено, и радист, захватив радиопередатчик, перешел в шлюпку.

В следующую ночь бронекатер был снят с мели. В этой операции принял самое деятельное участие инженер коммунист Ионов. Под его же руководством корабль был возрожден к жизни. И вот теперь на его палубе командующий вручает награды героям...

Иван Кузьмич Решетняк удостоен ордена Ленина. Адмирал горячо поздравляет его.

— Служу Советскому Союзу! — взволнованно отвечает гвардеец.

(Скажу сразу же: коммунист И. К. Решетняк столь же доблестно сражался всю войну. Демобилизовавшись, закончил институт, а ныне он ведущий инженер на одном из заводов Москвы.)

В числе награжденных и комсомолец гвардии краснофлотец Виктор Георгиевич Ус. Я познакомился с ним несколько дней назад. Мне довелось идти на бронекатере, когда над рекой показались вражеские самолеты. Командир корабля объявил боевую тревогу. По сигналу колоколов громкого боя матросов как ветром выдуло из кубриков на боевые посты. Я обратил внимание на крепкого, мускулистого старшину. Тремя прыжками он одолел трап, молниеносным движением руки опустил броневую крышку люка, одновременно ногой задраил ее, ударив каблуком по обушку, а еще через мгновение он уже был у штурвала.

Ловкость изумительная! Я, старый матрос, прослуживший на флоте сорок лет, поверьте, знаю в этом деле толк.

— Кто это? — тихо спрашиваю у командира.

— Да это же Виктор Ус. Знаменитость!

И мне рассказали, как во время боев за Сталинград он под вражеским огнем поплыл через Волгу, чтобы восстановить провод, связывающий корректировочный пост с правым берегом. Это не входило в его обязанности — он и тогда был рулевым катера. Виктор сам вызвался на столь опасное дело. И командование согласилось: все знали, что лучше него пловца не сыскать. Ширина Волги почти километр. Матрос восемь раз вплавь преодолевал это расстояние.

А едва он успел обогреться после очередного заплыва, бронекатер вступил в бой. Ус занял свое место у штурвала. Вскоре его ранило. Он оставил штурвал только по приказанию командира. Зажимая рукой рану, уселся в углу боевой рубки. Но в это время был тяжело ранен командир. Виктор Ус кинулся к нему, бережно уложил на палубе и снова встал у штурвала. У рулевого хватило сил довести корабль до базы.

Виктор Ус был награжден орденом Красного Знамени.

Гвардеец Виктор Ус хорошо воевал на Волге. Осенью 1943 года мы проводили его на Азовское море, где готовился десант на Керченский полуостров. Во время этой операции гвардеец совершил бессмертный подвиг. Десанту надо было во что бы то ни стало доставить боеприпасы. Ящики с патронами и гранатами были погружены на катер. У штурвала — Виктор Ус. Катер не дошел до берега — был потоплен вражескими снарядами. Подоспевшие с берега мотоботы подобрали уцелевших моряков. А Виктор Ус остался в ледяной воде. Нырнув, он увидел на дне катер, а на его палубе — ящики с боеприпасами. От холода судороги схватывали тело. Моряк погрузился на глубину, схватил ящик, с трудом поднял его, передал на мотобот. Нырнул снова. «Утонешь!»— кричали ему. Он все больше слабел, но не сдавался. Уже двенадцать ящиков он поднял со дна моря. Его пример увлек товарищей. Один за другим моряки с мотоботов прыгали в воду. Работали, пока весь груз с затонувшего судна не был извлечен на поверхность. Виктор достал в общей сложности сорок драгоценных ящиков.

За исключительную отвагу и мужество комсомолец Виктор Георгиевич Ус был удостоен звания Героя Советского Союза.

...Вручение наград закончено. Мы с Пантелеевым задержались на корабле. Обошли его. Адмирал гладил ладонью металл, нащупывая под краской шершавые рубцы — следы пробоин. Они как шрамы старых ран на теле ветерана. Сколько их! А смотри — снова плавает и воюет корабль и гордо плещется на его мачте гвардейский флаг.

Люди и корабли — их судьбы неотделимы. Из этих судеб и складывается боевая слава флота.

В начале июня наши соседи — моряки Каспийской флотилии сбили вражеский самолет. Экипаж его выбросился с парашютами. Механика и радиста схватили, летчик был убит при перестрелке. Пленные дали очень важные показания. Стало известно, с каких аэродромов летают самолеты-миноносцы на Каспий и Волгу. Начальник штаба флотилии капитан 1 ранга Виталий Алексеевич Фокин предупредил нас, что в ближайшее время можно ожидать усиления активности вражеской авиации.

С руководством Каспийской флотилии у нас поддерживалась самая тесная связь. Командующий флотилией вице-адмирал Ф. Ф. Седельников и член Военного совета С. П. Игнатьев бывали у нас, а мы у них, постоянно информировали друг друга о своих планах. Это естественно: мы отвечаем за общее дело, суда, которые идут по Волге, получают груз, перевезенный по Каспию, и начинают свой путь из Астрахани под прикрытием кораблей Каспийской флотилии. Каспийцам, как и нам, приходится бороться с минной опасностью в северной части моря и в дельте Волги. Вражеская авиация доставляет им хлопот не меньше чем нам.

Усилившаяся активность фашистской авиации объяснялась тем, что гитлеровцы приступали к осуществлению своей тщательно разработанной операции «Цитадель» против советских войск на Курском выступе.

Наш начальник штаба каждый день докладывал нам, что число авиационных налетов возрастает. Гитлеровцы не ограничиваются минированием реки, они все чаще пытаются бомбить суда.

Армейские товарищи сообщали, что их противовоздушной обороне тоже то и дело приходится вступать в бой. Многие вражеские самолеты так и не достигали Волги: на пути их встречали наши истребители и плотный огонь зенитчиков ПВО. Между прочим, армейцы поинтересовались, не убавляется ли число мин, сброшенных в реку. Дело в том, что советское командование организовало мощные воздушные налеты на аэродромы, где базировалась вражеская миноносная авиация. В результате этих ударов было уничтожено немало самолетов, часть складов боеприпасов. Мы это почувствовали: наблюдатели стали реже докладывать о минных постановках. Но бомбовые и штурмовые атаки участились.

Весной моряки бригад речных кораблей капитанов 2 ранга Н. Д. Сергеева и А. И. Цибульского немного обижались на нас. Когда шли бои за Сталинград, канонерские лодки и бронекатера были на первом плане, несли основную тяжесть борьбы. Когда же главной опасностью стала минная, командование флотилии, естественно, больше внимания уделяло бригадам траления, на речные корабли мы заглядывали от случая к случаю. Но усилила атаки вражеская бомбардировочная авиация, и снова возросла роль канлодок и бронекатеров. Теперь они не могли пожаловаться, что их держат без дела. Все эти корабли были направлены на защиту караванов. Работать им приходится напряженно. Они все время на ходу и то и дело вступают в жаркие схватки с вражеской авиацией.

В штаб почти каждые сутки поступают доклады о попытках фашистских самолетов бомбить Астрахань, Саратов, Камышин. Минные постановки они ограничивают главным образом районом Сталинграда. Мин здесь в июне было сброшено очень много. Мы вынуждены были стянуть сюда корабли из обеих бригад траления.

Нас вызвал в Куйбышев командующий Войсками ПВО страны генерал М. С. Громадин. Потребовал принять самые действенные меры, чтобы уберечь от воздушного противника саратовский железнодорожный мост. Враг не жалел сил, чтобы вывести из строя этот важнейший стратегический объект. Нередко в атаках участвовали десятки бомбардировщиков.

Мы доложили, что в районе моста уже находится большая часть наших катеров и других речных кораблей. Их артиллерия включена в общую систему противовоздушной обороны моста.

— Знаю, — сказал Громадин. — И особо прошу передать мою благодарность вашим дымзавесчикам: они надежно прикрывают мост. Сообщите, что еще можете сделать для защиты объекта.

Мы доложили свои наметки. Сосредоточили здесь как можно больше кораблей, увеличили число катеров-дымзавесчиков. Пантелеев показал на карте примерную расстановку сил. Генерал Громадин одобрил наш план и попросил еще раз лично проверить готовность кораблей к отражению противника.

Связавшись со штабом флотилии и бригадами кораблей, отдав им необходимые распоряжения, мы поспешили в Саратов. Прибыли туда днем. Многокилометровый мост издали казался легкой ажурной строчкой, повисшей над зеркалом реки. То и дело по нему проносились бесконечные составы. Саратовский мост — звено крупнейшей железнодорожной магистрали, связывающей центр страны с Уралом, Сибирью, Средней Азией. Гитлеровцы уже не раз атаковывали его, сбросили здесь сотни авиабомб. Пока ни одна бомба не достигла цели. Единственный ущерб, принесенный мосту за время войны, — небольшая выбоина на камне одного из быков. Да и то это не от вражеской бомбы, а от нашего же зенитного снаряда — кто-то из артиллеристов поторопился и выстрелил на слишком малом угле возвышения. Снаряд рикошетировал и оставил лишь бороздку на поверхности опоры — ее и сейчас можно увидеть, когда проходишь по реке под мостом.

Дивизион дымзавесчиков был уже на месте. Вскоре подошли вызванные нами бронекатера, канонерские лодки и плавучие батареи. Мы с Пантелеевым побывали почти на каждом корабле.

Длинный летний день клонился к концу. С наступлением темноты десятки зенитных батарей, установленных на обоих берегах в районе моста, и все корабли были приведены в боевую готовность. Взмыли в небо аэростаты заграждения. Был субботний вечер, но никто в городе и не думал об отдыхе. В бинокль я посмотрел на берег. На фоне позднего заката были видны черные фигуры людей на крышах. Город настороженно вслушивался и вглядывался в ночной сумрак.

В полночь послышался тяжелый густой гул. В него вплелась барабанная дробь далеких зениток. Канонада приближалась, становилась все громче. Россыпью ярких вспышек засветилось небо. Тонкие лучи прожекторов выхватили из темноты яркие крестики самолетов. Их было много — наблюдатели насчитали более ста бомбардировщиков. Надвигались они волнами. Первая партия, достигнув города, бросила осветительные бомбы. Сотни ослепительных «люстр» повисли над Волгой, осветив всю окрестность. Но моста немцы не могли разглядеть. Он был окутан сплошным облаком дыма. Интенсивный огонь армейских зенитчиков спутал строй вражеских бомбардировщиков. Они торопливо начали сбрасывать свой груз. Старались попасть в облако дымзавесы. А так как дым относило на восток, большинство бомб упало на пустынном степном берегу. Но часть их пришлась на город Энгельс. Там возникло несколько пожаров, которые были быстро погашены. Разбило одну цистерну, стоявшую на запасных путях. В Саратове загорелись жилые дома на окраинах, возник пожар в здании вокзала. Вокруг не смолкал оглушительный грохот. Огонь вели все батареи и корабли. Стреляли зенитки и пулеметы даже на нашем штабном БМК.

На моих глазах загорелся и упал самолет.

Фашисты не выдержали. Воздушная армада повернула на запад. Ни одна бомба в мост не попала.

После отбоя тревоги Ю. А. Пантелеев, Н. Д. Сергеев и я сошли на берег. Город был затемнен. Но небо еще алело от блеска пожаров. По улицам проносились пожарные машины и кареты скорой помощи: среди мирного населения были жертвы. Потом все стихло. На улицах стало безлюдно.

Мы направились в обком партии, хотя и не рассчитывали найти там кого-нибудь в столь поздний час. Но когда открылась тяжелая дверь, задрапированная изнутри плотной материей, нас ослепил яркий свет. Обком работал. У нас проверили документы и проводили в приемную первого секретаря обкома. Нас приняли сразу же. В кабинете находились все члены бюро обкома и несколько товарищей из Москвы. Нам горячо пожали руки.

— Спасибо за мост. Не получилось у гитлеровцев. А они сейчас бесятся — под Орлом и Курском им наши войска крепко дали в зубы.

В обкоме мы узнали, что флотилия получает неожиданную задачу. Из Заволжья и Приуралья возвращают скот, эвакуированный в свое время из оккупированных врагом районов. Скота много — сотни тысяч голов. Флотилия должна организовать его переправу на правый берег. Николай Дмитриевич Сергеев — командир бригады речных кораблей, дислоцированной в Саратове, — сразу свел разговор на конкретную тему: в каких пунктах сосредоточивается скот, есть ли там причалы. Работы предстояло много. Командующий здесь же принял решение направить в пункты переправ подразделения саперов, чтобы восстановить старые и построить новые причалы и подъездные пути, оборудовать баржи, приспособив их для перевозки живого груза.

В Саратове мы простились с Сергеевым. Николай Дмитриевич спешил к себе в штаб, чтобы прикинуть, какие корабли он сможет немедленно выделить для переправы. А мы уселись в поджидавшую нас машину и поехали в Сталинград: нам сказали, что нас там ждет секретарь ЦК партии.

Сережа гнал машину на полной скорости. Но в нескольких километрах от Сталинграда дорогу нам преградил милиционер. Заявил, что объявлена воздушная тревога, и, несмотря на все наши протесты, высадил нас, а шофера заставил загнать машину в кусты и замаскировать ее.

Едва мы успели укрыться в заросшей бурьяном канаве, над нами пролетел «юнкере». Две бомбы, сброшенные им, разорвались совсем близко от нас. Поблагодарив милиционера, мы продолжили путь и поздно вечером были на «Железнодорожнике».

Утром нас вызвали в Бекетовку — пригород Сталинграда, где в то время размещался обком партии. Там встретились с секретарем ЦК партии А. А. Андреевым. Он в ту пору ведал сельским хозяйством. Андрея Андреевича интересовала переправа скота через Волгу. Внимательно выслушав наш доклад, секретарь ЦК одобрил разработанный нами план. И тут же предупредил, что это только начало. Флотилии предстоит, не ослабляя боевой деятельности, включиться в народнохозяйственные перевозки, которые будут постепенно нарастать.

Десятки наших кораблей принялись за непривычное дело. На огромные баржи загонялись стада коров, отары овец. Потом корабли впрягались в эти баржи, тащили их к правому берегу. Шумные беспокойные «пассажиры» высаживались на сушу. Колхозницы хворостинами гнали их по крутому откосу, и стада в облаках пыли живой рекой текли на запад.

Июль и начало августа были для нас самыми тяжелыми. Грандиозное сражение, разыгравшееся на Курской дуге, потребовало напряжения всех сил народа. «Больше, больше топлива!», «Ускорьте перевозки!» — взывали телеграммы с фронтов и из центра. Чтобы выполнить этот приказ, мы решились на рискованный шаг. Канонерские лодки и другие мощные корабли, сопровождавшие караваны, стали использовать в качестве буксиров. Они, как и другие суда, тянули за собой нефтеналивные баржи. В случае нападения авиации корабли отдавали буксиры, получив свободу маневра, отбивали вражеские самолеты, а потом снова впрягались в лямку.

Понимая роль Волги в снабжении советских войск, перешедших в решительное наступление, гитлеровцы бросали все, что могли наскрести, для ударов по этой водной артерии. Тишину волжских плесов то и дело нарушал грохот зениток и взрывов бомб.

Все, кто в это время работал на просторах великой реки, — как военные, так и гражданские,— глубоко сознавали свою ответственность перед страной, перед фронтом. И не случайно именно в эти дни на флотилии необычайно усилился поток заявлений с просьбой принять в партию.

Вместе с членами партийной комиссии направляемся к катерникам-гвардейцам. Мы часто практикуем рассмотрение вопроса о приеме в партию непосредственно на кораблях, занятых тралением или сопровождением караванов.

Полуглиссер поравнялся с развалинами на окраине Сталинграда. Старший лейтенант Ми-хайл Михайлович Варнин показывает на полуразрушенное здание:

— Вот откуда нам семафорил Евгений Бабошин.

Я уже слышал эту историю. Группа наших разведчиков была высажена во вражеский тыл. Моряки собрали сведения, интересующие командование, но на обратном пути оказались отрезанными от берега. Вражеское кольцо сжималось. Выхода не было. И тогда лейтенант Евгений Александрович Бабошин поднялся на крышу дома и под ливнем пуль долго размахивал двумя бескозырками, пока не передал семафором результаты разведки. Последние движения его были очень медленными: раненый лейтенант истекал кровью.

Разведданные были приняты на кораблях и доложены в штаб. Они оказались очень ценными.

Матросы укрыли своего командира, перевязали ему раны. Бой длился весь день. Ночью разведчики вырвались из кольца. Бережно неся на руках раненого лейтенанта, они вышли к берегу, где их ждал катер.

— Вот вам мера ответственности коммуниста, — задумчиво проговорил Варнин. И оживился: — А вы знаете, Бабошин прислал письмо из госпиталя. Подлечили его, мечтает снова вернуться на флотилию.

...В уютном кубрике гвардейского бронекатера заседает партийная комиссия. Секретарь ее, капитан 1 ранга Гуренков, зачитывает заявление комсомольца Модова:

«В дни, когда на полях сражений решается вопрос быть или не быть нашему народу свободным, я не мыслю себя вне рядов Коммунистической партии. Прошу принять меня в партию Ленина. Желаю всем своим существом вместе с коммунистами мужественно и храбро защищать нашу Родину».

Рулевой Модов уже не раз отличался в боях. Командир корабля и парторг с похвалой отзываются о нем. Мнение единодушное: «Достоин». Парткомиссия утверждает решение партийного собрания — принять комсомольца Л. Л. Модова кандидатом в члены партии.

Следующее — заявление комсомольца А. П. Гурьева:

«Наш тральщик открыл боевой счет. Мы гордимся, что делом оправдываем доверие народа. Но нам, советским воинам, надо сделать еще очень многое для того, чтобы разгромить врага, стереть фашизм с лица земли. Я сознаю ответственность, которую возлагает звание коммуниста. Даю слово, что буду воевать еще лучше — это мой долг перед народом».

Старшину 2-й статьи Афанасия Гурьева просят рассказать о себе. Биография его пока очень короткая. Окончил фабзауч, работал слесарем на заводе, а потом война. О его службе красноречиво говорит только что врученная ему медаль «За боевые заслуги».

«Достоин», — решает партийная комиссия.

Кажется, привычное для политработника дело. И все же на каждом партийном собрании, на каждом заседании парткомиссии, где решается вопрос о приеме в партию новых коммунистов, я всегда испытываю глубокое волнение. Ведь и мне на всю жизнь запомнился день, когда меня принимали в партию.

И помню, с каким счастливым трепетом держал я в руках только что полученный партийный билет — самый дорогой и самый обязывающий документ в жизни советского человека.

Сейчас этот документ обязывает нас, коммунистов флотилии, сделать все, чтобы движение судов по Волге не прерывалось ни на минуту. Успех в решении боевой задачи стал мерой партийной ответственности, главным критерием качеств коммуниста.

Ни на минуту мы не можем успокаиваться. А иногда так хотелось порадоваться достигнутому. Из бригады П. А. Смирнова пришел документ: большой участок реки полностью очищен от мин, и можно снять все ограничения в плавании. А режим движения у нас тогда соблюдался строгий: капитаны не имели права ни на метр уклоняться за кромку обозначенных фарватеров. И вот теперь все запреты снимались. Значит, в несколько раз возрастет скорость движения судов. Обрадованные, мы в тот же день сообщили об этом в Москву.

А на другой день пришла радиограмма: на «чистом» участке ниже Черного Яра подорвался «Спартак» — один из крупнейших в то время пассажирских пароходов. Беру полуглиссер и мчусь туда. На душе муторно.

К пострадавшему судну приблизились к вечеру. Я ожидал увидеть в лучшем случае лишь обгорелый остов парохода. В страшной силе мин мы убеждались не раз. От малотоннажных судов после взрыва ничего не оставалось, крупные получали столь тяжелые повреждения, что после узнать их было невозможно. Как правило, взрыв мины вызывал кроме разрушений сильные пожары. А «Спартак» сел на мелководье на ровном киле. В лучах заката золотом сияли нетронутые стекла иллюминаторов. Командир бригады, прибывший сюда раньше меня, доложил, что человеческих жертв нет. Специальная комиссия уже вела расследование, я не вмешивался в ее работу. Побеседовал с членами экипажа. Все они в один голос утверждали, что взрыв был очень слабым.

— С каким грузом вы шли? — спросил я.

— Везем кипы оцинкованного железа, — ответил капитан. — Груз импортный. Есть подозрение, что взрыв — результат диверсии. Наверное, в одну из кип было что-то заложено. Кипы большие — объемом почти в кубический метр. Что угодно туда можно запрятать.

Из Москвы прилетел контр-адмирал Ф. И Крылов — видный специалист по судоподъемным работам. Под его руководством водолазы поставили на пробоину пластырь. Воду из затопленного трюма откачали, судно отвели на ремонт в ближайший затон. Вскоре оно продолжало свой рейс.

Комиссия не смогла прийти к единому мнению. Одни утверждали, что все произошло от взрыва мины, другие — от взрыва внутри трюма. Вопрос так и остался невыясненным. Мы не собирались оправдываться. Как ни крути — мы недоглядели. Ждали серьезных последствий. Но все ограничилось телеграммой из Москвы:

«Сталинград. Зарембо. Вы забыли, что самоуспокоенность и благодушие — наши злейшие враги. Рогов».

И мы снова и снова тралили фарватеры. И нередко бывало, что раздавался взрыв там, где не было отмечено падение мины. Взрывались мины, поставленные здесь еще в прошлом году. Действительно, успокаиваться нам было рано.