Восхождение Морна. Том 3

Глава 10 Записка, медведь и девочка

Я перечитал записку ещё раз.

«ВЕЧЕРОМ ТЫ ЗА ВСЁ ОТВЕТИШЬ, МОРН!»

Почерк корявый, злой, буквы продавлены так глубоко, что бумага едва не порвалась. Кто-то очень хотел, чтобы я проникся.

Я провёл пальцем по рукояти ножа и скользнул по нему даром.

Сталь северная, закалка мастерская. Рукоять — кость морского зверя, инкрустация серебряная. Рыночная стоимость: сорок семь золотых. Улучшений и зачарований нет, как и информации о предыдущем владельце.

Жаль. Было бы удобно сразу узнать, кого благодарить. Хотя какая разница — оставлять дорогой нож в качестве угрозы всё равно что швырять золотые монеты в нищих. Эффектно, но глупо. Нож-то теперь мой. Спасибо, идиот, мне такая штуковина точно пригодится.

Я повернулся к Кривому. Тот всё так же сидел в своём кресле и страдал над стаканом с мутной жидкостью. Рожа помятая, глаза красные, щетина торчит клочьями. Местный криминальный авторитет сейчас больше напоминал бродягу после недельного запоя, чем человека, которого боится полгорода.

— Ну и что скажешь, побратим? Кому я успел так насолить за одну ночь, что он разбрасывается ножами за пятьдесят золотых?

Кривой потёр лоб и поморщился.

— Щербатый… может быть, — выдавил он. — Похоже на его манеру. Любит вот это всё — дорогие ножи, угрозы на бумажке, театральщину. Думает, что производит впечатление.

— А производит?

— На идиотов — да.

Он отхлебнул из стакана и скривился. Судя по цвету жидкости, там могла быть и вода, и кислота, и моча единорога, но гадать я бы не стал.

— Слушай, братан, я тебе честно скажу, — Кривой помассировал виски. — Была какая-то драка ночью. Это помню. Кажется, с его людьми, но могу путать. В башке такой туман, будто там кто-то костёр развёл и забыл потушить.

— То есть я умудрился нажить врага, и никто не помнит, за что именно?

— Получается, что так. — Он покосился на меня. — А тебя это удивляет?

— Да нет, это как раз в моём стиле. Только обычно я хотя бы помню, кому именно бил морду. Теряю хватку.

Кривой хмыкнул. Может, это было уважение, а может, просто икота. С похмелья поди разбери.

— Есть что-нибудь ещё, о чём мне стоит знать? — я оглядел комнату. Коза меланхолично жевала очередное полотенце. Медведь храпел. Беспалый всё ещё обнимал статую и что-то ей нашёптывал. — Может, я вчера ещё кого-то оскорбил? Вызвал на дуэль? Пообещал жениться? Усыновил этого медведя?

— Насчёт жениться не слышал. — Кривой покосился на медведя и нахмурился, явно пытаясь вспомнить, откуда взялась эта туша. — А вот насчёт остального… Марек твой должен знать больше. Он пил меньше всех и ворчал что-то про воинскую честь. Такие обычно всё запоминают, даже когда не хотят.

За спиной раздались шаги.

Я обернулся. Серафима шла к двери, старательно огибая обломки мебели и делая вид, что меня тут нет. Треть её эмоций составляло чистое смятение, ещё четверть — страх пополам со стыдом. Злость и желание делили остаток примерно поровну.

Интересный коктейль. Девочка не знала, что с собой делать. Вчера она позволила слишком много, и теперь паниковала, пытаясь собрать осколки ледяной брони обратно.

Моя рубашка сидела на ней как короткое платье. При каждом шаге подол задирался, обнажая длинные ноги и нижний изгиб ягодиц. Упругих, округлых и очень. очень манящих.

Она либо не замечала этого, либо делала вид. Спина прямая, подбородок вздёрнут, взгляд устремлён строго вперёд. Двигалась так, будто была в бальном платье и туфлях от лучшего столичного мастера, а не босиком по холодному полу, сверкая голой задницей перед компанией похмельных мужиков.

Впрочем, похмельные мужики были слишком заняты собственными страданиями, чтобы это оценить. А вот я оценил. Ещё как.

Ледяная Озёрова вернулась. Только вот я видел, что происходит за этой холодной маской. Видел цифры, которые она так отчаянно пыталась спрятать.

— Уже уходишь? — спросил я.

Она не замедлила шаг.

— Мне здесь нечего делать.

Голос холодный, отстранённый. Она явно надеялась проскочить к двери без лишних разговоров, но смятение подскочило до 41%. Её беспокоило, что придётся как-то реагировать, отвечать, смотреть мне в глаза после всего, что было ночью.

— Хорошо, — сказал я спокойно и потянулся за стаканом воды.

Она остановилась, её плечи дрогнули, а затем Серафима медленно обернулась, будто не веря собственным ушам.

— Хорошо? — медленно произнесла она. — И это всё?

— А что ещё? Ты хотела уйти, так иди. Дверь там.

Злость подскочила почти до трети, смятение чуть меньше. И вот это интересно — появилось разочарование. Немного, но появилось.

Ох уж эта женская логика… ещё секунду назад она мечтала проскочить к выходу незамеченной, а теперь стоит посреди разгромленной комнаты и возмущается, что я её спокойно отпускаю. Сама не знает, чего хочет.

— Просто я вижу, что тебе нужно побыть одной, — продолжил я чуть мягче. — Разобраться в том, что произошло. Решить, чего ты хочешь на самом деле. Я это понимаю и не собираюсь давить.

Она прищурилась, явно выискивая подвох.

— Ты… действительно меня понимаешь?

— Ты годами строила вокруг себя стены и никого к себе не подпускала. А вчера эти стены рухнули. — Я вспомнил разрушенную комнату. — Причём буквально, судя по обстановке. И теперь ты не знаешь, как с этим жить. Это нормально. Это по-человечески.

Смятение в ней выросло почти вдвое, зато страх почти исчез. И появилось кое-что новенькое — благодарность. Совсем немного, но всё же.

Она не привыкла, чтобы её понимали. Чтобы кто-то видел её настоящую, а не ледяную маску.

— Откуда ты… — она осеклась, нахмурилась и тряхнула головой. — Неважно.

— Иди. Займись своими делами. Подумай. Поскучай немного.

Я позволил себе усмешку и окинул её взглядом с ног до головы. Медленно, со вкусом, задержавшись там, где стоило задержаться.

— А когда надумаешь, ты знаешь, где меня искать. Рубашку можешь оставить себе. Тебе идёт. Хотя, если честно, без неё тебе шло ещё больше.

Её щёки вспыхнули, и температура в комнате совсем немного упала.

— С чего ты взял, что я надумаю?

— Потому что ты уже сейчас не хочешь уходить. Стоишь у двери и ищешь повод остаться. И злишься на меня за то, что я не даю тебе этот повод.

Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Только уши покраснели ещё сильнее.

— Ты слишком много о себе думаешь, Морн!

— Возможно. А возможно, я просто вижу больше, чем ты хотела бы показать.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Она со злостью, за которой пряталось что-то совсем другое. Я спокойно и уверенно, давая ей время осознать, что происходит.

— Слушай, подруга, — встрял Сизый, который всё это время сидел подозрительно тихо, — ты это, погоди уходить. Там на люстре, ну, которая упала… короче, там верх от твоего купальника висит. Синенький такой, с завязочками. Может, заберёшь? А то он там болтается на всеобщем обозрении…

Серафима даже не повернула головы. Просто вскинула руку, и струя ледяного воздуха ударила Сизому прямо в хвост.

— МОЙ ЗАД! ОПЯТЬ МОЙ ЗАД! ЗА ЧТО⁈

Температура в комнате рухнула так резко, что у меня изо рта вырвалось облачко пара. Кривой как раз поднёс стакан к губам, запрокинул голову и замер. Несколько секунд он тряс стаканом над открытым ртом, но оттуда не вылилось ни капли. Заглянул внутрь и выругался.

— Морн, твою мать, — прохрипел он, — разберись уже со своей бабой. Уговори, извинись, в койку затащи, мне похер. Но хорош её бесить. Башка и так раскалывается, а она мне тут последнюю выпивку в сосульку превращает.

Серафима невозмутимо поправила ворот рубашки.

— До свидания, Морн.

И вышла, тихо прикрыв за собой дверь, с достоинством королевы, которая только что не казнила надоедливого шута исключительно из милосердия.

За ней по полу тянулась дорожка инея. Тонкая, едва заметная. Магия выдавала то, что она так старательно прятала. Желание выросло почти вдвое, смятение никуда не делось, а ещё появилась надежда. Маленькая, робкая, но настоящая.

Она вернётся. Такие девочки всегда возвращаются, особенно когда им дают свободу вместо того, чтобы давить.

— Братан! — Сизый приковылял ко мне, приволакивая примороженный хвост, и уставился несчастными глазами. — Она мне опять! За что⁈ Я же помочь хотел! По-пацански! Вещь её нашёл, сказал где лежит! А она мне жопу морозит!

— Не все женщины любят, когда им напоминают о забытом белье, дружок. Особенно публично. Это называется «отсутствие такта».

— Да причём тут такт⁈ Она же сама его там бросила! Я чё, виноват, что оно на люстре висит⁈ — он почесал клювом под крылом. — Кстати, братан, а как оно туда вообще попало? Это ж высоко. Это ж закинуть надо было…

— Сизый.

— Чего?

— Заткнись.

Кривой захохотал, расплёскивая остатки оттаявшего пойла на и без того убитый пол.

— Нравится мне твоя птица, побратим. Реально нравится. Только с таким языком он у тебя долго не протянет. Рано или поздно кто-нибудь оторвёт ему башку вместе с клювом.

— Да ладно, — Сизый приосанился, — я же чётко всё говорю, по делу. Просто некоторые не понимают, когда им добра желают.

— Вот-вот, — кивнул Кривой. — Именно так оно обычно и заканчивается.

Я встал и потянулся, разминая затёкшие мышцы.

— Ладно, хватит лежать. Мне нужно найти Марека и выяснить, что я вчера натворил. Записка с угрозами, коза, медведь и девочка на медведе — многовато загадок для одного утра.

Кривой кивнул и тоже начал подниматься, хотя давалось ему это явно нелегко.

— Вечером приходи ко мне. Поужинаем, поговорим по-человечески. Расскажу, что вспомню, ты расскажешь, что разузнаешь. Глядишь, вместе картинку соберём.

— Договорились.

Я уже направился к двери, когда взгляд зацепился за дальний угол комнаты. Медведь. Про него я чуть не забыл.

Зверь не спал. Смотрел на меня одним глазом, маленьким и тёмным. На его боку, свернувшись калачиком, посапывала Мария Тихонова. Серые волосы разметались по бурой шерсти, на губах застыла блаженная улыбка. Рядом стояла коза и меланхолично жевала край медвежьего уха.

Та самая девочка из коридора Академии… Интересно, как она вписалась в нашу пьяную компанию.

— Кривой, — сказал я, не отрывая взгляда от этой картины, — как мы вообще притащили сюда живого медведя?

Он подошёл и встал рядом, разглядывая зверинец с кислой миной.

— Хрен его знает, малой. Помню кабак какой-то, помню драку. А дальше — чёрная дыра. Просыпаюсь, а тут этот цирк.

Я посмотрел на Марию. Маленькая, худенькая, похожая на воробья. Спит на звере, который может откусить ей голову одним движением, и улыбается во сне.

— Что делать с этим зверинцем?

— Оставь пока. Мои присмотрят.

Кривой шагнул к медведю, видимо собираясь рассмотреть девочку поближе.

Зверь даже не пошевелился. Просто открыл пасть и издал низкий рык, от которого у меня завибрировало в груди. Кривой замер на полушаге. Медленно, очень медленно отступил назад, не сводя глаз со зверя.

— Ясно, — сказал он севшим голосом. — Близко не подходить.

Медведь закрыл пасть и снова положил голову на лапу. Одно ухо осталось развёрнуто в нашу сторону.

Он её явно охранял.

— Скажу своим держаться подальше, — Кривой потёр шею. — Еду и воду оставлять у входа. Пусть сами разбираются.

Он покосился на Марию и нахмурился.

— Слушай, а она вообще совершеннолетняя? Мне тут ещё обвинений в похищении не хватало.

— Ей двадцать. Просто мелкая.

— Ну и слава богам. — Он сплюнул на пол. — Ладно, иди уже, малой. Разберись со своими делами, а вечером потолкуем.

Я подошёл к столу и вытащил нож из столешницы. Хороший клинок, удобная рукоять.

— Нож заберу. В качестве компенсации за моральный ущерб.

— Забирай. Тебе его и адресовали.

Голова всё ещё раскалывалась, но уже не так, будто внутри черепа поселился кузнец с молотом. Теперь там просто торчал подмастерье с молоточком поменьше. Уже что-то.

Сизый топал рядом, старательно обходя лужи и кучи навоза. Для полутораметрового голубя он двигался на удивление грациозно — если можно назвать грациозным существо, которое при каждом шаге покачивало головой вперёд-назад, как заводная игрушка, и оставляло за собой трёхпалые следы размером с хорошую сковородку.

Прохожие реагировали предсказуемо. Торговец рыбой выронил корзину и перекрестился. Две бабы у колодца хором завизжали. Какой-то пьяный уставился на Сизого, потом на бутылку в своей руке, потом снова на Сизого — и с чувством выполненного долга швырнул бутылку в канаву.

— Каждый раз одно и то же, — вздохнул Сизый. — Будто они химер в жизни не видели.

— Может, и не видели, откуда тебе знать.

— Это расизм, братан. Чистый расизм. Дискриминация по перьевому признаку.

Мимо нас протиснулась телега с бочками. Возница, краснорожий мужик с носом, похожим на гнилую картофелину, так вытаращился на Сизого, что не заметил выбоину. Колесо ухнуло вниз, телегу тряхнуло, и одна бочка с грохотом свалилась на мостовую. По камням растеклась бурая жижа, в которой я опознал дешёвое пиво.

— Твою мать! — возница спрыгнул с телеги и уставился на лужу, потом на нас. — Это из-за тебя, тварь пернатая! Ты мне товар угробила!

— Чё? — Сизый остановился и развернулся к нему всем корпусом. — Чё ты сейчас сказал? Это я, по-твоему, твою телегу толкал? Это я в выбоину колесо засунул? Или это я тебе глаза на жопу натянул, что ты дорогу не видишь, а?

— Ты! — мужик ткнул в него пальцем. — Из-за тебя я отвлёкся! Шляется тут всякая нечисть, нормальным людям работать мешает!

— Нормальным? — Сизый хрипло каркнул, и в этом звуке было столько яда, что я даже удивился. — Слышь, ты себя в зеркало видел, нормальный? Рожа как у борова, от тебя навозом несёт за три квартала, и ты мне тут за нормальность базаришь? Ты вообще рамсы попутал, дядя?

Возница побагровел.

— Да я тебя сейчас…

— Чё ты меня? Чё? — Сизый шагнул к нему, и мужик попятился, споткнувшись о собственную бочку. — Перья выщиплешь? В суп кинешь? Ну давай, попробуй. Только учти, я не курица какая-нибудь. Я химера, понял? И последний, кто пытался меня ощипать, потом три месяца жрал через трубочку!

Возница что-то пискнул в ответ, но Сизый уже завёлся.

— Вы все одинаковые! — голос у него поднялся до визга. — Люди! Сначала пялитесь, как на уродца в балагане, потом орёте, что мы вам мешаем! А потом удивляетесь, когда получаете клювом в глаз! Я тебе щас устрою, дядя, ты у меня…

— Сизый, — я поморщился от его крика, — потише. Голова раскалывается.

— Но братан, он же…

— Потише, я сказал.

Сизый заткнулся, но продолжал буравить возницу взглядом. Тот приободрился и открыл рот, явно собираясь продолжить.

— А ты, — я повернулся к нему, — на дорогу смотри, когда едешь. Выбоина вон какая, слепой бы заметил. А ты рот разинул и влетел. Сам виноват, нечего на других сваливать.

— Но эта тварь…

— Какая тварь? — я шагнул к нему, и он заткнулся на полуслове. — Это моя химера. Мой спутник. Ещё раз назовёшь его тварью, я тебе язык вырву и в твоё же пиво засуну. Мы поняли друг друга?

Возница побледнел и часто закивал.

— Вот и славно. А теперь собирай свой товар и вали отсюда. Мы тебя не трогали, ты в нас не врезался, ничего не было. Договорились?

Возница сглотнул и попятился к своей телеге. Сплюнул, выругался себе под нос и полез поднимать бочку, бормоча что-то про демонов и конец света. Но тихо бормоча. Очень тихо.

Мы пошли дальше.

— Спасибо, братан, — буркнул Сизый через какое-то время.

— За что?

— Ну, что вписался. Обычно люди… — он не договорил, тряхнул головой. — Ладно, неважно. Проехали.

Несколько секунд он молчал, что было для него рекордом, но потом снова не выдержал:

— Братан, а можно вопрос?

— Валяй.

— А ты чего морозилку эту отпустил?

— А как надо было?

— Да как угодно, только не так! — Сизый аж подпрыгнул на месте. — Братан, ты чё, не врубаешься? Она же сейчас придёт к себе, сядет одна, подумает, и всё — опять закроется в свой ледяной кокон. Опять станет этой, как её… Ледяной Озёровой, от которой все шарахаются. И больше к тебе не подойдёт. Потому что побоится. Потому что решит, что это была ошибка.

— И что я должен был сделать?

— Не знаю! Удержать! Уговорить! Сказать, что она тебе нужна! Что ты без неё жить не можешь! Что-нибудь такое, чтобы она осталась!

Я усмехнулся.

— Сизый, ты когда-нибудь пробовал поймать дикую кошку?

— Чё?

— Дикую кошку. Которая гуляет сама по себе и боится людей.

— Ну, видел таких. И чё?

— Если за ней гнаться, она убежит. Если загнать в угол, она тебе глаза выцарапает. А если сесть рядом, не двигаться и делать вид, что тебе на неё плевать, то…

— Она сама подойдёт?

— Именно. Потому что любопытство сильнее страха. Потому что ей самой хочется, но она боится. И когда она видит, что ты не угроза, что ты не будешь давить и требовать…

— … тогда она расслабляется и подходит сама, — закончил Сизый. Помолчал, переваривая. — Хитро. Но рискованно, братан. А вдруг не придёт?

— Придёт.

— Откуда знаешь?

— Видел её глаза, когда уходила. Слышал, как дрожал голос. Чувствовал, как воздух похолодел, когда я сказал, что не буду удерживать. Она уже скучает, Сизый. Просто сама себе в этом не признаётся.

Он обдумал это несколько шагов, смешно покачивая головой и едва не вляпавшись в кучу конского навоза.

— Странно это всё, братан. Мутно как-то. У нас с Лаской по-другому было. Я её сразу к себе прибил, чтоб не сбежала. Ну, в смысле, не отходил от неё ни на шаг. Куда она, туда и я. Она жрать, и я жрать. Она спать, и я рядом. Она в кусты по делам, и я…

— Я понял, Сизый. Понял.

— … короче, таскался за ней везде, пока она не привыкла.

— И как, сработало?

— Ну… — он замялся и почесал клювом под крылом. — Сначала она меня клювом по башке била. Сильно так била, с оттяжечкой. Потом просто шипела и перья топорщила. Потом терпела. А потом вроде даже рада была. Но это другое, мы же химеры. У вас, людей, всё сложнее. Вы какие-то… мудрёные, что-ли.

Я хмыкнул.

— Сизый, то, что ты описал, это не ухаживание. Это преследование. Тебе повезло, что Ласка не улетела на другой конец страны от такого кавалера.

— Чё сразу преследование? Я же по-честному, с заботой! Еду ей таскал, от других самцов отгонял, комплименты говорил!

— Какие комплименты?

— Ну там… что у неё клюв красивый. Что перья блестят. Что она летает быстрее всех. Такое, короче.

— И она после этого тебя по башке била?

— Ну да. А чё не так?

Я покачал головой. Бедная Ласка. Представляю, что она пережила, когда этот полутораметровый ухажёр решил, что не отходить от неё ни на шаг — это романтично.

— Сизый, запомни одну вещь: женщины, что человеческие, что не очень, не любят, когда на них давят. Не любят, когда им не дают дышать. И уж точно не любят, когда за ними таскаются в кусты по делам.

— Но она же потом привыкла!

— Привыкла, — согласился я. — Как привыкают к мозоли. Сначала больно, потом терпимо, потом уже не замечаешь. Это не любовь, дружок. Это стокгольмский синдром.

— Чё за синдром?

— Неважно. Просто поверь, что мой способ работает лучше.

Сизый надулся. Перья на загривке встопорщились, клюв задрался к небу, и он топал рядом с таким оскорблённым видом, будто я только что плюнул ему в душу, растоптал его мечты и отобрал последнюю корочку хлеба.

Впрочем, молчал он недолго. Сизый вообще не умел молчать долго, так как это, похоже, противоречило его природе.

— Ладно, принял, — буркнул он наконец. — Твоя тактика, твои рамсы. Буду наблюдать.

— За чем?

— За вами, за кем ещё. Интересно же, чем закончится. — Он мечтательно закатил глаза. — Может, книжку потом напишу. «Ледяная ведьма и голый аристократ». Или «Любовь среди сосулек». Или вот: «Она морозила ему сердце, а он грел ей постель». Как думаешь, народу зайдёт?

— Думаю, тебе пора заткнуться.

— Понял, молчу.

Он продержался секунд восемь. Может, даже десять.

— А «Пламя и лёд: история страсти»? Хотя не, банально. О, придумал! «Пятьдесят оттенков инея»! Это же гениально, братан! Там можно такие сцены завернуть…

— Сизый.

— Молчу-молчу. — Пауза. — А «Холодное сердце, горячие ночи»?

Я хотел огрызнуться, но задумался. «Холодное сердце, горячие ночи»… а ведь неплохо. Цепляет. Хотя лично я бы назвал эту историю проще: «Как я проснулся голым в разрушенной бане и ни хрена не помню». Менее романтично, зато честно.

Эх… теперь у меня ещё и философствующий голубь с литературными амбициями. Где-то во вселенной точно сидит бог с извращённым чувством юмора и ржёт, глядя на мою жизнь.

Лавка Надежды показалась впереди, и я ускорил шаг. Пора было выяснить, какого хрена я натворил вчера ночью и почему кто-то считает, что я должен за это ответить.

Снаружи лавка выглядела неприметно. Низкое каменное здание с покосившейся вывеской «Травы и снадобья», маленькое окошко с мутным стеклом, дверь, которая явно знавала лучшие времена. Над входом болтался пучок засохшей полыни, и от него шёл резкий горьковатый запах.

— Братан, — Сизый с подозрением оглядел вывеску, — а она точно нормальная, эта твоя алхимичка? А то я слышал истории про травниц. Заманят, опоят, проснёшься без почек в канаве.

— Без почек ты в канаве не проснёшься. Ты вообще не проснёшься.

— Вот! Вот именно! Ты меня понял!

— Сизый, она вдова капитана гвардии, а не ведьма из детских сказок.

— Одно другому не мешает, — буркнул он, но потопал следом.

Колокольчик над дверью звякнул, когда я толкнул её плечом.

Запахи ударили в нос сразу, все вместе, будто кто-то открыл сотню банок одновременно. Терпкий, густой, живой аромат, в котором смешались мята и полынь, ромашка и чабрец, что-то горькое, что-то сладкое, что-то такое, от чего защипало в носу и заслезились глаза.

На полках теснились склянки всех форм и размеров, банки с притёртыми крышками, мешочки с вышитыми метками, пучки сушёных растений, развешанные под потолком как странные люстры. В углу булькал котёл, источая зеленоватый пар. В другом углу что-то тихо шкворчало на маленькой жаровне, и запах оттуда шёл такой, что хотелось одновременно чихнуть и сблевать.

— Ёпта, — выдохнул Сизый, замерев на пороге. — Тут можно сдохнуть, просто подышав.

— Не драматизируй.

— Я не драматизирую! У меня нюх в сто раз лучше твоего! Для меня это как… как… — он поискал сравнение, — как башкой в бочку с дерьмом нырнуть!

— Тогда жди снаружи.

— Ну уж нет. Мало ли что тут с тобой сделают. Я должен быть рядом. Для свидетельских показаний.

Надежда стояла за прилавком, склонившись над массивной каменной ступкой. Что-то сосредоточенно перетирала, и мышцы на её руках перекатывались от усилия. При звуке колокольчика она подняла голову.

Тёмные круги под глазами. Глубокие, почти чёрные, как синяки после хорошей драки. Бледная кожа, потрескавшиеся губы, прядь волос прилипла к влажному лбу. Она не спала всю ночь, это было очевидно. И занималась чем-то, что выжало её досуха.

Марек сидел на табурете у стены. Прямой, собранный, с каменным лицом человека, который даже с похмелья, даже после бессонной ночи, даже на смертном одре не позволит себе расслабиться. Руки сложены на коленях, спина как доска. Только лёгкая зеленоватая бледность выдавала, что ему сейчас хреново. Очень хреново.

При моём появлении он поднялся и чуть наклонил голову.

— Наследник. Рад видеть вас в добром здравии.

Голос ровный, но я заметил, как он едва заметно поморщился от собственных слов. Похмелье — великий уравнитель. Даже железные капитаны гвардии не застрахованы.

— Марек. — Я кивнул в ответ. — В относительном здравии, если честно. Голова до сих пор гудит, память как дырявое решето, и кто-то грозится со мной разобраться вечером. Оставил записку и нож за пятьдесят золотых, видимо чтобы я проникся серьёзностью намерений.

Марек и Надежда переглянулись. Быстро, почти незаметно, но я уловил.

— Это ещё не всё, — продолжил я. — У меня в банях спит девочка на медведе. Живом медведе, если что. И бродит коза неизвестного происхождения. И я понятия не имею, откуда взялось и то, и другое, и третье.

Надежда отложила пестик и уставилась на меня.

— Девочка на медведе?

— Мария Тихонова. Свернулась калачиком на медвежьем боку и улыбается во сне, будто ей снится что-то очень хорошее.

Надежда побледнела. Потом покраснела. Потом схватилась за край прилавка так, что костяшки пальцев побелели.

— Мария? — её голос дрогнул. — Ты видел Марию? Она жива? С ней всё в порядке?

— Жива, здорова, дрыхнет без задних ног. А вот медведь под ней выглядит слегка озадаченным, но терпит. По-моему, он сам не понимает, как оказался в банях и почему на нём спит человеческий детёныш.

Надежда выдохнула так, будто из неё выпустили воздух. Прижала ладонь к груди и согнулась пополам. Плечи затряслись, и я не сразу понял — плачет она или смеётся.

Оказалось — и то, и другое.

— Слава богу, — пробормотала она сквозь всхлипы. — Слава богу, слава богу, слава богу…

Она повторяла это как молитву, раскачиваясь из стороны в сторону, и слёзы текли по щекам, оставляя влажные дорожки. Марек шагнул к ней и положил руку на плечо. Осторожно, почти нежно, как будто боялся спугнуть. Она не заметила. Или сделала вид.

— Я всю ночь не спала, — голос срывался, слова путались. — Думала — всё, конец. Убили её, или похитили, или ещё что похуже. Она должна была прийти вечером за зельем, а когда не пришла… Я места себе не находила, хотела идти искать, но Марек сказал ждать до утра, а я не могла ждать, не могла…

Она захлебнулась словами и замолчала, прижав ладонь ко рту.

— Подожди.

Я подошёл к прилавку. Медленно, давая ей время собраться. Посмотрел в покрасневшие глаза и заговорил спокойно, ровно, тем голосом, которым в прошлой жизни успокаивал учеников перед первым боем:

— Мария жива. Мария в безопасности. Её охраняет медведь размером с небольшую избу, и поверь, никто в здравом уме к ней не сунется. А теперь сядь. Выдохни. Выпей воды или чего покрепче. И когда будешь готова — расскажешь мне всё с самого начала.

Я выдержал паузу и добавил:

— Кто такая Мария Тихонова. Откуда ты её знаешь. Почему делаешь для неё зелья. Кто мог её искать. И какого хрена вообще творится в этом городе.

Надежда кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Марек молча придвинул ей табурет. Сизый топтался у двери, и по его виду было ясно, что он из последних сил сдерживается.

Не сдержался.

— И главное! — он протиснулся вперёд, растопырив крылья для убедительности. — Пусть кто-нибудь уже объяснит, откуда взялась коза!

……………

Народ, подъём!

Выходные кончились, мы размялись, протрезвели (почти), и завтра вас ждут две главы. Жирные. Сочные. Такие, что можно читать с пивом и закуской.

Но сначала — разговор по душам.

Смотрите, какая штука. Мы тут не просто книжку пишем. Мы тут устраиваем вам ежедневный кайф. Такой, чтобы вы каждый вечер открывали новую главу как холодное пиво после тяжёлого дня — и отпускало.

Поржали? Хорошо. Понервничали за Артёма? Отлично. Выругались вслух, когда глава оборвалась на самом сочном месте? Идеально, всё по плану.

Именно поэтому главы у нас жирнее стандартных — потому что жадничать не в наших правилах. Именно поэтому мы лезем во все щели жизни Артёма: тренировки, бизнес, разборки, личная жизнь, и всё, что к ней прилагается. Мы не воду льём — мы растягиваем вам удовольствие. Чтобы эта история шла с вами не неделю и не месяц, а так долго, что вы успеете привязаться к героям как к родным. А потом ещё дольше.

А теперь к делу.

Есть у нас одна идейка. Вы и сами замечаете, что некоторые сцены в книге не описываются, скажем так, по-настоящему интересно. Это не потому, что мы злые. Ладно, не только поэтому. Просто некоторые вещи слишком горячие для основной книги.

Речь о двух вещах. Первое — сцены без купюр. Те самые моменты между героями, только без деликатного затемнения и перехода к следующему утру. Всё, что происходило за закрытой дверью, подробно и со вкусом. Второе — главы в стиле «а что если». Что если бы Артём в ту ночь поступил иначе? Что если бы свести двух персонажей, которые в основной истории и не пересеклись бы? Альтернативные сценарии, от которых станет жарко.

Поэтому спрашиваем прямо: хотите отдельную книгу со сносками?

Работает просто: читаете основную историю, видите пометку «подробности — глава такая-то там», переходите и получаете полную версию. Первая ночь Артёма и Серафимы без многоточий? Там. Сцена, которая не вошла в основной сюжет, но от которой запотеют очки? Тоже там.

Важный момент: книга со сносками будет одна. Одна на всю серию. Даже если мы напишем тридцать томов основной истории — дополнительная книга останется одна. Просто будет толстой как справочник по боевой магии. Никакого «том 1 сносок», «том 2 сносок» — покупаете один раз и получаете всё.

На скорость выхода глав это не повлияет. Вообще. Это параллельный процесс.

Так что? Надо? Не надо? Пишите, мы читаем.

p.s. Сизый просил передать, что он против. Говорит, ему и так хватило впечатлений на всю жизнь. Но его мнение мы традиционно игнорируем.