Восхождение Морна. Том 3

Глава 7 Тонкий лед

Холод был такой, что яйца пытались спрятаться где-то в районе желудка.

Сначала онемели кончики пальцев на руках, потом ладони, потом запястья. И всё это за какие-то секунды. Вода вокруг меня, ещё минуту назад горячая и приятная, теперь обжигала холодом так, что хотелось выскочить на камни и бежать куда глаза глядят.

Красиво. Если не учитывать, что я сижу голый посреди этого ледяного ада.

Серафима стояла в трёх шагах от бортика и, кажется, даже не замечала, что творит.

Полотенце на ней было мокрым и тонким. Прилипло к телу так, что можно было не напрягать воображение. Всё и так видно. Тяжёлая круглая грудь с отчётливо проступающими сосками. Узкая талия и широкие бёдра, которые полотенце обтянуло так, будто специально старалось показать товар лицом. Капли воды стекали по ключицам, по шее, терялись где-то в ложбинке между грудей, и я невольно проследил за одной из них взглядом. Мокрые тёмные волосы прилипли к плечам и шее, пара прядей упала на лицо, и она их даже не убирала.

В общем, выглядела она так, будто только что снималась в дорогом эльфийском порно и вышла на перекур между сценами.

В другой ситуации я бы оценил её вид по достоинству, но прямо сейчас я больше думал о том, что ещё пара минут, и оценивать станет попросту нечем. Обидно будет потерять хозяйство из-за очередного недоразумения.

Она ждала ответа. Фиолетовые глаза сузились, губы сжаты в тонкую линию, а уши, те самые заострённые ушки, пылали красным, как стоп-сигналы на перекрёстке.

Злится и смущается одновременно. Забавное сочетание.

Я откинулся на бортик и заставил себя расслабить плечи, хотя всё тело уже начинало трястись от холода. Затем улыбнулся — не нагло, не виновато, а так, будто мы старые знакомые и я искренне рад её видеть.

— А что ты подумала? — спросил я. — Мне правда интересно. Прямо вот дословно, что именно пронеслось в этой красивой головке, когда ты услышала мои слова?

— Что?

— Ну смотри, — я говорил лениво, будто у нас вся ночь впереди и торопиться некуда. Хотя пальцы на ногах уже не чувствовал вообще, и это слегка напрягало. — Давай восстановим картину событий. Объективно, без эмоций. Я лежу в воде, глаза закрыты, никого не трогаю, размышляю о своём. Тишина, покой, благодать. И тут дверь открывается, кто-то подходит и останавливается рядом. В заведении, Серафима, где девушки в точно таких же полотенцах ходят по коридорам и предлагают, цитирую местную хозяйку дословно, «особый сервис, от которого завтра будете вспоминать сегодняшний вечер с улыбкой». Ну и скажи мне, что я должен был подумать? Что ко мне явилась ледяная принцесса?

— Ты мог сначала посмотреть! — она скрестила руки на груди, и полотенце натянулось так, что на секунду я забыл про холод. Совсем. Вот вообще забыл. — Открыть глаза и убедиться, с кем именно разговариваешь! Это так сложно⁈ Требует каких-то нечеловеческих усилий⁈

— Мог, — согласился я. — Но тогда бы пропустил вот это выражение на твоём лице. А оно того стоило, поверь.

— Какое ещё выражение⁈

— Вот это. Прямо сейчас. Когда ты злишься, но при этом краснеешь. И не можешь решить, что делать: заморозить меня на месте или сначала потребовать, чтобы я отвернулся.

— Я не краснею!

— Конечно нет. А уши у тебя красные просто так. От жары. Ну, от той жары, которая тут была до того, как ты превратила бассейн в прорубь для моржей. Серьёзно, Серафима, я сейчас узнаю, как себя чувствуют рыбы подо льдом. Познавательный опыт, не спорю, но я бы предпочёл обойтись без него.

Она не ответила. Капля воды сорвалась с её волос и поползла вниз по плечу, по ключице, нырнула под край полотенца, и я проследил за ней с откровенным интересом.

И тут до меня дошло кое-что забавное.

Общая секция, двадцать серебряных, эта томная красотка на входе промурлыкала что-то про «бывает многолюдно», а я, гений стратегического мышления, решил, что речь идёт о толпе потных мужиков. Только вот хрен там.

«Общая» в этом чудесном городе означало «для всех», без разделения, заходи кто хочешь, смотри на что хочешь, а я тут сижу в чём мать родила, и единственное, что отделяет мой член от окружающего мира — это слой мутной воды, которая воняет серой и явно не предназначена для сокрытия интимных подробностей.

— Погоди-ка, — я изобразил на лице глубокую задумчивость, будто только что открыл новый закон физики. — Я правильно понимаю, что это смешанная секция? Мужики и девушки вместе, в одной воде, без всяких там перегородок и условностей?

Серафима посмотрела на меня как на умственно отсталого.

— Нет, блин, раздельная, просто я сюда телепортировалась через стену, потому что мне так захотелось. — Сарказм в её голосе можно было намазывать на хлеб. — Конечно смешанная! Это общая секция, тут даже на двери написано! Ты вообще читать умеешь или как?

— Умею, но предпочитаю не утруждать себя мелким шрифтом, когда красивая женщина на входе обещает мне райское наслаждение томным голосом. — Я развёл руками, и вода плеснула, разбежавшись ленивыми кругами. — Откуда мне было знать, что в вашей дыре «общая» означает «приходи голым и смотри на чужие прелести»?

И тут до неё начало доходить. Медленно, по кусочкам, как до жирафа на водопое.

Её взгляд метнулся вниз, к поверхности бассейна, задержался там на добрую секунду дольше, чем позволяли приличия, потом дёрнулся обратно к моему лицу, потом снова вниз, будто её глаза решили жить своей жизнью и послали мозг куда подальше.

— Ты что, — она сглотнула, — ты там сейчас совсем… голый?

— Нет, я в бальном платье и туфлях на каблуках, просто вода такая мутная, что не видно. — Я одарил её самой невинной улыбкой из своего арсенала. — Конечно голый, дорогуша. Голый как младенец, только побольше размером и с более интересными деталями. Сюрприз, правда? Я тоже охренел, когда понял.

Вот тут её и накрыло по-настоящему.

Щёки вспыхнули так, будто кто-то плеснул ей в лицо кипятком, и я с искренним научным интересом наблюдал, как далеко доберётся румянец. Может, до пупка? Это было бы забавно.

Температура в комнате, которая минуту назад грозила превратить меня в сосульку, вдруг перестала падать. Даже потеплело слегка. Видимо, когда вся кровь приливает к личику от смущения, на боевую магию её тупо не хватает. Полезное наблюдение, надо будет использовать в будущем.

— Можешь смотреть, я не против, — сказал я тем особым голосом, от которого у некоторых женщин начинают подгибаться коленки. — Серьёзно. Чего ты мучаешься, выворачиваешь шею, притворяешься, что тебя интересует эта стена? Смотри спокойно, я даже позу приму поэффектнее, если хочешь.

— Я не смотрю! — она развернулась ко мне так резко, что полотенце опасно сместилось, и ей пришлось хватать его обеими руками. — С чего ты взял, что я смотрю⁈

— С того, что ты уже раз пять «случайно» покосилась на воду. И не на мою симпатичную мордаху, а куда-то пониже.

— Ничего я не косилась! Там была рябь, и я просто…

— Рябь, конечно. Очень интересная рябь, прямо завораживающая, особенно в районе моих бёдер. — Я покивал с самым серьёзным видом. — Знаешь, если тебе так интересно, могу встать и показать всё без этой надоедливой воды. Чего мелочиться?

Она издала звук, который был чем-то средним между писком и рычанием.

— Вода мутная, кстати, — добавил я, будто речь шла о погоде. — Сера, минералы, какая-то хрень. Так что можешь пялиться хоть до посинения, всё равно ничего толком не увидишь.

— Нормальные люди не сидят голыми в общественных банях! — выпалила она. — Нормальные люди надевают хоть что-то!

— Ну так я и не нормальный, можешь спросить кого угодно. — Я откинулся на бортик, устраиваясь поудобнее. — Последний раз меня называли нормальным лет в пять, и то бабушка, и то она была сильно пьяная.

— Хватит на меня пялиться!

— Почему? Ты на меня пялишься, я на тебя пялюсь, всё по-честному.

— Я не так пялюсь!

— А как ты пялишься? Расскажи, мне правда интересно понять разницу.

Она задохнулась от возмущения, но слов не нашла.

— Ладно, — сказал я, решив добить её окончательно. — Давай начистоту, без всей этой хрени. Ты стоишь тут в мокром полотенце, которое скрывает примерно столько же, сколько листок бумаги. Я сижу голый в воде. Мы оба пялимся друг на друга и делаем вид, что не пялимся. По-моему, это тупо. Ты так не считаешь?

Молчание.

— У тебя три варианта. Первый: ты разворачиваешься и уходишь, и мы оба делаем вид, что этого разговора не было. Я даже обещаю не слишком долго пялиться тебе вслед. Ну, минуту, может, две. У тебя хорошая попка, грех не посмотреть.

Она вспыхнула ещё ярче.

— Второй вариант: остаёшься и купаешься, как собиралась. Бассейн большой, места хватит. Я буду на своей стороне, ты на своей, никто никого не трогает. Можем даже поболтать о погоде, если тебе станет скучно.

— А третий? — вырвалось у неё, прежде чем она успела прикусить язык.

Я улыбнулся.

— Третий вариант такой: мы можем перестать ломать комедию и просто переспать. — Я выдержал паузу, наблюдая, как её глаза расширяются до размеров чайных блюдец. — Ты снимешь напряжение, я развлекусь, никто потом не будет мучиться неловкостью. Вода тёплая, место уединённое, за стенкой всё равно кто-то уже полчаса стонет так, что стены трясутся. Обстановка, можно сказать, располагает.

Она стояла неподвижно, будто я только что сообщил ей, что её любимый кот на самом деле демон из преисподней.

— Ты… — голос у неё сел до хрипа. — Ты серьёзно?

— А я похож на человека, который шутит о таких вещах?

— Ты только что предложил мне… нам…

— Переспать, да. Именно это я и предложил, ты всё правильно поняла. — Я пожал плечами. — Мы оба взрослые, оба друг друга явно не отталкиваем. Почему бы и нет?

Она отступила на шаг.

— Я пришла сюда купаться! — выпалила она, и голос звенел от смеси возмущения и чего-то ещё. — Просто купаться! Посидеть в горячей воде! Я не собираюсь… ни с кем… тем более с тобой… после всего…

Она осеклась и уставилась куда-то в сторону, тяжело дыша.

— Ладно, — я поднял руки в примирительном жесте. — Третий вариант отклонён, записал, больше не предлагаю. Остаются первые два.

Она молчала. Я видел, как пульсирует жилка на её шее.

А потом она развернулась, прошла к дальнему краю бассейна и остановилась у бортика. Пальцы легли на край полотенца, и она замерла на секунду, будто решая что-то.

Потом одним движением сдёрнула полотенце и бросила на скамью у стены.

Под полотенцем оказался купальник. Простой, тёмно-синий, из тех, что носят для плавания, а не для соблазнения. Но мокрая ткань облепила её тело так, что воображению почти не приходилось работать. Тяжёлая грудь, плоский живот, изгиб бёдер.

Она села на бортик и опустила ноги в воду, глядя прямо перед собой с таким видом, будто меня тут вообще не существовало.

Ладно, подумал я, откидываясь на бортик. Никуда не торопимся. Время есть, вода тёплая.

Главное — она осталась.

Минут пять мы молчали.

Она болтала ногами в воде и старательно смотрела куда угодно, только не на меня. Напряжённая, как струна. Плечи сведены, спина прямая, будто проглотила кол и теперь боялась шевельнуться.

Я лежал на своём краю бассейна и откровенно пялился. А чего стесняться? Вид того стоил.

— Ты можешь расслабиться, — сказал я наконец. — Я не кусаюсь. Ну, если только ты сама не попросишь.

Она дёрнула плечом, но не повернулась.

— С чего ты взял, что я напряжена?

— С того, что ты сидишь так, будто вместо позвоночника тебе вставили арматуру. И пялишься в стену с таким усердием, будто там написан смысл жизни.

Она покосилась на меня через плечо. Поймала мой взгляд на своих бёдрах и тут же отвернулась обратно. По щекам пополз румянец.

— Ты пялишься.

— Конечно пялюсь. Ты красивая, полуголая и мокрая. Было бы странно не пялиться.

— Это должно меня успокоить?

— Это должно тебе польстить. Я, между прочим, разборчивый. Не на каждую полуголую женщину смотрю с таким интересом. Только на тех, кто умеет швырять лёд и краснеет как помидор от одного комплимента.

Она фыркнула, но я заметил, как дрогнул уголок её губ в неком подобии улыбки.

— Ты невыносим.

— Ты не первая, кто мне об этом говорит.

— Это у тебя такая тактика? Говорить девушкам комплименты, пока они не сдадутся от усталости?

— Не знаю. А работает?

— Нет.

— Тогда придётся придумать что-то другое. Может, спою серенаду. Или напишу стихи. К примеру… В твоих глазах цвет луны и баклажана, и я влюблён — без права и обмана… — Я приложил руку к сердцу. — Чувствуешь? Вот это искренность. Вот это глубина чувств!

Она посмотрела на меня с выражением полного недоумения.

— Баклажана? Ты сейчас серьёзно?

— А что такое? Баклажаны благородный овощ. К тому же фиолетовые — точно в цвет твоих глаз.

— Ты понимаешь, что «глаза как баклажаны» — это худший комплимент в истории человечества?

— Тогда предложи вариант получше. Фиалки? Банально. Аметисты? Заезженно. Закат над морем? Закаты не бывают фиолетовыми, это уже враньё. А я честный человек.

Она не выдержала и рассмеялась. Коротко, почти против воли, но это был настоящий смех, и он изменил её лицо полностью. Напряжение ушло, острые черты смягчились.

— Ты невыносим, — сказала она, но уже без прежнего яда.

— И об этом мне тоже говорили…

— И тебя это не смущает?

— Смущает только то, что ты до сих пор сидишь на бортике вместо того, чтобы залезть в воду. Я начинаю думать, что ты меня боишься.

Она вскинула голову, и в глазах сверкнуло что-то острое.

— Я ничего не боюсь.

— Докажи.

Мы смотрели друг на друга через пять метров тёплой воды. Маленькая проверка.

Глупая, детская. Но она сработала.

Серафима встала, и я смотрел, как она идёт к ступеням. Смотрел на её ноги, на бёдра, на то, как покачиваются груди при каждом шаге. Она чувствовала мой взгляд, я видел это по тому, как напряглись её плечи, но не остановилась и не отвернулась.

Спустилась в воду медленно, ступень за ступенью. Вода поднималась по её телу — сначала лодыжки, потом колени, потом бёдра. Когда она дошла до груди, мокрый купальник стал почти прозрачным, и я видел тёмные круги сосков под тонкой тканью.

Она скрестила руки на груди и посмотрела на меня с вызовом.

— Теперь доволен?

— Пока нет. Но мне нравится в какую сторону идёт прогресс.

Она закатила глаза и отплыла к дальней стенке, устроившись на подводной скамье. Руки всё ещё прижаты к груди, будто это могло что-то скрыть.

Между нами было метра четыре. Безопасное расстояние.

— И что теперь? — спросила она, когда молчание затянулось. — Будем сидеть и пялиться друг на друга, пока кто-нибудь не сварится?

— А тебе обязательно нужен план? — я лениво шевельнул рукой в воде. — Расслабься. Поплавай. Получи удовольствие от того, что рядом нет никого, кто шарахается от тебя в ужасе.

Она открыла рот, чтобы огрызнуться, но осеклась. Задумалась.

— Ладно, — сказал я, — раз уж тебе нужна тема для разговора, у меня есть вопрос. Почему ледяная принцесса Академии, гроза всего живого, та самая Серафима Озёрова, от которой студенты разбегаются как тараканы от света, сидит в дешёвой общей секции за двадцать серебряных? Могла бы снять отдельную, лежать в мраморном бассейне, попивать вино и смотреть на всех свысока.

Её лицо изменилось. Стало жёстче, острее, будто я ткнул пальцем в открытую рану.

— Отдельная стоит двадцать золотых в час, — сказала она ровно.

— И?

— И у меня нет лишних двадцати золотых, чтобы выбрасывать их на воду и пар. — Она смотрела мне прямо в глаза, с вызовом. — Я получаю минимальное содержание от семьи. Слышал о таком? Хватает на еду, мантии и иногда вот на это.

Она обвела рукой бассейн.

— Так что на роскошь не остаётся.

— Озёровы настолько обеднели? — спросил я, хотя уже догадывался, в чём дело.

Она усмехнулась. Короткой, злой усмешкой.

— Озёровы процветают. Новый особняк в столице, если верить слухам. Старший брат женился на дочке какого-то графа, пышная свадьба, триста гостей. — Она помолчала, разглядывая свои пальцы под водой. — А меня сослали сюда три года назад и благополучно забыли. Я для них как чемодан без ручки. Нести неудобно, выбросить стыдно. Вот и платят минимум, чтобы совесть не мучила, и делают вид, что никакой Серафимы не существует.

— Подожди, — я нахмурился. — Ты сильный маг, это видно невооружённым глазом, а такими дочерьми не разбрасываются. Это же готовый политический капитал. Хочешь — выгодно замуж отдай, хочешь — в союзники влиятельному роду предложи. На кой-хрен тебя сослали на край мира?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты знаешь, что такое Эхо магии?

— Слышал краем уха. Родовой дар Озёровых, да? Что-то связанное с чужой магией.

— Родовой, — она кивнула. — Только проявляется он не у всех. Может поколениями спать, а потом вылезти у кого-то одного. Мне вот повезло… — Последнее слово она произнесла так, будто оно было ругательством. — Я чувствую чужую магию. Вижу её, слышу, почти могу потрогать. Каждое заклинание, каждый магический поток, каждое ядро в радиусе… не знаю, сотни метров точно. И не просто чувствую. Могу копировать. Усиливать. Отражать обратно.

Я задумался.

— Нууу… пока звучит охрененно полезно.

— Звучит, — согласилась она. — Только есть нюанс. Когда я спокойна, всё работает как надо. Контроль, точность, никаких проблем. А когда злюсь, пугаюсь или нервничаю… — она пошевелила пальцами, и над её ладонью закружились крошечные снежинки. — Дар начинает жить своей жизнью. Цепляет чужую магию вокруг и выплёскивает её через меня. Усиленную. Искажённую. Вперемешку с моей криомантией.

Снежинки вспыхнули, превратились в острые иглы и с тихим свистом врезались в воду.

— Представь: званый ужин, двадцать магов за столом. Кто-то пугает меня, и мой дар хватает всю магию в комнате и выплёвывает её наружу. Одновременно. Огонь, лёд, молнии, кислота — всё, что было в радиусе. И я даже не понимаю, что происходит, пока вокруг не начинает гореть, замерзать и плавиться.

Я присвистнул.

— В четырнадцать я чуть не убила младшего брата, — продолжила она тихо. — Он выскочил из-за угла, хотел напугать. Детская шутка. Рядом стоял отец, практиковал что-то огненное. Мой дар зацепил его заклинание, отразил, усилил раз в десять и выплюнул вперемешку со льдом. Димку откачивали две недели. Отцу опалило руки до локтей, когда он прикрывал его собой.

Она замолчала. Я ждал.

— После этого родители наняли учителей. Лучших, каких смогли найти. Специалисты по ментальным техникам, мастера контроля, какой-то старик из западных земель, который якобы работал с такими, как я. — Она покачала головой. — Два года. Двенадцать разных наставников. Один сбежал через неделю, другой попал в лазарет, третий сказал отцу, что проще усыпить меня, чем научить контролю.

— Приятный человек.

— Он был честен. По крайней мере, не делал вид, что может помочь, как остальные.

— И никто не справился?

— Один почти справился. Старый маг разума с побережья Средиземного моря. Он приезжал к нам на лето. Мы работали над тем, чтобы отделить эмоции от дара. Медитации, ментальные щиты, всё такое. — Она помолчала. — А потом меня сосватали за наследника Вельских.

Вельские. Один из двенадцати великих родов. Серьёзные люди.

— И?

— И он решил познакомиться поближе. Без свидетелей. — В её голосе прорезалась сталь. — Оказывается, ему нравились девушки, которые говорят «нет». Нравилось заставлять их передумать.

Я уже понимал, куда это идёт.

— Он затащил меня в пустую комнату. Повалил на кровать. Начал срывать платье. — Она говорила ровно, почти механически. — Я кричала. Просила остановиться. А он смеялся и говорил, что я всё равно скоро стану его женой, так какая разница.

— И тогда дар сорвался.

— Сорвался — это мягко сказано, — она невесело усмехнулась. — Он был сильным магом. Ранг В, почти А. Огненный дар, очень мощный. И всё это моё Эхо схватило, отразило и выплюнуло обратно. Вперемешку с моим льдом.

— Он выжил?

— К сожалению. — Она поймала мой взгляд и пожала плечами. — Да, я знаю, как это звучит. Но ты не видел его лицо, когда он драл на мне платье. Не слышал, что он говорил. — Пауза. — Три месяца в лазарете, ожоги по всему телу, обморожение левой руки до локтя. Целители собрали его по кусочкам, но шрамы остались.

— Странно, что я об этом не слышал. Такой скандал должен был разойтись по всей столице.

— Ну… эту историю решили замять, — она криво усмехнулась. — Вельские не хотели, чтобы все узнали, как их драгоценный наследник насиловал пятнадцатилетнюю девочку. А Озёровы не хотели, чтобы все узнали, что их дочь — неконтролируемое оружие. Так что обе стороны договорились: ничего не было, никто ничего не видел.

— А компенсация?

— Была и довольно большая. Не знаю точно сколько, но после того разговора отец смотрел на меня так, будто я лично сожгла родовую казну. — Она помолчала. — А через неделю объявил, что я еду в Академию. Не в столичную, не в Белогорскую, не в любую другую, где есть нормальные преподаватели и перспективы. А сюда, на край мира. В дыру, где даже приличных магов нет.

Я начал понимать логику.

— Потому что здесь твоему дару нечего цеплять.

— Именно. — Она кивнула. — В столичной Академии полно сильных магов. Преподаватели ранга А, студенты из великих родов, постоянные практические занятия. Если я сорвусь там, могу половину здания снести. А здесь? — она обвела рукой пространство вокруг. — Здесь максимум ранг С, и тех по пальцам пересчитать. Если сорвусь — ну, покалечу пару неудачников. Кого в этой дыре жалко?

Она откинулась на бортик бассейна и уставилась в потолок, будто там было что-то интересное.

— Знаешь, что самое смешное? Когда отец провожал меня, он выглядел почти виноватым. Обнял, поцеловал в лоб и сказал, что это всего на год. Ну, максимум на два, если совсем туго пойдёт с контролем. А потом они меня заберут, и всё будет как раньше. — Она невесело хмыкнула. — И я, дура, поверила. Даже вещи толком не собрала, взяла только самое необходимое. Зачем тащить всё, думала, если через год вернусь?

Она замолчала. Я ждал, не перебивая.

— Это было три года назад, — продолжила она тише. — Первый год я каждую неделю бегала на почту. Ждала письма, что за мной едут, что соскучились, что пора домой. Второй год проверяла уже раз в месяц и врала себе, что они просто заняты. Свадьба брата, дела рода, политика — мало ли что могло отвлечь. На третий год перестала проверять вообще.

Она повернула голову и посмотрела на меня, и в её глазах было что-то такое, от чего захотелось отвести взгляд. Не боль, не злость. Просто пустота на том месте, где когда-то была надежда.

Знакомая картина. Слишком, блядь, знакомая. Разные декорации, разные обстоятельства, но суть одна и та же: семья, которая решила, что проще выбросить проблему на край мира, чем возиться с её решением.

— А ты же Морн? — видимо она решила, что пора поменять тему. — Я слышала про тебя. Но слухи — они такие, каждый врёт по-своему. Расскажи сам.

— И что говорят люди? — я откинулся на бортик, давая воде держать меня. — Мне правда интересно. Люблю слушать сплетни о себе, там иногда такое выдумают, что сам удивляешься.

— Что ты псих, — она начала загибать пальцы. — Что у тебя ранг Е, самый низкий из возможных. Что отец выгнал тебя после церемонии, потому что ты опозорил великий род Морнов. Что приехал сюда, потому что больше тебя никуда не взяли.

— Почти правда.

— Почти?

— Ранг Е — правда. — Я кивнул. — Отец выгнал — тоже правда, хотя «выгнал» это мягко сказано. Но я не приехал сюда, потому что «больше некуда». Я выбрал это место сам, пусть отец и считает иначе. Разница вроде небольшая, но для меня принципиальная.

Она обдумала это, задумчиво накручивая на палец мокрую прядь волос. Потом поймала себя на этом жесте и опустила руку в воду, будто ничего не было.

— Тебя это не бесит? — спросила она тихо. — Ранг Е. Ссылка на край мира. То, что все смотрят на тебя как на пустое место.

— Иногда бесит, — признал я. — Особенно когда какой-нибудь мудак решает, что может мне указывать только потому, что его ранг немного выше моего.

Я помолчал, глядя на потолок.

— Но потом я вспоминаю, что мне семнадцать. Что вся жизнь впереди. И что люди, которые привыкли смотреть на других свысока, обычно слишком заняты собственным величием, чтобы заметить, когда им подсекают ноги.

Она хмыкнула, и в этом звуке было что-то похожее на одобрение.

— Большинство на твоём месте уже спилось бы или сломалось. А ты строишь планы.

— Нытьё ничего не меняет. А я собираюсь поменять очень многое.

Температура воды вокруг неё перестала скакать. Я заметил это по тому, как выровнялся пар над поверхностью.

Хороший знак. Значит, она расслабляется и перестаёт держать оборону.

Я смотрел на неё и видел то, чего она сама, наверное, не замечала. Три года изоляции. Три года без нормального человеческого контакта, без прикосновений, без близости. Девятнадцатилетняя девчонка, запертая в собственном теле как в тюрьме, потому что любая сильная эмоция может убить того, кто окажется рядом.

Это бомба замедленного действия. Не магия, нет. Магию можно контролировать, можно учиться, можно тренировать. Но вот это, всё то, что она в себе давит и прячет, страх, злость, одиночество, желание быть нужной кому-то, всё это копится и копится, и однажды рванёт так, что мало не покажется никому.

Я видел таких людей в прошлой жизни. Не магов, конечно, но принцип тот же. Слишком много контроля, слишком мало выхода. Они либо ломаются, либо взрываются, либо находят кого-то, кто позволит им наконец почувствовать.

И я точно знал, как с этим работать.

— Три года, — сказала она после паузы, и голос её стал тише. — Три года я торчу в этой дыре…

— Долго.

— Каждый грёбаный день, — она смотрела на воду, не на меня. — Каждую ночь просыпаюсь и первым делом смотрю на стены. Потому что иногда они покрываются инеем, пока я сплю. Иногда вся комната превращается в морозильник, и я даже не просыпаюсь. И каждый раз думаю — а что, если однажды это будет не комната? Что, если это будет человек рядом со мной?

Вот оно. Главный страх, который она носит в себе. Не страх собственной силы, а страх того, что эта сила навсегда обречёт её на одиночество.

Три года без прикосновений. Три года, когда каждый, кто оказывался рядом, шарахался от неё как от чумной. Три года, когда единственным теплом было тепло горячих источников, потому что человеческое тепло стало для неё недоступной роскошью.

Я видел это в том, как она держала плечи. В том, как вздрагивала от случайных взглядов. В том, как её тело кричало о голоде, которого она сама боялась признать.

Девятнадцать лет. Самый расцвет, когда кровь горит и тело требует своего. И всё это заперто под слоем льда, потому что она убедила себя, что не имеет права хотеть.

Я оттолкнулся от бортика и медленно поплыл в её сторону.

Не торопясь. Давая ей время осознать, что происходит. Давая её телу время отреагировать раньше, чем вмешается разум.

Она заметила. Я видел, как напряглись её плечи, как пальцы сжались на бортике. Но она не отодвинулась. Не сказала «стой». Просто смотрела, как я приближаюсь, и в её глазах плескалось что-то тёмное и голодное.

— Что ты делаешь? — голос у неё изменился. Стал ниже, с лёгкой хрипотцой.

— Подплываю ближе.

— Зачем?

— Потому что хочу.

Три метра между нами. Я видел, как напряглись её плечи, как вздрагивает кожа от каждого вдоха. Видел, как она вцепилась в край бортика, будто боялась, что иначе сделает что-то, о чём потом пожалеет. Или не пожалеет — вот это её и пугало.

Два с половиной метра.

— Я могу тебя заморозить, — сказала она, и голос дрогнул на последнем слове. — Случайно. Во сне я однажды покрыла льдом всю комнату, даже не проснувшись.

— Сейчас мы не спим…

— Я серьёзно. Это опасно.

— Знаю.

Два метра. Достаточно близко, чтобы видеть, как расширились её зрачки. Достаточно близко, чтобы заметить румянец, ползущий по шее к щекам.

— Тогда почему ты не боишься? — она облизнула губы, и движение это было неосознанным, инстинктивным.

— Потому что если бы ты хотела меня заморозить, уже бы заморозила. Ещё там, у ворот, когда я назвал тебя эльфом. Или здесь, когда принял за девушку лёгкого поведения. — Я чуть склонил голову, не отрывая от неё взгляда. — У тебя было два отличных повода, и ты ни одним не воспользовалась. Почему?

Она не ответила. Только смотрела на меня, и её дыхание стало чаще, а грудь поднималась и опускалась под тонкой тканью купальника так, что взгляд сам собой соскальзывал туда.

Полтора метра.

— Может, я просто жду удобного момента, — сказала она, и это должно было звучать как угроза. Но голос у неё сел до полушёпота, а слова прозвучали совсем иначе. Как вызов. Как приглашение. Как «попробуй, если не боишься».

— Может, — согласился я. — А может, тебе просто нравится, когда кто-то смотрит на тебя и не шарахается в ужасе. Когда кто-то видит не ледяную ведьму, а красивую девушку в мокром купальнике.

Её губы приоткрылись, но ни звука не вышло.

Метр.

Я мог дотянуться до неё рукой. Мог коснуться плеча, провести пальцами по ключице, скользнуть ниже, туда, где ткань купальника натянулась на груди.

Вода между нами изменилась. Не похолодела — нет. Потеплела. Её магия реагировала на что-то, чего она сама не понимала, и это что-то не имело ничего общего со страхом.

— Скажи «отплыви», — произнёс я тихо. — Одно слово. И я отплыву. Развернусь, уйду на свою сторону бассейна и больше не подойду.

Тишина. Только плеск воды и её дыхание, частое, рваное.

— А если не скажу? — голос был хриплым, севшим, будто она кричала несколько часов подряд.

— Тогда я подплыву ещё ближе.

— И что потом?

— Потом посмотрим.

Я видел, как бьётся жилка на её шее. Видел, как она сжала бёдра под водой, и это движение было таким откровенным, таким непроизвольным, что у меня самого кровь бросилась вниз.

— Ты специально это делаешь, — прошептала она.

— Делаю что?

— Это всё. Подплываешь. Смотришь так. Говоришь таким голосом.

— Каким голосом?

— Вот таким, — она сглотнула. — Низким. Как будто ты уже знаешь, чем всё закончится.

— А ты не знаешь?

Она не ответила. Только смотрела на меня своими невозможными фиолетовыми глазами, и зрачки были такими огромными, что от радужки осталась только тонкая полоска.

Я протянул руку и коснулся её плеча.

Она вздрогнула всем телом. Резко втянула воздух сквозь зубы, будто моё прикосновение обожгло её, хотя моя рука была тёплой от воды. Но не отстранилась. Не оттолкнула. Только уставилась на мою ладонь так, будто видела что-то невозможное.

Её кожа под моими пальцами была прохладной, несмотря на горячую воду вокруг. Гладкой. Усыпанной мурашками, которые побежали от моего прикосновения вниз по руке.

— Когда тебя в последний раз кто-то трогал? — спросил я тихо. — Просто трогал. Не случайно, не чтобы ударить. А просто так.

Она не ответила. Но по тому, как задрожали её губы, я уже знал ответ.

Слишком давно. Слишком, блядь, давно.

Моя ладонь скользнула выше — медленно, давая ей время отдёрнуться. По плечу, по изгибу шеи, по линии челюсти. Я чувствовал, как бьётся её пульс под кожей, быстрый и рваный, как у загнанного зверька.

Она закрыла глаза. Губы приоткрылись, и я услышал её прерывистое дыхание.

— Смотри на меня, — сказал я.

Она открыла глаза, и я увидел в них то, что она пыталась скрыть. Голод. Чистый, незамутнённый голод человека, который слишком долго себе отказывал.

Моя рука опустилась ниже, скользя по её коже так медленно, что она успевала прочувствовать каждый сантиметр. По ключице, где билась сумасшедшая жилка пульса. По груди, где ткань купальника натянулась от её тяжёлого дыхания. По краю выреза, где мокрый материал прилип к телу как вторая кожа.

Она перестала дышать. Я видел это по тому, как замерла её грудь, как окаменели плечи, как вся она превратилась в натянутую струну в ожидании следующего движения.

Мои пальцы нашли тонкую лямку на спине, и я потянул её так медленно, что она успела вздохнуть, выдохнуть и снова забыть, как дышать.

Узел поддался легко, будто только этого и ждал. Будто она завязала его сегодня не для того, чтобы удержать, а для того, чтобы кто-то развязал.

Ткань соскользнула вниз. Я смотрел, как она сползает по мокрой коже, открывая сначала ключицы, потом верхний изгиб груди, потом ещё ниже, и ещё. Серафима не шевелилась, только её дыхание стало чаще, а пальцы вцепились в край бортика.

Она не остановила меня. Не прикрылась, не отвернулась. Просто стояла и позволяла мне смотреть.

Купальник упал в воду и поплыл прочь, но я уже не следил за ним. Я смотрел на неё. На её грудь, тяжёлую и округлую, с бледной кожей, на которой проступали тонкие голубоватые венки. На тёмные соски, напряжённые и твёрдые, хотя вода вокруг была горячей. На то, как она дышит, как поднимается и опускается эта грудь, и как всё её тело просит о прикосновении, даже если губы молчат.

Она была красивой. Не просто красивой, а той особенной красотой, от которой перехватывает горло и хочется одновременно смотреть вечно и взять немедленно. Той красотой, ради которой мужики теряют головы и совершают поступки, о которых потом жалеют. Или не жалеют.

Вода плескалась вокруг нас, тёплая и густая от пара. Свет от масляных ламп превращал её кожу в золото, и в этом мареве она казалась чем-то нереальным. Видением, которое растает, если я моргну или сделаю резкое движение.

Поэтому я двигался медленно.

Мой палец коснулся её ключицы и пошёл вниз. По изгибу груди, по гладкой коже, которая покрылась мурашками от моего прикосновения. Я обвёл сосок, не касаясь его, просто рисуя круги на коже рядом, и она тихо охнула. Звук вырвался из неё сам, она даже не пыталась его сдержать. И он был таким беспомощным, таким откровенно голодным, что у меня потемнело в глазах и кровь ударила вниз.

— Артём… — её голос сорвался на полуслове, и моё имя в её устах прозвучало как молитва.

Я накрыл её грудь ладонью. Полностью, чувствуя, как она заполняет мою руку. Чувствуя, как напрягается сосок под моей ладонью, как колотится её сердце, как вздрагивает всё её тело от этого простого прикосновения.

Она выгнулась мне навстречу, подалась вперёд, вжимаясь грудью в мою руку, и движение было таким откровенным, таким непроизвольным, что я понял: она больше не контролирует своё тело. Три года голода прорвали все плотины. Три года без прикосновений, без тепла, без того, чтобы кто-то смотрел на неё с желанием, а не со страхом.

И сейчас её тело брало своё, и ей было плевать на последствия.

— Последний шанс сказать «нет», — мой голос охрип так, что я сам себя не узнал.

— Заткнись, — прошептала она, и в её голосе было отчаяние, и злость, и мольба одновременно. — Просто заткнись и…

Я поцеловал её, и первое касание было мягким, почти невесомым, просто губы к губам, почти невинно, если бы невинность ещё имела к нам какое-то отношение.

Она замерла подо мной, окаменела, и на долю секунды я подумал, что сейчас она оттолкнёт меня и всё закончится, не успев начаться. Но потом её рот приоткрылся, и я почувствовал её выдох, горячий и рваный, пахнущий отчаянием и чем-то сладким, и она подалась вперёд, навстречу мне, превращая невинное касание в настоящий поцелуй.

Я углубил его, и она ответила так, как отвечает человек, который слишком долго ждал этого момента. Неумело, слишком жадно, слишком торопливо, сталкиваясь со мной зубами и не зная, куда девать язык. Она целовалась так, будто боялась, что всё это исчезнет через секунду, что я отстранюсь и скажу, что пошутил, что это была просто игра, просто способ убить время в горячей воде.

Но это не было игрой, и я собирался ей это доказать.

Её пальцы вцепились в мои плечи с такой силой, что завтра там точно появятся синяки. Ногти впились в кожу, и она притянула меня ближе, прижалась всем телом, и я чувствовал её грудь у себя на груди, чувствовал, как колотится её сердце, чувствовал жар между её ног даже через воду.

Вода вокруг нас сходила с ума. Горячая, потом ледяная, потом снова горячая. Где-то справа с треском начал формироваться лёд, острые кристаллы поползли по поверхности, потом растаяли, потом снова начали расти. Её магия билась в такт с сердцем, в такт с её хриплым дыханием, и ей было на это плевать.

Мне тоже.

Я оторвался от её губ и провёл языком по шее. Она запрокинула голову, открываясь, подставляясь, и звук, который она издала, был похож на всхлип. Или на мольбу. Или на то и другое сразу.

— Артём… — её голос был чужим, незнакомым, хриплым от желания. — Я сейчас… я не могу… я…

Я спустился ниже. Губы нашли её грудь, язык обвёл сосок, и она выгнулась мне навстречу так резко, что вода выплеснулась через край бассейна. Её пальцы вцепились в мои волосы, прижимая мою голову ближе, ещё ближе.

— Да… — выдохнула она. — Да, вот так, пожалуйста…

Я втянул сосок в рот и чуть прикусил.

Она вскрикнула. Не от боли — от чего-то совсем другого. Её бёдра качнулись вперёд, и она обхватила меня ногами, прижимаясь так, что я чувствовал жар её тела даже сквозь воду. Тёрлась об меня, и движения были рваными, неловкими, движениями человека, который не знает, что делать с собственным телом, но не может остановиться.

Моя рука скользнула по её животу, медленно, так медленно, что она успевала прочувствовать каждое движение. По гладкой коже, по напряжённым мышцам, которые подрагивали под моими пальцами, ниже и ниже, к краю купальных трусиков.

Она не остановила меня. Только шире развела ноги и всхлипнула что-то бессвязное, а её рука, которая до этого вцепилась мне в плечо, вдруг скользнула вниз по моей груди, по животу, царапая ногтями кожу, и я почувствовал, как её пальцы нашли меня под водой и сжали с такой силой, что у меня потемнело в глазах.

Я зарычал ей в шею, и она ответила стоном, и её рука начала двигаться, сначала неуверенно, почти робко, а потом быстрее и жёстче, и по тому, как она это делала, я понял, что опыта у неё почти нет, но ей было плевать на опыт, потому что три года голода превратили её в дикое животное, которое хочет только одного.

Вода вокруг нас взорвалась.

Не фигурально. Буквально взорвалась, вздыбилась волной к потолку и обрушилась обратно, и я почувствовал, как температура скакнула с горячей до ледяной и снова до кипятка за какую-то секунду. Острые кристаллы льда выстрелили из поверхности воды как копья, один из них пролетел в сантиметре от моего уха, но мне было абсолютно, полностью, категорически плевать.

Мои пальцы проскользнули под ткань её трусиков.

Она была горячей. Обжигающе, невозможно горячей, мокрой, и совсем не от воды. Она вся текла мне в ладонь, и когда я коснулся её там, она закричала мне в рот и впилась ногтями в мою спину так глубоко, что я почувствовал, как по коже потекло тёплое, но её рука на мне не остановилась, только сжала крепче, и мы оба застонали, и стон этот утонул в поцелуе.

Магия вокруг нас сошла с ума.

Лёд рос из воды острыми сталагмитами, поднимаясь к потолку и тут же рассыпаясь в снежную пыль. Температура скакала с такой скоростью, что пар то сгущался до непроглядной пелены, то исчезал, открывая клубящуюся, бурлящую воду. Где-то справа треснула каменная плитка, не выдержав перепада, и осколки полетели в стороны. Лампы на стенах замигали, хотя в них не было ни капли магии, просто её сила была такой, что реагировало всё вокруг.

— О боже… — её голос сорвался на крик. — Боже, да, не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся…

Я и не собирался.

Я двигал пальцами внутри неё, и она отвечала тем же, её рука на мне ускорялась с каждой секундой, и мы двигались вместе, как два зверя, которые слишком долго сидели в клетках и наконец вырвались на свободу. Она кусала мне плечо, шею, губы, и я чувствовал вкус крови, не зная, её или моей, и мне было всё равно. Она царапала мне спину так, что завтра там будут борозды, и стонала мне в рот, и её бёдра двигались навстречу моей руке с животной, отчаянной жадностью.

Она сжалась вокруг моих пальцев, и я понял, что она на самом краю, в одном движении от того, чтобы сорваться в пропасть. Её рука на мне двигалась всё быстрее, и я тоже был близко, так близко, и мы оба неслись к финишу, и я хотел только одного — пересечь его вместе с ней.

— Артём… — она выдохнула моё имя как молитву, как проклятие, как всё сразу. — Артём, я сейчас… я не могу больше… я…

И в этот момент дверь скрипнула.

— Господин Морн, простите за…

Но было уже поздно. Серафиму накрыло прямо в эту секунду, на чужих глазах, и остановить это было так же невозможно, как остановить лавину. Она закричала, выгнулась дугой, вцепилась в меня так, что ногти прорвали кожу до крови. Её тело забилось в моих руках, сжимаясь вокруг моих пальцев волна за волной, и ей было уже плевать на чужое присутствие, плевать на всё, кроме того, что с ней происходило.

И её магия взорвалась вместе с ней.

Причем, по-настоящему взорвалась. Стена льда выросла из воды за долю секунды, острая, как лезвие, и пронеслась через всю комнату, врезавшись в дверной проём.

Карина успела отпрыгнуть в последний момент, и ледяное копьё прошло в сантиметре от её горла, воткнувшись в косяк с таким звуком, будто кто-то вбил туда топор. Температура рухнула так резко, что вода вокруг нас превратилась в лёд мгновенно, сковав нас по пояс в ледяной ловушке. Потолок покрылся инеем, лампы погасли, и в темноте я видел только её глаза, широко распахнутые, безумные, и слышал её крик, который постепенно затихал до хриплого стона.

А потом всё кончилось.

Серафима обмякла в моих руках, тяжело дыша, дрожа всем телом. Лёд вокруг нас начал таять так же быстро, как появился, и вода снова стала водой, только теперь в ней плавали осколки и куски инея.

Карина стояла в дверях, прижавшись спиной к уцелевшей части косяка. Её грудь тяжело вздымалась, а глаза метались между ледяным копьём у своей шеи и нами двумя в бассейне, будто она не могла решить, что опаснее.

— Ох, — выдавила она наконец.

Я посмотрел на Серафиму. Она уткнулась лицом мне в плечо, её тело всё ещё вздрагивало от отголосков оргазма, и она, кажется, даже не осознавала, что только что чуть не прикончила администраторшу.

Потом я посмотрел вокруг.

Бассейн выглядел так, будто здесь произошла битва магов. Половина плитки на стенах потрескалась и осыпалась. Одна из ламп висела на проводе, другая валялась на полу, раздавленная куском льда размером с мою голову. В дальнем углу торчал ледяной сталагмит высотой в человеческий рост, и я готов был поспорить, что ещё минуту назад его там не было. Потолок покрывал слой инея, с которого капала вода. А деревянная скамья у стены была расколота пополам, причём я даже не заметил, когда это случилось.

— Ну, — сказал я, глядя на всё это великолепие, — по крайней мере, теперь я знаю, что когда мы дойдём до главного, мне придётся арендовать отдельный дом. Желательно подальше от города. И людей. И вообще всего живого.

Серафима подняла голову и посмотрела на меня шальными глазами. Потом проследила за моим взглядом и увидела разрушения.

Её лицо залила такая краска, что я испугался за её давление.

— Я… это… о боже…

— Впечатляюще, — продолжил я как ни в чём не бывало. — Серьёзно. Я знал, что ты сильная, но чтобы настолько… Это был комплимент, если что. Не каждая девушка может превратить общественную баню в филиал ледникового периода одним оргазмом.

— Заткнись, — она ткнула меня кулаком в плечо, но слабо, без силы. — Просто заткнись.

— Простите, что помешала, — подала голос Карина, и в её тоне не было ни грамма раскаяния, только профессиональное любопытство. Она осторожно отлепилась от косяка и осмотрела ледяное копьё, которое торчало в паре сантиметров от того места, где только что была её шея. — Но господин Василий прибыл. Он ожидает вас в отдельной секции и просил передать, что готов вас принять.

Кривой. Точно. Блядь.

Я выбрался из воды одним плавным движением, не торопясь и не прикрываясь. А зачем? Стесняться собственного тела я перестал лет в двадцать, а то, что оно сейчас находилось в состоянии боевой готовности, было не моей виной.

Карина проследила за мной взглядом, и этот взгляд был откровенно оценивающим. Скользнул по плечам, по груди, по животу, задержался там, где задерживаться было на что, и вернулся к моему лицу.

Я взял полотенце со скамьи и начал вытираться. Медленно, обстоятельно, давая обеим женщинам возможность насмотреться.

— Ты мне должна, — сказал я Серафиме, не поворачивая головы.

— Что?

— Ты кончила. Я нет. — Я перекинул полотенце через плечо и наконец посмотрел на неё. — Это нечестно.

Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Её взгляд метнулся вниз, туда, где моё состояние было сложно не заметить, и щёки, которые только-только начали бледнеть, снова вспыхнули алым.

— Я… это не… ты сам…

— Разберёмся. — Я потянулся за штанами и натянул их с невозмутимостью человека, который одевается в собственной спальне. — Но учти, я запомнил. И когда вернусь, мы продолжим. С того места, на котором ты меня бросила.

— Я тебя не бросала! — возмутилась она. — Я просто… это просто…

— Кончила и забыла про меня. Понимаю. Типичная женская история. Получила своё и сразу мужик не нужен.

— Да ты… ты…

Я застегнул рубашку, пригладил мокрые волосы назад и осмотрел комнату. Разрушения впечатляли, и в другой ситуации я бы, наверное, расстроился, но сейчас это казалось скорее забавным.

— Сколько? — спросил я Карину.

— Простите?

— Ремонт. Сколько я должен за этот… — я обвёл рукой ледяной ад вокруг, — … творческий беспорядок?

Карина моргнула, явно не ожидая такого вопроса. Её взгляд скользнул по разбитым плиткам, по расколотой скамье, по ледяному сталагмиту в углу, по копью, торчащему из косяка в паре сантиметров от того места, где только что была её шея.

— Я… мне нужно посчитать…

— Пришли счёт в Академию, на имя Артёма Морна.

Серафима дёрнулась.

— Это я должна…

— Ты мне уже должна кое-что другое, так что сосредоточься на этом, — перебил я, и мой голос стал мягче, интимнее. — А это… считай подарком за незабываемый вечер.

Карина смотрела на меня так, как кошка смотрит на миску сливок, которую ей неожиданно поставили прямо под нос. В её глазах появился тот особый блеск, который я видел у женщин, решивших, что этот мужчина им нужен, и неважно, свободен он или нет.

— Если вам когда-нибудь понадобится место для… продолжения, — произнесла она медленно, — у нас есть отдельные комнаты. Усиленные. Для клиентов с особыми потребностями.

Я усмехнулся.

— Запомню. Но боюсь, даже ваши усиленные комнаты не переживут того, что я планирую.

Серафима издала какой-то сдавленный звук, среднее между возмущением и чем-то совсем другим.

— Ты невыносим, — выдавила она.

— Знаю. Считай это частью моего обаяния.

Я подошёл к двери и остановился на пороге. Обернулся. Она стояла по грудь в воде, прижимая к себе выловленный верх купальника, мокрая, растрёпанная, с припухшими губами и сумасшедшими глазами.

— Мы не закончили, — сказал я. — Ты мне должна. И я всегда собираю долги.

Она молчала, только смотрела на меня, и в её взгляде плескалось столько всего сразу, что я мог бы утонуть, если бы задержался ещё на секунду.

Но у меня были дела.

— И ещё кое-что, — сказал я уже в дверях. — В следующий раз, когда будешь обо мне думать ночью… а ты будешь… постарайся не заморозить соседнюю комнату.

Её лицо вытянулось от возмущения.

— Да как ты… я не буду… да пошёл ты!

Она швырнула в меня верх от купальника, который всё ещё сжимала в руках. Я увернулся, мокрая тряпка пролетела мимо и шлёпнулась на пол у ног Карины.

И только тогда до Серафимы дошло, что она стоит по грудь в воде с голыми сиськами на виду у нас обоих.

Секунду ничего не происходило.

А потом она завизжала так, что, клянусь, где-то в Нижнем городе проснулись все собаки разом. Воздух превратился в лёд, с потолка сорвалась лавина снега, и Карине пришлось отпрыгнуть за дверь, чтобы не оказаться погребённой.

Я захлопнул дверь как раз в тот момент, когда ледяное копьё пробило её насквозь и остановилось в сантиметре от моего носа.

Из-за двери донеслось что-то на языке, которого я не знал, но интонации были универсальными. Меня послали очень далеко и очень надолго.

Я улыбнулся и пошёл к Кривому.

Отличное начало вечера.