Восхождение Морна. Том 3

Глава 11 Редкий дар

Надежда опустилась на табурет так, будто последние часы держалась на чистом упрямстве, а теперь кто-то выдернул из неё стержень. Колени подрагивали, пальцы бесцельно теребили край фартука, и тёмные круги под глазами стали ещё заметнее при тусклом свете лавки.

Несколько секунд она молчала, уставившись куда-то в пол между своими ботинками. Потом провела ладонями по лицу и подняла на меня покрасневшие глаза.

— Тихоновы — семья из Белогорья, — начала она рассказывать. — Это довольно старый род, не из великих, конечно, но с именем и даже какой-никакой историей. Мой отец служил вместе с отцом Марии ещё до моего рождения. Три кампании бок о бок прошли, жизнь друг другу спасали, последний сухарь делили пополам. А потом её родители погибли в приграничном конфликте, Машенька совсем маленькая осталась, и я помогала бабушке с дедушкой её растить.

Надежда потянулась к столу, взяла первую попавшуюся склянку и начала крутить её в пальцах. Бездумно, механически, как человек, который не знает куда деть руки и хватается за что попало. Поставила обратно, подвинула к краю, передвинула назад. Потом взяла пестик из ступки и принялась постукивать им по ладони, тихо, ритмично, в такт каким-то своим мыслям, которые явно были не из приятных.

— Она была маленькой, тихой, болезненной девочкой. Вечно какие-то простуды, лихорадки, то одно, то другое, то третье, без перерыва. Старики с ней носились как с хрустальной вазой — каждый чих был трагедией вселенского масштаба. Я, честно говоря, иногда думала, что она не дотянет до совершеннолетия. Такая хрупкая была, такая прозрачная, что казалось — дунь посильнее, и всё, нету Машеньки.

Она тепло улыбнулась.

— Но она дотянула. И в шестнадцать у неё пробудился дар… поглощения урона.

Надежда замолчала и посмотрела на меня, ожидая реакции.

Я же прикинул в голове, что знаю об этом типе магии. И вышло немного — только скудные обрывки из памяти прежнего владельца этого тела. Что-то про редкий защитный дар, про то, что такие маги на вес золота в любом отряде. Конкретики почти ноль, но общую идею я уловил.

— Поглощение урона, — повторил я. — Это ведь не просто щит, верно? Это что-то посерьёзнее.

— Посерьёзнее — мягко сказано. — Надежда чуть подалась вперёд, и голос стал твёрже, суше. — Она принимает на себя удары, которые предназначены другим. Не отражает, не блокирует, а именно принимает, на себя, в определённом радиусе. Несколько метров точно, может больше, я не знаю точных цифр. И входящий урон при этом гаснет почти полностью. Говорят, до неё доходят жалкие крохи от того, что должно было убить. Удар, от которого обычный человек ляжет и не встанет, для неё обернётся синяком. Заклинание, которое спалит мага дотла, оставит лишь лёгкий ожог.

Живой щит. Поставь такую перед отрядом, и можно вообще не дёргаться: она всё на себя соберёт, а остальные будут стоять и в носу ковырять. За мага с таким даром любой командир удавится голыми руками и без очереди, а кланы друг другу перегрызут глотки.

Я молча кивнул, хотя мог бы добавить кое-что от себя. Когда я столкнулся с Марией в коридоре Академии, моя «Оценка» показала потенциал S, и я тогда решил, что дар просто сбоит. Перепроверил дважды, результат не изменился. Но Надежде об этом знать не обязательно, по крайней мере не сейчас.

— Она могла бы стать одним из самых ценных магов в Империи, — продолжила алхимичка. — Это не преувеличение, нет. Великие Дома поубивали бы друг друга за обладание таким бойцом. Если бы не одна маленькая деталь.

— Какая?

— Дело в том, что Мария… боится боли.

Я помолчал, переваривая. Прокрутил в голове ещё раз, на случай если ослышался, но нет, всё верно.

— Подожди, — я поднял руку. — Ты хочешь сказать, что девочка, чей дар превращает смертельный удар в лёгкий щелбан, боится боли? Это же как бояться утонуть, сидя посреди пустыни.

— А логики тут и нет, Артём, в том-то и дело… — Надежда покачала головой, и я увидел, как напряглись мышцы на её шее. — Это не физический страх, пойми. А психологический. Её тело выдержит что угодно, оно для этого создано, а вот разум, похоже, отказывается верить в подобное.

Она стукнула пестиком по ладони чуть сильнее, чем раньше, и сама этого не заметила.

— Даже те жалкие крохи, которые доходят сквозь дар, вызывают у неё настоящую панику. Не просто дискомфорт и не неприятные ощущения, а полную, тотальную панику с отключением всего тела. Она замирает на месте и не может ни пошевелиться, ни думать, ни даже нормально дышать. Просто стоит и трясётся, пока всё не закончится. А если не проходит быстро, то падает на пол и сворачивается в клубок, как маленький ребёнок.

Надежда замолчала на секунду, и когда заговорила снова, голос стал тише и горше.

— Двадцатилетняя девушка с редчайшим даром лежит на полу и воет от малейшей царапины. Вот такая у нас история.

— Я видела это, когда ей было тринадцать, — Надежда говорила тише, но каждое слово ложилось в воздух тяжело, как камень на дно. — Приехала к ним летом, как обычно. Машенька во дворе играла, мальчишки соседские камнями кидались, ну знаешь, дурацкие детские игры. Один прилетел ей в плечо. Царапина, ерунда полная, даже кожу толком не рассёк, я потом смотрела, там и зелёнки не на что мазать. А она упала на землю, свернулась клубком и завыла. Так, что у меня до сих пор этот звук в ушах стоит. Не плакала, а выла, как будто ей руку оторвали. Минут десять. Я рядом сидела, гладила по голове и ничего не могла сделать.

В лавке было тихо, только котёл булькал в углу да Сизый сопел у порога, и даже он, чудо пернатое, молчал. Видимо, даже у его языка были пределы.

— И никто не пытался это исправить? — спросил я. — За столько лет? Маги разума, целители, хоть кто-нибудь?

— Два года, Артём. Два года непрерывных попыток. — Надежда развернулась ко мне, и в голосе появилась злость. — Старики потратили всё, что было. Продали часть земель, влезли в долги по уши. Только к имперским мозгоправам не обращались. Потому что стоит столичному магу разума увидеть, какой у девочки дар, и всё. Заберут на следующий же день. Оформят как «стратегический ресурс» и будут ломать, пока она или не примет боль, или не свихнётся.

Скорее всего, что-то подобное в итоге и произошло бы. Только с одним уточнением: Машу забрал бы не Император, а один из Великих Домов.

Даже не удивлюсь, если бы её в итоге выдали замуж за кого-нибудь из наследников, чтобы заполучить этот дар в родовую линию. Насколько я успел разобраться в местной политике, Великие Дома тут куда расторопнее людей Императора. И только их вечная грызня между собой позволяла последнему удерживаться на троне.

Тем временем Надежда продолжила:

— Поэтому они искали за границей и нашли мастера контроля боли из Восточных княжеств. Дорогого, с рекомендациями, с клятвами о полной тайне. Привезли его тихо, через третьи руки, заплатили столько, что хватило бы на второе поместье.

Она горько усмехнулась.

— Он провозился с Машенькой три месяца. Без толку, вообще без малейшего сдвига. Старики хотели его отправить обратно, но тот заупрямился. Потребовал оплату за ещё полгода вперёд, а когда дед отказал, пригрозил написать письмо имперским гвардейцам. Мол, в Белогорье прячут девочку с даром стратегического значения, а семья сознательно скрывает её от Короны.

— Шантаж?

— Чистый. Дед заплатил ему втрое больше, чем тот просил, лишь бы убрался и держал рот на замке. Но гарантий никаких не было, сам понимаешь. Полгода старики не спали, ждали, что вот-вот приедут люди в форме и заберут внучку.

Надежда провела ладонью по лицу, будто стирала что-то невидимое.

— Не приехали. Повезло, видимо, или мерзавец решил, что полученных денег хватит и незачем лезть в чужие дела. Но после этого старики решили, что хватит. Никаких больше специалистов, никаких экспериментов, никаких чужих людей, которые будут знать их секрет. Просто спрятать девочку и жить как живётся.

Она помолчала и добавила тише:

— С тех пор прошло четыре года. Машенька так и живёт с этим, а старики так и живут со страхом, что однажды кто-нибудь всё-таки узнает и придёт за ней.

Забавное дело, семьи. Граф Морн узнал, что сын получил слабый дар, и выложил пять тысяч золотых за то, чтобы этого сына убили. Тихоновы узнали, что у внучки дар слишком сильный, и потеряли всё, что имели, лишь бы её не забрали. Одна семья платит, чтобы избавиться от ребёнка, другая платит, чтобы его сохранить. И в обоих случаях виноват дар, который выпал не той стороной монеты.

— Тихоновы любят свою внучку, Артём, — Надежда сказала это просто, без нажима. — По-настоящему любят. Не как инструмент, не как политический капитал. Просто любят, такой, какая она есть. Со всеми её страхами и со всем этим грузом.

— И почему она здесь? — спросил я. — В этой дыре, на краю мира? Если её старики такие любящие, зачем отправили дочь туда, откуда нормальные люди бегут?

Надежда тяжело вздохнула.

— Потому что магию нельзя просто запереть и забыть. Пробуждённое ядро требует выхода, Артём, как огонь требует воздуха. Если не учиться им управлять, если не давать силе хоть какое-то русло, она начинает есть тебя изнутри. Так что Машеньке нужна была Академия, хоть какая-нибудь, хоть самая захудалая. Без обучения она бы просто не выжила.

— Но не столичная.

— Господи, нет. В столичной Академии при поступлении определяют дар. И как только они увидели бы Поглощение урона, — Надежда щёлкнула пальцами, — то уже к вечеру о ней знал бы каждый Великий Дом в столице, а к утру на пороге стояла бы очередь из людей, которые очень вежливо и очень настойчиво объясняли бы семье Тихоновых, что девочка с таким даром не может пропадать в провинции.

— И её старики выбрали Сечь.

— Именно. Только тут возникла ещё одна проблема. Машенька свой дар толком использовать не может, ты уже понял почему. А при поступлении в любую Академию, даже в такую дыру как наша, нужно пройти вступительное испытание. Продемонстрировать дар, показать хоть какой-то контроль. Она бы завалила экзамен в первые пять минут.

— И как тогда она поступила?

— Деду пришлось лично приехать, чтобы решить проблему. Он нашёл директора, закрылся с ним в кабинете на два часа, а когда вышел, Машенька уже числилась зачисленной с пометкой «дар слабый, развитие минимальное, принята на основании рекомендации рода». Понятия не имею сколько это стоило, но дед после той поездки продал последнее из родовых драгоценностей.

— Да здравствует коррупция, — хмыкнул я. — Единственный институт в Империи, который работает стабильно и без перебоев.

Надежда фыркнула, но улыбка получилась кривая и невесёлая.

— Можешь смеяться, но если бы не эта коррупция, Машенька сейчас либо была бы мертва, либо прислуживала бы какому-нибудь Великому Дому. Так что да, слава богу за продажных чиновников. Хоть раз от них была польза.

Она помолчала и добавила тихо:

— Ей тут вообще никому дела нет, если честно. Она как мебель — все знают, что стоит в углу, и все обходят стороной. Кроме меня. Я тут единственная, кому не наплевать, жива она или нет.

— Зелья, — сказал я. — Ты сказала, что она должна была прийти за ними. Что за зелья? Какое-нибудь снотворное, успокоительное?

— Нет, не успокоительное. Точнее, не совсем. — Надежда покачала головой. — Дело в том, что у Поглощения есть побочный эффект, о котором практически никто не знает. Обычно маги свой дар используют, и проблемы не возникает, но Машенька не может, ты уже понял почему. А если дар поглощения простаивает, если ему нечего поглощать, то внутри владельца начинает копиться энергия. Как вода за плотиной. Она давит… давит… давит… и когда её накапливается слишком много — бьёт изнутри. Боль, тошнота, головокружения, судороги. Как будто тебя избивают, только бьёшь ты сама себя, собственным даром, который не понимает, почему его не кормят.

— И твои могут сбросить это давление?

— На время. Они снимают напряжение, дают ей нормально спать, нормально есть, нормально ходить и не скручиваться в клубок посреди улицы. Но это не лечение, Артём, это костыль. Единственное настоящее лекарство — использовать дар по назначению. Поглощать урон, давать ему работу. А она не может, потому что боится. И получается замкнутый круг, за которым я наблюдаю и не могу его разорвать: боится использовать дар, дар копит энергию, энергия причиняет боль, от боли она боится ещё сильнее.

— Подожди. Она живёт в Академии, в Верхнем городе. Зачем ей вообще спускаться сюда? Ты что, не можешь сама отнести?

— Так я и ношу! — Надежда вцепилась пальцами в край прилавка. — Каждые три дня, как по часам, сама поднимаюсь в Академию и отдаю ей из рук в руки.

Она тяжело выдохнула и провела ладонью по лицу.

— До меня зелья варил местный травник, но его работа была… грубая, скажем так. Держала, но еле-еле. Когда я приехала в Сечь два месяца назад, то первым делом взяла её рецептуру на себя. Подобрала нормальный состав, наладила график. Она ни разу за это время не спускалась в Нижний город, ей и не нужно было.

Надежда уставилась в столешницу.

— Но вчера я забыла. Увлеклась зельями для твоей партии, сидела до ночи над котлом, голова была забита пропорциями и сроками, и просто забыла. Спохватилась только к ночи, побежала наверх, а её уже нет. Ни в комнате, ни в библиотеке, нигде. Видимо, когда боль стала невыносимой и никто не пришёл, она решила спуститься сама. Ночью. Совсем одна…

Да уж… интересная получается история. Девочка с потенциалом S сидит в Академии на краю мира, жрёт зелья, блокирующие собственный дар, и боится малейшего чиха. Было бы смешно, если бы не было так тупо.

Хотя нет, не тупо, а скорее очень знакомо.

Был у меня когда-то ученик, Лёшка Сурин. Восемнадцать лет, метр семьдесят, шестьдесят кило весом. Быстрый, как плевок, удар правой такой, что мужики вдвое тяжелее падали и забывали, как их зовут. Я за двадцать лет тренерства видел тысячи бойцов, и этот был из тех, на кого смотришь и думаешь: ну вот он, наконец-то, тот самый.

А потом Лёшка зацепился на улице с каким-то бугаём, который оказался бывшим боксёром-тяжеловесом. Сто с лишним кило, кулак размером с Лёшкину голову. Ему хватило одного удара.

Лёшка очнулся в больнице через двое суток и с тех пор не мог драться. Физически мог, голова понимала, руки помнили, но стоило кому-то замахнуться ему в лицо, он зажмуривался, втягивал голову в плечи и превращался в мешок для битья. Тело просто-напросто отключалось.

Все говорили: списывай, сломанный товар, верни родителям. А я смотрел на этого пацана и видел не сломанного бойца, а запертого. Всё на месте, всё работает, просто замок заклинило.

Полгода с ним возился. Не орал, не заставлял стоять под ударами, не ломал через колено, как это любят делать кретины, которые путают тренировку с пыткой, а начал с малого. Сначала мягкие мячики в лицо, чтобы привык к движению перед глазами и понял, что мир не заканчивается. Потом подушки. Потом лёгкие, почти игровые шлепки открытой ладонью. Каждый раз чуть сильнее, чуть быстрее, но ровно настолько, чтобы он успел почувствовать «я справился» прежде чем испугаться.

К седьмому месяцу Лёшка стоял в спарринге как вкопанный и не моргал. Через два года взял национальный чемпионат. Через три стал чемпионом мира в своём весе и удерживал пояс четыре года подряд, пока не ушёл непобеждённым.

Сломанный товар… ну-ну…

— Артём? — Надежда смотрела на меня настороженно. — Ты о чём думаешь? У тебя лицо такое… нехорошее.

— Есть такое, — я моргнул, отгоняя Лёшкину физиономию обратно в прошлую жизнь. — Думаю о том, что с Марией всё нормально. Реально нормально. Она жива, здорова и дрыхнет в самом безопасном месте в Сечи.

— Безопасном? — Надежда посмотрела на меня так, будто я сообщил, что солнце восходит на западе. — Ты сказал, что она спит на медведе, среди пьяных бандитов! У тебя очень странное понимание выражения «безопасное место».

— Среди пьяных бандитов, которые к ней на пушечный выстрел не подойдут. Потому что между ними и Марией лежит медведь. Настоящий, живой, бурый, размером с небольшой сарай. Когда Кривой попробовал просто подойти поближе, зверюга рыкнул так, что он чуть в штаны не наложил.

Некоторое время Надежда молча переваривала информацию.

— Но как… — она сглотнула. — Артём, эта девочка обходит стороной кошек. Кошек! Если кошка шипит, Мария перейдёт на другую сторону улицы. А ты мне говоришь — медведь?

— Медведь, — подтвердил я. — И она на нём спит. Свернулась калачиком, положила голову на живот и улыбается во сне. А медведь лежит и терпит. И, по-моему, он сам в шоке не меньше нашего.

— Это невозможно.

— Согласен. Но это факт. А вот как это стало фактом — отдельный вопрос, потому что я, как ты помнишь, ни черта не о вчерашней ночи не помню.

Я повернулся к Мареку.

Он стоял у стены, прямой и собранный, как всегда. Бледный, с зеленоватым оттенком, который бывает у людей, когда организм ведёт тихую войну с последствиями вчерашнего, и организм проигрывает. Но осанка — как на параде. Руки по швам, подбородок поднят. Даже с похмелья, даже после бессонной ночи, даже если бы ему прямо сейчас оторвали ногу, этот человек стоял бы ровно и докладывал обстановку, не повысив голоса.

— Капитан, — сказал я. — Ты пил меньше всех. У тебя память работает. А у меня вместо памяти — чёрная дыра размером с Мёртвые земли. Так что давай по порядку, с самого начала. Не торопись, не пропускай. Мне сейчас каждая деталь на вес золота.

Марек откашлялся и выпрямился ещё сильнее.

— Начну по порядку, наследник. Когда вы ушли на встречу с Кривым, я остался у Надежды. Ждал час, другой, третий… Встреча явно затягивалась, и у меня появились некоторые основания для беспокойства. Поэтому я отправил Сизого в бани — проверить обстановку, убедиться, что вы живы, и сразу вернуться с докладом.

— Типа разведка, — вставил Сизый с гордостью.

— Типа разведка, — согласился Марек без тени энтузиазма. — Задача была простая. Добежать до бань, заглянуть, доложить обстановку. Десять минут туда, минута на месте, десять обратно. Полчаса с запасом. Но он не вернулся ни через полчаса, ни через час, ни через два.

— Ну а чё такого-то? — Сизый нахохлился и переступил с лапы на лапу. — Прибегаю, нахожу братана. Сидит с Кривым, бухают, все живые, никто никого не режет, обстановка чисто нормальная. Я уже хотел назад рвануть, вот прямо развернулся, собрался. А тут они встают, все разом. Кривой такой — пошли, братва, тут рядом местечко есть, посидим по-людски. И братан с ним, и мужики его. Ну и я за ними потопал. Думаю — пригляжу по дороге, а как тормознут, сразу назад.

— И?

— И они не тормозили! — Сизый развёл крыльями. — Шли и шли, и шли, и по дороге ещё бутылку откуда-то надыбали, и на ходу прикладывались, и ржали, и братан начал тему гнать про свою типа прошлую жизнь — как он там учеников тренировал, турниры какие-то, мол, был великим мастером, всех в капусту рубил. Врал, конечно, красиво врал, с душой, но Кривой купился на раз — аж за живот держался, чуть не сдох от смеха. И мне… ну… стало интересно. Думаю — ещё пять минут послушаю и побегу. А потом ещё пять. А потом ещё. А потом как-то забил, что вообще куда-то должен был бежать.

— Забыл, — повторил Марек.

— Ну забыл, да! Забыл! Виноват, каюсь, косяк! Но ты бы слышал, как братан задвигал — там реально угарно было! Про то, как его типа ученик на турнире перепутал противника с судьёй и уложил обоих! Кривой чуть не подавился! А потом ещё историю загнал, про какого-то деда, который на спор…

Твою же мать…

Это я про Кольку Рыжова рассказывал. Точнее про его приключения в двенадцатом году на чемпионате области. А «дед на спор» — Михалыч, семьдесят два года, третий дан по дзюдо, который уложил двух вышибал в ресторане одними подсечками.

Пьяный Артём не просто натворил дел — он чуть не спалился. Сидел в кабаке и травил байки из прошлой жизни перед людьми, которые понятия не имели, что такое дзюдо, чемпионат и ресторанные вышибалы. Хорошо, если списали на пьяный бред. А если кто-то запомнил?

Надо будет отловить Сизого наедине и вбить ему в башку: всё, что «братан задвигал» в кабаке — это шутки. Пьяные фантазии, не более. Никаких учеников, никаких турниров, никаких дедов. И если кто-нибудь когда-нибудь спросит — именно так и отвечать.

Я хотел сказать ему это прямо сейчас, а заодно добавить, что из-за его забывчивости Марек полночи не знал, где я, но не успел.

Мутное стекло лопнуло внутрь, и бутылка влетела в лавку. Обычная глиняная бутылка, горлышко замотано тряпкой, и тряпка горела.

Она ударилась о стену за прилавком и лопнула. Маслянистая жидкость плеснула во все стороны, и воздух вспыхнул, будто кто-то чиркнул исполинской спичкой. Жар ударил в лицо — горячий, густой, вонючий. Это была не обычная горючка. Алхимический состав. Он горел синевато-оранжевым пламенем, жадным и злым, и моментально впился в деревянные полки.

— К выходу! — заорал я, и тело сработало раньше головы.

Вторая бутылка влетела следом.

Она угодила прямо в стеллаж с готовыми зельями.

Я услышал, как лопается стекло склянок — тонкий хрустальный звон, один за другим, будто кто-то разбивал ёлочные игрушки. А потом зелья встретились с огнём.

Первая склянка рванула так, что меня качнуло ударной волной. Зелёная вспышка, едкий дым, и кусок стеллажа вылетел из стены, разбрасывая горящие обломки. Вторая рванула тише, но из неё повалил густой жёлтый пар, от которого перехватило горло и защипало глаза.

Третья бутылка пробила второе окно.

Лавка превращалась в ад. Огонь пожирал полки, зелья взрывались одно за другим, и каждый взрыв выбрасывал новую порцию ядовитой дряни. Дым стелился по полу, густой и тяжёлый. Дышать было нечем.

— Надежда! — я нырнул под прилавок, выдернул её с табурета и толкнул к двери. — На выход! Быстро!

Марек был уже на ногах. Он рванул к Надежде, схватил её за плечи и развернул к двери.

В этот момент ещё несколько склянок на полке рванули, выплюнув струю кипящей зелёной дряни. Горящие капли полетели Надежде в лицо, и я видел, как она зажмурилась, как дёрнулась назад, как открыла рот для крика.

Но Марек уже был между ней и огнём. Широкая спина приняла на себя всё — жар, осколки, горящую жидкость, которая расплескалась по его рубашке и тут же прожгла ткань насквозь. Рубашка задымилась, запахло палёным мясом, и я увидел, как на его лопатке вздувается кожа. Он стиснул зубы так, что на скулах проступили желваки, но не остановился, не сбавил шаг. Обхватил Надежду обеими руками и потащил к двери, загораживая от огня.

Я схватил Сизого за крыло — птица орала что-то нечленораздельное, хлопая глазами в дыму — и рванулся следом. По ногам лизнуло жаром: разлитая горючка добралась до пола и теперь расползалась по доскам, отрезая путь к двери.

Марек выбил дверь плечом. Петли лопнули с хрустом, створка вылетела наружу и грохнулась на мостовую.

Дым и жар остались за спиной, а впереди был воздух — нормальный, чистый, от которого защипало в лёгких и заслезились глаза.

Надежда стояла на коленях и кашляла так, что не могла вдохнуть, хваталась за горло обеими руками. Волосы прилипли к лицу, по щекам текли чёрные дорожки от копоти и слёз. Я присел рядом, положил ладонь ей на спину и сказал ровно:

— Дыши. Медленно. Через нос. Не торопись.

Она кивнула и попыталась. Не сразу, но всё-таки получилось.

Марек стоял рядом и держался на одном упрямстве: левая половина рубашки набухла тёмным и прикипела к коже, рука висела плетью, с пальцев капало на землю.

— Терпимо, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, хотя никто не спрашивал. — Терпимо, наследник.

Не терпимо, и мы оба это знали. Ожог на полспины, рука не слушается, кровь не останавливается. Ему нужен лекарь, и нужен скоро, но не сейчас, потому что я поднял глаза и увидел то, что ждало нас на улице.

Человек двенадцать, может больше. Они стояли полукругом, перекрывая улицу в обе стороны, и это был не сброд, а строй — с расстановкой, с дистанцией, с руками на рукоятях оружия. Стояли спокойно, не суетились, ждали, как люди, которые знали заранее, откуда мы выбежим и когда.

Я встал, отряхнул колени и развернул плечи. Пусть видят, что меня подобным представлением не напугать.

Двое из них расступились, и из-за их спин выволокли человека и бросили на землю перед нами.

Соловей. Левый глаз заплыл полностью, кровь запеклась коркой от виска до подбородка, нос сломан и сдвинут вбок, губа рассечена до зубов, а на скуле темнела вмятина от чего-то тяжёлого и тупого. Одежда порвана и побурела от крови. Его били долго, умело и со знанием дела, не чтобы убить, а чтобы было что показать.

Он попытался подняться, упёрся ладонями в камни, но руки разъехались. Попробовал снова, сплюнул кровь на мостовую и всё-таки поднял голову. Здоровый глаз нашёл меня.

— Простите, господин.

Соловей… да твою же мать…

………………

Друзья, короткое объявление.

Знаете, как бывает. Пишешь себе ветку, всё идёт красиво, персонажи слушаются, сюжет катится как по маслу. А потом перечитываешь и понимаешь, что одна из веток ведёт себя как Сизый в бане. Лезет не туда, орёт не то и вообще застряла задницей в стене.

Так вот, сегодня мы эту ветку вытаскиваем из стены, отряхиваем и приводим в божеский вид. Капитальная правка, полная переборка, чтобы дальше всё работало как надо и вы получили именно тот кайф, который заслуживаете.

Поэтому бонусную главу переносим на завтра. Не потому что лень, а потому что мы уважаем ваше время и не хотим кормить вас сырым продуктом. Зато потом пойдём ударными темпами, так что вы не успеете дочитать одну главу, а следующая уже будет ждать.

И да, будет жарко. 🔥