Восхождение Морна. Том 3

Глава 14 Коза раздора

Я напрягся, и мозг автоматически переключился в режим, который я называл «предбоевым». Если сейчас всё пойдёт не так, если Щербатый решит, что проще меня прикончить, чем договариваться, у меня должен быть план. Время чуть замедлилось, детали стали чётче, а в голове сама собой начала выстраиваться последовательность действий.

Сперва надо будет бросить единственную склянку со взрывным зельем в камин. Пока огонь будет жрать ковёр и перекидываться на мебель, перевернуть кресло и использовать как щит от первой волны паники.

Ближний маг стоит слева, в трёх шагах. Печать тусклая, руки расслаблены, атаки он не ждёт. Удар в горло, забрать его клинок, развернуться ко второму. Тот опаснее, печать ярче, держится собраннее. Но он наверняка отвлечётся на огонь, так что секунда, может полторы, чтобы его убрать, у меня будет.

Дверь за спиной, дальше коридор и лестница. В общем зале человек пятнадцать, но там столы, колонны, стулья. Есть где маневрировать, есть чем швырнуть в лицо. Окно на первом этаже выходит в переулок, я заметил по дороге сюда.

Не идеальный план. Шансов выбраться живым процентов тридцать, может сорок, если повезёт с паникой. Но это не ноль, а значит есть с чем работать.

Пальцы на склянке чуть расслабились, ровно настолько, чтобы бросок получился точным. Вес тела сместился на переднюю ногу, мышцы подобрались для рывка. Ещё секунда, один короткий жест со стороны Щербатого, и эта комната превратится в очень неуютное место.

Но он не махнул.

Рука застыла в воздухе ладонью к своим бойцам. Универсальный жест, понятный на любом языке и в любой стране: стоять, не дёргаться, босс хочет сначала поговорить. Разумный подход. Мёртвые, как известно, переговорщики никудышные, а информация стоит дороже трупов.

— Все вон, — сказал он негромко.

Его люди переглянулись. Тот маг, что слева, с тускло мерцающей печатью на предплечье, открыл рот и набрал воздуха для возражения. Наверняка хотел сказать что-то умное про безопасность босса и про то, что оставлять его наедине с психом в обвязке из склянок с взрывным зельем не самая блестящая идея. И был бы абсолютно прав, между прочим.

— Я сказал вон!

Голос не изменился. Та же громкость, та же интонация, никакого рыка и металла. Но маг заткнулся на полуслове и попятился к двери так резко, будто его дёрнули за невидимый поводок. Остальные потянулись следом, молча и без суеты. Послушные. Когда босс говорит таким тоном, умные люди не задают вопросов. А дураки в этом бизнесе долго не живут.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

В комнате стало просторнее и как-то уютнее одновременно. Камин потрескивал поленьями, отбрасывая на стены пляшущие тени. За окном шумела улица, приглушённо и далеко, будто в другом мире. А между нами повисла тишина, густая и выжидающая.

Я просканировал Щербатого даром, и цифры услужливо выстроились перед глазами.

Страх держался на тридцати пяти процентах. Многовато для человека, который только что выгнал восьмерых вооружённых бойцов и остался один на один с ходячей бомбой. Либо он умнее, чем кажется, либо знает что-то, чего не знаю я. Расчёт занимал сорок процентов и рос с каждой секундой. Он прикидывал варианты, просчитывал ходы, искал выгоду. И двадцать пять процентов приходилось на любопытство, что было совсем уж странно.

Любопытство. Когда тебе в лицо тычут алхимическим огнём, обычно испытываешь что угодно, кроме любопытства. Разве что ты знаешь что-то, что меняет расклад.

— Сядь, — Щербатый кивнул на кресло напротив. — И убери уже эту хрень. Никто тебя не тронет.

— С ними мне как-то спокойнее, так что пока не уберу.

— Как хочешь.

Он пожал плечами с такой небрежностью, будто мы обсуждали, какое вино заказать к ужину. Откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе и уставился на меня с выражением человека, у которого есть козырь в рукаве и который очень хочет его разыграть.

Ладно. Посмотрим на твой козырь.

— Но если ты думаешь, — продолжил он, — что я буду вести серьёзный разговор с человеком, который в любой момент может поджарить нас обоих, то сильно ошибаешься. Так дела не делаются. Не в этом городе и уж точно не со мной.

— А как они делаются?

— Сначала ты мне кое-что объяснишь. Потом я тебе кое-что объясню. А потом мы вместе решим, стоит ли нам убивать друг друга или можно разойтись по-хорошему.

Он чуть подался вперёд, и в его глазах мелькнул тот самый азарт, который я заметил раньше. Азарт игрока, который думает, что видит чужие карты.

— Тебя устраивает такой расклад?

Я помедлил, разглядывая его лицо. Морщины, въевшаяся в кожу усталость, шрам на подбородке и эти маленькие цепкие глазки, которые явно видели больше, чем хотели бы помнить. Такие люди не задают вопросов просто так. У него определённо что-то есть. Какая-то информация, которую он считает козырным тузом.

— Допустим, — сказал я и опустился в кресло, положив склянку на колено. — Излагай.

Щербатый несколько секунд разглядывал меня молча, будто прикидывал, с какого конца начать. Потом хмыкнул, и в этом звуке было что-то похожее на мрачное удовлетворение.

— Знаешь, Морн, я на этом свете сорок три года. Двадцать пять из них занимаюсь такими делами, о которых в приличном обществе вслух не говорят. Повидал всякое. Наёмников, которые резали друг друга за горсть меди и даже не морщились. Ходоков, которые возвращались из Мёртвых земель с такими глазами, что их собственные матери крестились и пятились к двери. Аристократов, которые искренне верили, что громкая фамилия и древний герб защитят от ножа под рёбра.

Он сделал паузу и скривился, будто вспомнил что-то неприятное.

— Не защитили, если тебе интересно.

— Приму к сведению.

— Так вот, к чему я веду. — Он откинулся в кресле и сложил руки на груди. — За все эти годы я научился видеть, когда меня пытаются нагреть. Нюх на это дело, понимаешь? Чуйка. Шестое чувство, если хочешь красиво. Когда человек врёт, от него как будто пахнет по-другому. И вот эта история с твоей ссылкой…

Он потянул носом воздух и поморщился.

— … воняет так, что у меня аж глаза слезятся.

А вот теперь стало по-настоящему интересно. Я чуть подался вперёд, не скрывая любопытства. Пусть думает, что зацепил моё внимание. В конце концов, он и правда зацепил.

— Продолжай…

— Родион Морн.

Щербатый произнёс это имя медленно, почти по слогам, и в его голосе прозвучало что-то похожее на мрачное уважение. Так говорят о лесных пожарах, чумных поветриях и особо злобных тварях из глубины Мёртвых земель. О вещах, которые нельзя контролировать, можно только пережить.

— Глава одного из двенадцати Великих Домов. Человек, который строит карьеры одним словом и ломает их одним взглядом. Человек, от которого половина имперского двора шарахается, а вторая половина мечтает попасть к нему в милость. — Щербатый хмыкнул. — Я навёл справки, когда ты появился в городе. Нормальная практика, ничего личного. Хочешь выжить в моём бизнесе, должен знать, кто есть кто.

Он побарабанил пальцами по подлокотнику.

— И знаешь, что мне рассказали о твоём отце? Что он ничего не делает просто так. Вообще ничего. Даже когда чихает, говорят, это часть какого-то плана. Что за каждым его шагом стоит расчёт на десять ходов вперёд. И что он никогда, слышишь меня, никогда не разбрасывается ценными активами. А старший сын и наследник, уж извини, это чертовски ценный актив.

Он помолчал, давая словам повиснуть в воздухе.

— А теперь объясни мне, Морн. Объясни как дураку, потому что я, видимо, чего-то не понимаю в этой жизни. Как получилось, что такой человек, такой расчётливый, такой хладнокровный, вдруг взял и сослал своего сына на край мира? В дыру, из которой нормальные люди мечтают выбраться? Да ещё и под насмешки всего Императорского двора?

Он подался вперёд, упираясь локтями в колени, и его маленькие глазки впились в моё лицо.

— Из-за какого-то скандала на церемонии? Из-за слабого дара? Серьёзно?

Пауза.

— Я. Не. Верю.

Цифры в моей голове дрогнули. Расчёт вырос до сорока пяти процентов, страх чуть снизился. Щербатый был уверен в своих выводах. Уверен настолько, что готов был озвучить их человеку, который сидел напротив с бомбой на коленях.

— И во что же ты веришь? — спросил я.

— В то, что ты здесь не случайно. — Он откинулся назад и усмехнулся, довольный собой как кот, добравшийся до сметаны. — В то, что твоя ссылка — это спектакль для дураков. Красивая легенда, чтобы никто не задавал лишних вопросов. А на самом деле папочка отправил тебя сюда с конкретной целью.

Внутри у меня что-то шевельнулось. Что-то подозрительно похожее на смех, который я едва успел задавить на подходе к горлу.

Спектакль. Он реально думает, что моя ссылка — это спектакль. Что отец, который при всём дворе отрёкся от меня как от позора семьи, на самом деле любящий папочка с хитрым планом. Что за всем этим унижением стоит какой-то высший замысел, а не банальное желание избавиться от неудобного сына.

Господи боже. Ну и параноик.

— Продолжай, — сказал я, старательно сохраняя невозмутимое выражение лица.

Щербатый кивнул, явно польщённый моим вниманием.

— Почти три сотни лет, Морн. Три сотни лет Великие Дома соблюдали договор. Никто не лезет к Мёртвым землям. Никто не ставит своих людей в Сечи. Никто не пытается прибрать к рукам то, что добывают ходоки. Это было священное правило, понимаешь? Нерушимое. Потому что все знали: стоит одному нарушить, и начнётся такая грызня, что мало не покажется никому.

Он встал и подошёл к окну, заложив руки за спину. За стеклом виднелась улица, люди, повозки. Обычная жизнь обычного города, который понятия не имел, какие страсти кипят в этой комнате.

— И вот появляешься ты. Сын главы Морнов. Наследник. Маг с пробуждённым даром. Приезжаешь в Сечь якобы в ссылку, якобы в опалу. И в первую же неделю умудряешься побрататься с одним из влиятельнейших людей нашего поселения.

Он обернулся и посмотрел на меня через плечо.

— С человеком, который контролирует половину ходоков в городе. Который знает каждую тропу в Мёртвых землях и каждую крысу в Нижнем городе. Совпадение? Не думаю.

Я промолчал. Что тут скажешь? Что мы побратались по пьяни? Что я вообще не помню, как это произошло? Что единственное, что я помню о той ночи, — это смутное ощущение, что было весело?

— А потом, — Щербатый вернулся к своему креслу и сел, — прошлой ночью случилось кое-что ещё. Кое-что, что окончательно убедило меня в правильности моих суждений.

Он замолчал, явно наслаждаясь драматической паузой. Я мысленно закатил глаза. Театрал хренов. Давай уже, выкладывай свой козырь, у меня голова до сих пор раскалывается после вчерашнего.

— Мои люди везли через город груз, — сказал он наконец. — Очень ценный груз. Который я готовил полгода. В который вложил целое состояние.

— Какой груз?

— Козу.

Я моргнул.

— Козу, — повторил я, чтобы убедиться, что не ослышался.

— Козу, — подтвердил Щербатый абсолютно серьёзным тоном. — Племенную. Из горных княжеств. От заводчика, который продаёт скот только избранным клиентам и только по личной рекомендации. Ждать в очереди нужно годами, а потом ещё торговаться месяцами, потому что этот старый хрыч ценит своих животных больше, чем иные матери ценят детей.

Он говорил это всё с таким серьёзным лицом, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не заржать в голос.

— Шерсть как шёлк, — продолжал Щербатый с благоговением. — Молоко целебное, лечит половину болезней, которые лекари даже назвать не могут. Родословная длиннее, чем у половины аристократов в столице. И характер, говорят, ангельский, что для коз вообще редкость.

Коза. Он говорит о козе с таким выражением лица, будто речь идёт о государственной тайне или секретном оружии. Мне пришлось прикусить щёку изнутри, сильно, до боли, потому что иначе бы я просто не выдержал и заржал.

— И знаешь, во сколько мне обошлось это сокровище? — Щербатый выдержал паузу. — Тысяча золотых, Морн.

Желание смеяться пропало мгновенно. Тысяча золотых за козу? Я был уверен, что ослышался. Сизый обошёлся мне в пять, а он всё-таки боевая химера, да ещё и разговаривать умеет.

— Тысяча, — повторил Щербатый, видимо приняв моё молчание за недоверие. — Сама коза, доставка, охрана, взятки на каждой таможне от гор до Сечи. Я вложил в эту скотину больше денег, чем иные люди зарабатывают за всю жизнь. И знаешь почему?

— Просвети.

— Потому что эта коза предназначалась для Северцева.

Имя показалось смутно знакомым. Кажется, отец упоминал его пару раз за ужином, но я тогда не особо вслушивался в разговоры о политике. Что-то связанное с Мёртвыми землями, какой-то важный чиновник. Судя по тому, как Щербатый произнёс это имя, явно не последний человек в Империи.

— Если ты не в курсе, он является тайным советником при дворе, — пояснил Щербатый. — Курирует торговлю с приграничными территориями. Включая Сечь, если ты понимаешь, о чём я. От него зависят пошлины, лицензии, разрешения на вывоз товаров из Мёртвых земель. Хочешь работать по-крупному, тебе нужен Северцев. А Северцев, как выяснилось…

Он скривился.

— … страстный любитель породистого скота. Держит поместье за городом, где разводит коз, овец, каких-то альпак. Слышал о таких?

— Смутно.

— Мохнатые твари издалека, плюются и воняют. Но Северцев их обожает. Вообще, он обожает всё, что блеет, мекает и жрёт траву. Помешанный на этом деле, понимаешь? И единственный способ попасть к нему на аудиенцию без года ожидания в приёмной — это подарить что-нибудь редкое для его коллекции.

Щербатый тяжело вздохнул.

— Полгода я искал подходящий экземпляр. Полгода переговоров с этим чокнутым заводчиком. Полгода взяток, подмазок и ожидания. И когда коза наконец здесь, когда до отправки в столицу остаётся три дня…

Он замолчал и посмотрел на меня так, будто я лично приехал и плюнул ему в душу.

— … посреди ночи на мой конвой нападает банда пьяных ублюдков. Кладёт шестерых охранников, забирает козу и исчезает в темноте.

Внутри у меня всё похолодело.

Коза. Та самая коза, которая жевала полотенца в банях. Та самая коза, происхождение которой мы с Кривым так и не смогли вспомнить.

— И знаешь, кто возглавлял эту банду? — голос Щербатого стал тихим и каким-то ласковым, как у человека, который наконец добрался до главного. — Знаешь, кто орал на всю улицу, что он великий воин и что коза принадлежит ему по праву победителя?

Я молчал, так как ответ был очевиден.

— Ты, Морн. Ты и твои дружки из ватаги Кривого.

Так вот откуда записка с угрозами. Вот почему «вечером ты за всё ответишь». Вот почему двенадцать человек с оружием пришли меня забирать.

Не потому что я кому-то насолил. Не потому что оскорбил чью-то честь. Не потому что влез в чужой бизнес.

А потому что мы украли козу.

Грёбаную племенную козу за тысячу золотых, которая предназначалась для взятки столичному чиновнику.

Пьяный Артём, какого хрена⁈

Какая логика вела тебя, когда ты решил, что нападение на конвой местного криминального авторитета — это отличное завершение вечера? Какой голос в твоей проспиртованной голове сказал: «Знаешь что? Давай-ка украдём эту козу! Будет весело!»?

И главное, я даже не мог его об этом спросить, так как пьяный Артём утонул в алкогольном тумане и возвращаться с ответами явно не собирался.

— Ну и как мне это понимать? — Щербатый наклонился вперёд, упираясь локтями в колени. — Как случайность? Как пьяную шалость? Сын главы Великого Дома напился и от нечего делать украл мою козу? Мою козу, в которую я вложил целое состояние? Козу, от которой зависели переговоры с одним из самых влиятельных людей в империи?

Он покачал головой.

— Не смеши меня.

— И как же ты это понимаешь? — спросил я ровным голосом, хотя внутри всё ещё штормило от осознания масштабов катастрофы.

— Как послание.

Щербатый встал и начал расхаживать по комнате, заложив руки за спину.

— Морны решили, что столетний договор больше не для них. Решили, что хватит делиться, хватит соблюдать правила, пора прибирать Сечь к рукам. И отправили тебя как первую ласточку. Под прикрытием ссылки, чтобы никто не догадался. А братание с Кривым, нападение на мой конвой, эта демонстративная кража — всё это способ показать, что в городе появились новые хозяева. Способ сказать: мы можем взять всё, что захотим, когда захотим и у кого захотим.

Он остановился и посмотрел на меня с мрачным торжеством человека, который разгадал сложнейшую головоломку.

— Я прав?

Мгновение. Одно короткое мгновение на то, чтобы принять решение.

Я мог сказать правду. Мог объяснить, что никакого заговора нет, что ссылка настоящая, а коза — результат пьяного помутнения рассудка. Мог посмеяться над всей этой конспирологией и предложить разойтись миром.

А мог промолчать и позволить параноику самому додумать то, что ему хочется.

Я выбрал второе.

— Допустим, — сказал я и откинулся в кресле, закинув ногу на ногу. Склянку положил на колено, придерживая двумя пальцами, небрежно, будто это была кружка с пивом, а не штука, способная превратить комнату в филиал преисподней. — Допустим, ты прав. И что дальше?

Щербатый прищурился. Я видел, как в его голове идёт мыслительный процесс, как он пытается понять, ловушка это или приглашение. Страх чуть отступил, зато расчёт вырос почти до половины.

— Дальше? — Щербатый хмыкнул и тоже откинулся в кресле, явно пытаясь выглядеть расслабленным. Получалось так себе, потому что плечи у него всё ещё были напряжены, а пальцы выбивали нервную дробь по подлокотнику. — Дальше я хочу понять, какое место в этом плане отведено мне. Потому что если Морны думают, что могут просто прийти и забрать город…

— У тебя никто ничего не забирает, — перебил я. — Пока что.

Это «пока что» повисло в воздухе, и я видел, как Щербатый его пережёвывает. Угроза или приглашение к торгу? Он явно не мог решить, и эта неопределённость его нервировала. Хорошо. Пусть понервничает.

— Объясни мне кое-что, — сказал я, не давая ему времени собраться с мыслями. — Ты решил, что мой отец послал меня сюда с секретной миссией. Хорошо, я даже не буду с этим спорить. И какой была твоя первая реакция? Сжечь лавку, избить моего человека до полусмерти и отправить толпу идиотов меня схватить?

Я покачал головой с выражением искреннего недоумения.

— Серьёзно? Это твой способ начать переговоры с Великим Домом? Ты так со всеми потенциальными партнёрами знакомишься, или я особенный?

Щербатый дёрнул щекой, но взгляд не отвёл. В другой ситуации я бы даже зауважал, потому что не каждый способен держать лицо, когда ему тычут в нос его же косяками. Но он справился, и даже нашёл что ответить.

— Я знаю кое-что о твоём отце, Морн, — произнёс он так, будто собирался открыть мне великую тайну. — Слышал от многих людей, что Родион Морн уважает только силу. Дипломатия, переговоры, вежливые письма с печатями и реверансами… это всё для слабаков. Для тех, кого он даже замечать не станет. Хочешь с ним договориться? Сначала покажи зубы. Докажи, что ты не пустое место и что с тобой надо считаться.

Он говорил это с таким видом, будто только что процитировал древний трактат о военной стратегии. Мудрость веков, понимаешь. Секрет успешных переговоров от Щербатого.

И ведь не поспоришь, в чём-то он даже прав. Отец действительно уважал только силу. Правда, он уважал её в несколько ином смысле. Не «покажи зубы», а «будь достаточно силён, чтобы я не смог тебя раздавить». Тонкая разница, которую Щербатый явно не улавливал.

— Поэтому я и решил действовать на опережение, — продолжал он, и в голосе появилось что-то похожее на гордость. — Показать, что мы тут тоже кое-что можем. Что Сечь не проходной двор, куда любой может зайти и начать командовать. Что с нами лучше договариваться, чем воевать.

Я молча смотрел на него, и где-то внутри меня боролись два желания. Первое — заржать в голос. Второе — спросить, много ли он пил, когда придумывал этот гениальный план.

Потому что картина вырисовывалась просто эпическая. Этот человек, взрослый, опытный, повидавший всякое, умудрился за одну ночь построить целую теорию заговора. Узнал о краже козы, соединил это с моим появлением в городе, с побратимством с Кривым, накрутил себя до полного убеждения, что разгадал хитрый план Морнов… И на основе этой теории решил действовать на опережение.

Твою же мать…

— При этом, — Щербатый поднял палец, явно подходя к самой важной части своей речи, — я дал строгий приказ: не убивать ни тебя, ни твоих людей. Только напугать, показать серьёзность намерений. Я же не идиот, Морн. Войну с Великим Домом мне не потянуть, это я понимаю. Но продемонстрировать, что могу огрызнуться, что со мной лучше дружить, чем враждовать…

Он развёл руками с видом человека, который только что объяснил очевидное.

— Это да. Это я могу.

Щербатый откинулся в кресле с видом человека, который только что объяснил сложную теорему и теперь ждёт восхищённых аплодисментов. Самодовольство из него так и пёрло.

— И прямо сейчас, — добавил он почти небрежно, будто речь шла о чём-то незначительном, — пока мы тут с тобой разговариваем, мои люди работают по точкам Кривого. По всему городу. Склады, притоны, пара доходных мест. Та же логика. Показать силу, напомнить о расстановке, а потом предложить переговоры.

Он помолчал, явно наслаждаясь эффектом.

— К вечеру Кривой получит моё предложение, и мы сядем за стол втроём. Ты, он и я. Обсудим новые правила игры в этом городе. Как цивилизованные люди.

Я моргнул.

Медленно, очень медленно до меня начало доходить.

Этот гений не просто напал на меня. Он одновременно напал на Кривого. На человека, с которым я вчера побратался. На единственный нормальный контакт, который у меня был в этом городе.

Понятно, Кривой не друг мне и не товарищ. Бандит, рэкетир, человек, который зарабатывает на жизнь способами, о которых в приличном обществе не говорят. Но в Сечи приличного общества не было, а если хочешь тут работать, приходится иметь дело с теми, кто есть. Побратимство с Кривым давало мне крышу, связи и хоть какую-то опору под ногами в незнакомом городе. Прагматичная договорённость, взаимовыгодная сделка.

И вот теперь эту сделку атакуют. Прямо сейчас, пока мы тут разговариваем.

— Ты напал на Кривого, — сказал я, и голос прозвучал почти ровно.

— Напал это громко сказано. — Щербатый махнул рукой. — Скажем так, напомнил ему о реальности. Ничего серьёзного, пара складов, пара точек. Убытки он переживёт. Зато теперь понимает, что я настроен серьёзно и что творить такой беспредел у себя за спиной я не позволю.

Цифры перед глазами сложились в картину, от которой хотелось одновременно смеяться, плакать и биться головой о стену.

Расчёт в шестьдесят процентов. Самодовольство на двадцать пять. Остаточный страх всего пятнадцать.

Щербатый реально гордился своим планом. Сидел тут передо мной, светился как начищенный самовар и искренне считал себя стратегом, который просчитал всё на десять ходов вперёд.

А я смотрел на него и пытался вспомнить хоть что-то из той ночи. Как мы вообще наткнулись на этот конвой? Что нам в голову ударило? Где-то там, за чёрной стеной беспамятства, прятался момент истины. Момент, когда кто-то из нашей пьяной компании увидел мужиков с козой и решил, что это несправедливо. Что бедное животное надо спасти. Что мы, благородные защитники слабых и угнетённых, просто обязаны вмешаться.

Может, это был Кривой со своей криминальной романтикой. Может, я сам. Может, мы вместе, подбадривая друг друга пьяными криками о чести и справедливости, пока Сизый орал что-нибудь вроде «Братан, вперёд, мы их сделаем!»

Пьяный идиотизм в чистом виде. И вот результат: сожжённая лавка Надежды, Соловей с лицом, похожим на отбивную, Марек с ожогами на полспины, и полноценная война между двумя группировками, которая прямо сейчас разворачивается по всему городу.

Хотелось встать, схватить Щербатого за грудки и проорать ему в лицо: «Ты серьёзно⁈ Весь этот цирк из-за грёбаной КОЗЫ⁈»

Но я промолчал. Потому что понял кое-что важное.

Щербатый верил. По-настоящему, искренне, всей душой верил в свой заговор. Верил, что разгадал хитрый план Морнов, что видит картину целиком, что играет в высшей лиге с серьёзными людьми. И эта вера делала его предсказуемым и очень управляемым.

Он боялся моего отца, человека, которому на меня было настолько плевать, что он сослал меня на край света и забыл на следующий день. Боялся Великого Дома, от которого я был отрезан и которому не было до меня никакого дела. Боялся силы, которая существовала только в его воображении.

А страх всегда был отличным инструментом, особенно когда тот, кто боится, сам не понимает, насколько ошибается в источнике своего страха. Щербатый выдумал себе угрозу, сам в неё поверил, и теперь сам же от неё трясся. Глупо было бы его разубеждать.

Решение пришло мгновенно, и было оно простым: если Щербатый хочет верить в заговор Морнов, пусть верит. Это была карта, которую можно разыграть прямо сейчас, без подготовки и без ресурсов, используя только слова и чужой страх.

Я позволил себе расслабиться, медленно и демонстративно убирая напряжение из плеч. Откинулся в кресле поудобнее, вытянул ноги, перекинул склянку из руки в руку легко и небрежно, будто это была детская игрушка. И посмотрел на Щербатого так, как смотрят на мелкую неприятность, которую рано или поздно прихлопнут, но пока можно и потерпеть.

— Знаешь, — сказал я задумчиво, глядя на огонь в камине, — мой отец не любит, когда его планы корректируют без его ведома.

Я выдержал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, а потом повернул голову и посмотрел Щербатому прямо в глаза. Спокойно, без угрозы, без нажима. Просто посмотрел, и этого оказалось достаточно, потому что страх в нём подскочил до пятидесяти пяти процентов. Одно предложение и один взгляд сделали больше, чем сделала бы любая угроза.

— Сечь интересное место, — продолжил я тем же задумчивым тоном, будто размышлял вслух и делился мыслями с самим собой, а Щербатый просто случайно оказался рядом. — Стратегически важное. Рядом с Мёртвыми землями, а это ресурсы, артефакты, всё то, за что люди готовы платить очень большие деньги. Много возможностей для тех, кто умеет ждать и планировать. И много способов всё испортить для тех, кто не умеет.

Технически я не соврал ни единым словом. Сечь действительно была интересным местом, рядом с Мёртвыми землями действительно хватало возможностей, и испортить тут действительно можно было многое. Я просто позволял Щербатому самому соединить точки и додумать то, что ему хотелось услышать.

И он додумал. Страх вырос до шестидесяти процентов, а остальное заняло лихорадочное понимание того, во что он вляпался. Он думал, что его догадка подтвердилась, что Морны действительно имеют виды на Сечь, и что ссыльный сын это первый ход в большой игре. А он, местный криминальный авторитет, мелкая рыбёшка в мутной воде приграничья, только что влез в эту игру с ноги, не спросив разрешения.

— Я… — Щербатый облизнул губы, и язык мелькнул быстро и нервно, как у ящерицы. — Я же говорю. Мы можем договориться. Я не враг. Я хочу быть полезным.

— Полезным, — повторил я, растягивая слово и пробуя его на вкус, будто оценивал букет дорогого вина. — Интересная формулировка. Очень гибкая.

Самодовольство в нём почти исчезло, испарилось, как роса под полуденным солнцем. Осталась только смесь страха и отчаянной надежды на то, что ещё не поздно переобуться и выкрутиться из ситуации, в которую он сам себя загнал. Он явно думал, что вляпался по самые уши, и был абсолютно прав — только вляпался он совсем не в то, во что думал.

Я молчал, давая ему время понервничать. В камине потрескивали поленья, за окном шумела улица, а между нами росла тишина, густая и давящая. Щербатый сидел и ждал приговора, ждал условий, ждал хоть какой-то реакции.

А я смотрел на огонь и пытался осознать масштаб происходящего.

Ещё вчера я был просто ссыльным аристократом. Неудачником с громкой фамилией и карманами, в которых ветер гулял. Человеком, от которого отрёкся собственный отец — и, положа руку на сердце, было за что. А сегодня сижу в кресле напротив местного криминального босса, и он смотрит на меня так, будто я — посланник апокалипсиса, который вот-вот решит его судьбу.

И всё это — из-за козы.

Грёбаной племенной козы, которую мы украли по пьяни.

Я чуть не рассмеялся в голос. Еле сдержался, честное слово. Представил, как буду рассказывать эту историю внукам: «Дети, а знаете, как ваш дедушка заработал свою первую тысячу золотых? Напился до беспамятства и спёр козу у местной мафии. Нет, я не шучу. Да, козу. Обычную козу, которая ест траву и говорит „ме“. Ну, не совсем обычную — за тысячу золотых. Но всё равно козу».

Воспитательный момент получился бы так себе, но зато какая история.

Пьяный Артём, кем бы ты ни был — ты гений. Безумный, непредсказуемый гений, которого надо держать на цепи и не подпускать к алкоголю. Ты умудрился одной идиотской выходкой создать мне репутацию, на которую другие работают годами. Я бы тебе руку пожал, если бы ты не был мной же, только в состоянии алкогольного безумия. А так — ну, спасибо, наверное. Хотя лучше бы ты просто уснул под столом, как нормальные люди.

Но что сделано, то сделано. Щербатый хочет видеть заговор — он его увидит. Хочет бояться моего отца — пусть боится. Хочет верить, что за каждым моим шагом стоит великий план, а не пьяный бред и случайность — кто я такой, чтобы разрушать чужие иллюзии?

Правильно. Никто. Так что буду сидеть с умным лицом и делать вид, что всё идёт по плану.

По великому плану Морнов.

По плану, который существует только в голове параноика напротив.

Господи, моя жизнь превратилась в плохой анекдот.

Щербатый тем временем сидел, сложив руки на груди, и смотрел на меня с видом человека, который разгадал величайшую загадку века. Прямо Шерлок Холмс местного разлива, только вместо трубки — гнилые зубы, а вместо скрипки — топор на стене.

И ведь его теперь не переубедишь. Он так красиво всё себе придумал, так ладно сложил кусочки мозаики, что любая попытка объяснить правду будет выглядеть жалким враньём. «Нет-нет, господин криминальный авторитет, никакого заговора нет, мы просто нажрались и украли вашу козу, потому что… ну… показалось хорошей идеей в тот момент».

Да он первый рассмеётся. А потом задумается, в его параноидальной башке щёлкнет очередная шестерёнка, и он решит, что это очередной уровень игры: «Ага! Он хочет, чтобы я думал, что это случайность! Чтобы я расслабился и потерял бдительность! Но меня не проведёшь!»

И станет бояться ещё сильнее, потому что нет ничего страшнее врага, который притворяется идиотом. Особенно если ты уже решил, что он гений.

Так что правда мне не поможет, а вот ложь, в которую Щербатый сам хочет верить — очень даже. Осталось только эту ложь правильно упаковать и подать под нужным соусом.

— Знаешь, что меня удивляет? — сказал я наконец, и Щербатый весь подобрался, будто пёс, услышавший команду. — Размах твоих… ответных мер.

Скользнул по нему даром. Самодовольство поползло вверх, к сорока процентам. Клюнул. Думает, что я оценил его стратегический гений.

— Сжечь лавку, избить человека, отправить целый отряд, — я покачал головой с выражением сдержанного одобрения. — Решительно. Даже дерзко, я бы сказал.

Самодовольство подскочило до пятидесяти. Он буквально надулся от гордости, расправил плечи, и на секунду мне показалось, что сейчас начнёт мурлыкать. Местный царёк, которого погладили по головке за удачную выходку. Если бы у него был хвост — вилял бы так, что сносил мебель.

Господи, как же легко с ним работать. Даже неловко как-то.

— Правда, методы… — я сделал паузу и слегка поморщился, будто надкусил лимон. — Грубоватые, если честно. Мой отец предпочитает изящество — точечные удары, тонкую работу, а не удары магическим огнём по воробьям.

Самодовольство рухнуло, будто кто-то выбил табуретку из-под висельника. Появилась неуверенность, процентов пятнадцать, и она росла на глазах. Щербатый вдруг сообразил, что его «демонстрация силы» могла выглядеть не грозно, а… по-деревенски. Как если бы он пришёл на великосветский приём в навозных сапогах и с вилами наперевес.

Я полез за пазуху, достал кинжал и покрутил в пальцах, давая свету поиграть на лезвии. Тот самый, который мне оставили с запиской. Северная сталь, рукоять из кости морского зверя, серебряная инкрустация — вещь дорогая и красивая, за такую на рынке золотых пятьдесят отвалят не торгуясь.

— Кстати, благодарю за подарок, — сказал я, продолжая разглядывать клинок. — Мастерская работа. Приятно иметь дело с человеком, который понимает толк в хорошем оружии.

Щербатый уставился на кинжал, потом на меня, и я внимательно следил за его лицом. Недоумение — шестьдесят процентов. Настороженность — сорок. Никакого узнавания в глазах, вообще никакого, ни малейшего проблеска понимания. Он явно пытался сообразить, о чём я говорю, и у него не получалось.

— Какой… подарок? — спросил он наконец, и в голосе звучала искренняя растерянность. — Я тебе ничего не посылал.

Так-так-так. А вот это уже интересно.

Щербатый не присылал нож, а значит записка с угрозами «вечером ты за всё ответишь» не от него. Он вообще не понимает, о чём речь, и это не игра, не притворство — дар показывал чистое недоумение без примеси лжи.

Тогда от кого?

Я перебрал в голове события последних дней и не нашёл ничего, за что мне могли бы угрожать дорогим кинжалом незнакомые люди. Разве что… нет, ерунда. Или не ерунда? Может, это вообще не связано с ночными похождениями? Может, я успел кому-то насолить ещё раньше, и просто не помню? Или это какие-то старые долги прежнего владельца этого тела, о которых я понятия не имею?

Слишком много вопросов и ни одного ответа. Замечательно. Просто замечательно. Мало мне было Щербатого с его теорией заговора — теперь ещё и неизвестный доброжелатель с ножами и записками.

Я убрал кинжал обратно за пояс, не меняя выражения лица. Щербатый проводил его взглядом и снова посмотрел на меня, явно ожидая объяснений, но я не собирался ему ничего объяснять. Пусть гадает. Пусть думает, что это была какая-то проверка, часть великого плана Морнов. Ему полезно понервничать, а мне полезно сохранить репутацию человека, который знает больше, чем говорит.

Разберёмся с этим потом. Сейчас есть дела поважнее.

— Теперь к делу, — голос стал жёстче, и Щербатый невольно выпрямился в кресле, мгновенно забыв про загадочный кинжал. — Твои люди сейчас громят точки Кривого. Это прекращается немедленно.

— Погоди-ка…

— Я не закончил.

Он заткнулся. Вот так, без криков и угроз. Просто три слова, сказанные правильным тоном. В прошлой жизни этот фокус работал на особо борзых учениках, которые думали, что могут перебивать тренера. Оказывается, на криминальных авторитетах он работает ничуть не хуже.

— Резня посреди города — это внимание, — продолжил я размеренно, будто объяснял очевидное не слишком сообразительному ребёнку. — Внимание — это расследование. Расследование — это вопросы. Вопросы — это проблемы. Ни мне, ни моему отцу проблемы не нужны.

Пауза. Взгляд в глаза и уже куда тише:

— Пока что.

Два слова, но Щербатый услышал в них целую симфонию. «Пока что» означало планы. Большие планы. Планы, в которые он, мелкая сошка с окраины Империи, случайно влез своими грязными сапогами.

Страх подскочил до шестидесяти пяти процентов. Это хорошо, но мало.

— Отзови людей, — сказал я. — Сейчас же.

Он заколебался. Я видел эту борьбу на его лице, будто наблюдал за двумя пьяными, которые никак не могут решить, кому первому лезть в драку. Гордость против страха. Репутация против инстинкта самосохранения. Отозвать людей — признать поражение перед всем городом. Не отозвать — огрести неизвестно чего от неизвестно кого.

— Или, — я откинулся в кресле и позволил себе лёгкую улыбку, — можешь не отзывать. Твоё право. Тогда я выйду отсюда, вернусь к Кривому, и мы вдвоём решим, что делать с человеком, который объявил нам войну.

Страх в нём резко подскочил, и я, раз уж пошла такая пьянка, решил добавить ещё немного давления.

— А потом напишу отцу, — продолжил я тем же спокойным тоном. — Расскажу про твою… инициативу. Про то, как ты решил «показать зубы» его сыну, сжёг лавку и избил его людей. Подробно расскажу, со всеми деталями. Отец любит детали.

Страх перевалил за семьдесят пять процентов, и я видел, как Щербатый побледнел. Не образно побледнел, а реально — кровь отхлынула от лица, и веснушки проступили на серой коже, как ржавчина на старом железе.

— И тогда тебе придётся объяснять Родиону Морну, главе одного из двенадцати Великих Домов Империи, почему ты счёл возможным трогать его сына и наследника. Лично объяснять, глядя ему в глаза. Говорят, это незабываемый опыт, хотя мало кто потом может им поделиться.

Восемьдесят процентов страха. Решимость сдаться выросла до пятнадцати. Жалкие остатки гордости болтались где-то на пяти процентах и таяли на глазах, как снег на горячей сковородке.

Щербатый сглотнул, дёрнул головой в сторону двери и крикнул севшим голосом:

— Грач! Живо сюда!

Дверь распахнулась так быстро, будто здоровяк стоял прямо за ней с ухом, прижатым к щели. Что, скорее всего, так и было — не похоже, чтобы в этом заведении кто-то заморачивался приватностью. Грач просунул в комнату свою отбивную физиономию и вопросительно уставился на босса.

— Чего случилось, босс? Проблемы?

— Отбой по всем точкам, — Щербатый выдавил эти слова так, будто каждое из них причиняло ему физическую боль. — Отзывай наших обратно, всех до единого, прямо сейчас.

Грач захлопал глазами, как сова, которую разбудили среди бела дня. Рот приоткрылся, нижняя губа отвисла, и несколько секунд он просто стоял столбом, пытаясь сообразить, не ослышался ли. Судя по выражению лица, попытка провалилась с треском.

— Босс, ты это… точно уверен? Парни уже вовсю работают, Сиплый со своими как раз склад у переправы взял, там добра на…

— Ты что, оглох? — Щербатый повысил голос, и в нём прорезались истеричные нотки. — Я сказал отбой! Всем отбой, немедленно! Пусть бросают всё и возвращаются, и если через час хоть один наш человек окажется рядом с точками Кривого — ты лично за это ответишь, ясно тебе⁈

Грач втянул голову в плечи и испарился так быстро, будто за ним гнались черти. За дверью послышался топот, приглушённые голоса, потом хлопнула входная дверь внизу, и кто-то заорал во дворе, созывая людей.

Я позволил себе мысленно выдохнуть. Первый раунд остался за мной, и теперь можно было переходить ко второму, самому приятному.

— Теперь поговорим о компенсации.

— О чём? — Щербатый уставился на меня так, будто я внезапно заговорил на древнеэльфийском или начал цитировать любовную поэзию.

— О компенсации, — повторил я терпеливо, как для не слишком сообразительного ребёнка. — Ты сжёг лавку, которая принадлежит человеку под моей защитой. Избил другого человека под моей защитой. Испортил мне утро, а я очень не люблю, когда мне портят утро. За всё это полагается возмещение, и возмещение щедрое.

Я начал загибать пальцы, неторопливо и демонстративно, наслаждаясь тем, как Щербатый бледнеет с каждым новым пунктом.

— Первое. Полная стоимость уничтоженного товара, ремонт здания и упущенная прибыль за время простоя. Надежда сама посчитает и пришлёт тебе счёт, она в таких вещах разбирается куда лучше меня.

— Да ты… — начал было Щербатый, но я его перебил.

— Второе. Новое помещение для её лавки. Побольше прежнего, получше, в приличном районе, где не воняет помоями и не шастают крысы размером с кошку. За твой счёт, естественно.

— Совсем уже… — он снова попытался вставить слово, и снова не успел.

— Третье. Тысяча золотых лично мне, в качестве моральной компенсации за испорченное утро и потраченные нервы.

У Щербатого отвисла челюсть. Он сидел с открытым ртом, и я мог во всех подробностях рассмотреть его гнилые зубы и воспалённые дёсны. Зрелище было не из приятных, но я героически выдержал.

— И четвёртое, — продолжил я, будто не заметив его реакции. — Никаких самодеятельных «демонстраций силы», никаких наездов на меня или на Кривого, никаких попыток «показать зубы» или проявить инициативу. Ты сидишь тихо и ждёшь, пока тебя позовут. Если понадобишься — дадим знать. А пока занимайся своими делами и не путайся под ногами. Это понятно?

Злость в нём поднялась до сорока процентов, но страх по-прежнему держался на тридцати пяти, а остальное занимал лихорадочный расчёт. Он прикидывал расходы, сравнивал их с альтернативой, и альтернатива явно выглядела дороже. Потому что альтернативой была война с Великим Домом, а такие войны обычно заканчиваются похоронами, причём хоронят не Великий Дом.

А ещё я видел, как где-то на дне его души теплится надежда. Маленькая, робкая, но упорная. Надежда на то, что если он сейчас прогнётся и выполнит все условия, то потом, когда Морны начнут делить Сечь, про него вспомнят. Позовут. Дадут кусок пирога.

Бедный идиот. Никакого великого плана Морнов не существует, и никакого раздела Сечи не будет. По крайней мере, не того раздела, который он себе навоображал. А вот собственная «армия отверженных» в моих планах определённо значится, и кто знает, может Щербатый ещё и пригодится для чего-нибудь, когда придёт время.

Но ему об этом знать пока не обязательно. Пусть сидит и надеется на свой кусок несуществующего пирога.

— Тысяча золотых, — процедил он наконец сквозь зубы, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Это слишком много. Пятьсот, и то я себя граблю.

Я не ответил. Просто откинулся в кресле, сложил руки на груди и смотрел на него молча, спокойно, терпеливо. Будто у меня в запасе была целая вечность и мне совершенно некуда торопиться.

Секунды потянулись, как патока. Тишина становилась всё гуще, всё неуютнее, и Щербатый начал ёрзать в кресле. Он привык к торгу, к крикам, к угрозам и контрпредложениям, привык, что собеседник спорит, давит, требует и даёт возможность зацепиться за слово. А когда собеседник просто сидит и молчит, глядя тебе в глаза без всякого выражения, это выбивает из колеи сильнее любых угроз.

— Ну ладно, семьсот, — попробовал он снова, уже без прежней уверенности в голосе. — Семьсот золотых, и это очень щедро с моей стороны.

Я продолжал молчать.

— Хорошо, хорошо, восемьсот! Восемьсот, и это моё последнее слово, больше ни монеты!

Молчание.

— Девятьсот, и это уже чистый грабёж средь бела дня! Ты меня по миру пустить хочешь⁈

Молчание.

— Тысяча, — выдохнул он наконец и откинулся в кресле, будто из него разом выпустили весь воздух. — Тысяча, чтоб тебя черти драли. Забирай и подавись.

— Вот и договорились, — я кивнул, позволив себе лёгкую улыбку. — Приятно иметь дело с разумным человеком.

Внутри у меня разливалось приятное тепло. Тысяча золотых — это, конечно, не состояние, особенно если вспомнить, что с баронств мне будет капать куда больше. Но одно дело деньги, которые придут когда-нибудь потом, и совсем другое наличные прямо сейчас, выбитые из местного криминального авторитета просто потому, что я умел молча смотреть людям в глаза и не моргать.

И ведь деньги пойдут в дело. Пятьсот золотых отправятся прямиком к директору Академии в качестве «добровольного пожертвования на развитие учебного процесса», потому что без хороших отношений с руководством тут далеко не уедешь. А вторая половина достанется Надежде на расширение её алхимического промысла, потому что своя алхимичка под боком это не роскошь, а стратегическая необходимость.

Глядишь, через полгода у меня будет и директор в кармане, и собственная лаборатория с постоянными поставками зелий. Неплохой выхлоп с одной пьяной ночи и украденной козы.

Пьяный Артём, я поставлю тебе памятник. Нет, два памятника. Один из золота, другой из козьего сыра.

Щербатый тяжело поднялся из кресла и подошёл к двери.

— Эй, кто там! — крикнул он в коридор. — Ёрш, Бурый, живо сюда! И Тихона позовите, он мне нужен!

Комната начала заполняться. Не те же самые люди, что стояли у стен в начале разговора, потому что те разбежались вместе с Грачом выполнять приказ об отбое, но очень похожие. Такие же угрюмые рожи, такие же настороженные взгляды, такое же ощущение, что каждый из них при случае зарежет родную мать за медный грош и даже не поморщится.

Только смотрели они на меня теперь совсем по-другому. Не как на добычу, которую сейчас будут разделывать, а как на что-то непонятное и потенциально опасное. На гадюку, которая непонятно как оказалась в корзине с яблоками и теперь сидит там, поблёскивая чешуёй.

Склянки на моём торсе никуда не делись, и никто об этом не забыл.

Щербатый начал раздавать указания.

— Ёрш, бери Степана и дуй к ростовщику, пусть готовит тысячу золотом, скажи от меня. Бурый, найдёшь Мирона-писаря, пусть готовит бумаги на помещение, то, что на углу Гончарной и Банной, которое пустует. Тихон, сходишь к алхимичке, ну той, которую мы… которая погорела сегодня. Скажешь, пусть составит полный список потерь, всё до последней склянки, и принесёт мне. Оплатим.

Люди разбегались выполнять приказы, и в комнате становилось просторнее. Обычная суета, деловитый хаос, нормальная работа нормального криминального предприятия. Только атмосфера была какая-то не такая, будто все ждали подвоха и не понимали, откуда он прилетит.

И тут я почувствовал, что у меня запершило в горле.

Не просто першило, а прямо-таки драло, будто я наглотался песка пополам с дымом. Собственно, почти так и было: пожар в лавке Надежды, напряжение последних часов, все эти разговоры и игра в гляделки с криминальным авторитетом накопились и теперь требовали выхода. А кашлять посреди переговоров было бы несолидно, и уж тем более недопустимо кашлять после того, как я полчаса изображал хладнокровного эмиссара Великого Дома, которого ничто не может вывести из равновесия.

Рука машинально потянулась к поясу, нашла одну из склянок, отвязала и откупорила, и я сделал большой глоток, прежде чем сообразил, что делаю.

Настойка оказалась горькой, просто невыносимо горькой, будто алхимик намеренно добавил туда полынь и желчь в равных пропорциях. Жадная скотина определённо не заморачивалась со вкусом, экономя на всём, на чём только можно. Но горло отпустило почти сразу, и это было главное, так что я мысленно простил неизвестному зельевару его скупердяйство.

Опустил склянку и только тогда заметил тишину.

Полную, абсолютную, звенящую тишину, такую, которая бывает за секунду до землетрясения или перед тем, как молния ударит в дерево прямо над твоей головой. Все в комнате замерли, будто кто-то нажал на невидимую паузу. Бурый застыл с открытым ртом и выпученными глазами, один из бандитов медленно сползал по стене, будто у него разом отказали обе ноги, а Щербатый…

Щербатый смотрел на меня так, будто только что увидел, как я на его глазах откусил голову живой курице и запил её кровью. Лицо у него стало серым, как застиранная простыня, и губы шевелились, но звуков не было.

— Ты… — голос у него пропал, и он судорожно откашлялся, пытаясь его вернуть. — Ты только что…

Я вытер губы тыльной стороной ладони и поморщился, потому что послевкусие оказалось ещё хуже самого вкуса.

— В горле першило.

Повисла пауза, густая и тяжёлая, как кисель.

— В горле, — повторил Щербатый медленно, будто пробуя каждое слово на вкус и не веря в то, что оно означает. — Першило.

— Ага, от дыма, наверное. Вкус, конечно, просто взрывной, но дело своё делает.

Кто-то в углу издал звук, похожий на придушенный всхлип. Один из бандитов, здоровенный детина с бычьей шеей, начал мелко и часто креститься, хотя я был почти уверен, что ещё минуту назад он понятия не имел, как это делается и зачем вообще нужно. Другой тихо, почти беззвучно пятился к двери, не сводя с меня глаз и явно мечтая оказаться как можно дальше отсюда.

Я оглядел комнату и скользнул по присутствующим даром, считывая эмоциональный фон.

Ужас занимал процентов шестьдесят, причём не обычный страх, а какой-то благоговейный, почти религиозный, как перед явлением демона или чудом святого. Ещё тридцать процентов приходилось на оцепенение, а остаток занимало острое, почти физически ощутимое желание оказаться где-нибудь очень далеко отсюда, желательно в другом городе, а лучше в другой стране.

И тут до меня наконец дошло, что произошло.

Склянки. Одинаковые склянки, которые я примотал к торсу и представил как алхимический огонь. Которыми угрожал взорвать всё к чертям собачьим, если что-то пойдёт не так. И одну из которых только что выпил при всех, залпом, как дешёвое пиво в жаркий день.

Потому что у меня першило в горле.

Ох, ёб твою мать…

Ладно, Артём, спокойно. Главное сейчас не запаниковать и не начать оправдываться, объясняя, что это была просто настойка от кашля, потому что тогда ты будешь выглядеть полным идиотом, который блефовал пустышками и сам же себя спалил. А вот если сделать морду кирпичом и притвориться, что не понимаешь, чего все так переполошились…

Я окинул комнату взглядом, старательно изображая лёгкое недоумение. Мол, что это с вами, люди добрые? Чего побледнели, чего крестятся? Всё же нормально, просто горло першило, выпил алхимический огонь в качестве лекарства. Обычное дело.

— Так что насчёт козы? — спросил я тем же тоном, каким спрашивают о погоде или интересуются, не собирается ли дождь к вечеру. — Она у Кривого в банях, жуёт там полотенца и портит нервы персоналу. Заберёте сами или прислать кого?

Щербатый открыл рот, потом закрыл, судорожно сглотнул и открыл снова. Несколько секунд он просто смотрел на меня, и я буквально видел, как в его голове со скрипом проворачиваются мысли, пытаясь осознать происходящее и не сломаться в процессе.

— З-заберём, — выдавил он наконец голосом человека, которого только что огрели поленом по затылку. — Сами заберём, не беспокойся. Вообще ни о чём не беспокойся, мы всё сами, тебе не надо, мы справимся…

— Отлично.

Я встал, поправил куртку и неспешно направился к двери, и присутствующие в комнате расступались передо мной так, будто я был прокажённым, чумным и носителем какой-то неведомой смертельной заразы одновременно. Один впечатался спиной в стену с такой силой, что с полки посыпались какие-то бумаги, лишь бы только не оказаться у меня на пути. Другой попытался отскочить, споткнулся о собственные ноги и едва не растянулся на полу, судорожно хватаясь за край стола.

Я прошёл через зал к выходу, спокойно и размеренно, не торопясь и не оглядываясь по сторонам. Толкнул тяжёлую дверь плечом и вышел на улицу.

Солнце ударило в глаза, заставив на секунду зажмуриться. Где-то неподалёку орали торговцы, нахваливая свой товар, грохотала телега по неровной мостовой, визжали дети в переулке, ругались бабы у колодца. Обычный день в Сечи, обычный город, обычная жизнь, которой не было никакого дела до того, что только что произошло в «Трёх топорах».

Я свернул за угол, прошёл одну улицу, свернул ещё раз, потом ещё, петляя по узким улочкам и проходным дворам, пока не убедился окончательно, что за мной никто не следит и вокруг нет ни одной живой души.

Остановился, прислонился спиной к облупленной стене какого-то сарая и позволил себе наконец выдохнуть.

И тут меня накрыло.

Всё напряжение последних часов, весь этот безумный день, начавшийся с пожара и закончившийся… вот этим, схлынуло разом, и я начал смеяться.

Сначала тихо, зажимая рот ладонью, чтобы не привлекать внимания. Потом громче, потому что сдерживаться уже не было сил. Слёзы потекли по щекам, живот свело судорогой, и я согнулся пополам, хватаясь за стену, чтобы не сползти на землю.

Господи боже мой. Одна пьяная ночь. Одна грёбаная пьяная ночь, которую я не помню от слова совсем, и вот результат: тысяча золотых в кармане, криминальный авторитет, который теперь считает меня то ли гением, то ли безумцем, то ли и тем и другим сразу, и репутация человека, способного выпить алхимический огонь, не поморщившись.

И это только Щербатый и коза. А ведь остаются ещё Маша и медведь, которые тоже откуда-то взялись той ночью, и мне, честно говоря, даже страшно представить, какая история кроется за их появлением.

Я вытер слёзы, отдышался и покачал головой, всё ещё посмеиваясь.

Пьяный Артём, ты просто невероятен. Абсолютно, совершенно, феерически невероятен. Я не знаю, благодарить тебя или проклинать, но одно могу сказать точно: скучать с тобой точно не приходится.