Восхождение Морна. Том 3

Глава 9 Мальчишник в Сечи

Утро началось с открытия, что голова может болеть в таких местах, о существовании которых я раньше даже не подозревал.

Нет, серьёзно. Я прожил пятьдесят четыре года в прошлом теле, и за это время успел познакомиться с похмельем во всех его проявлениях. Были утра после студенческих попоек, когда мир казался враждебным и слишком громким. Были утра после свадеб друзей, когда единственным желанием было умереть тихо и никому не мешать. Были даже утра после тех особых ночей с учениками, когда мы мешали водку с пивом, пиво с самогоном, а самогон с чем-то, что один умелец гнал из картофельных очисток и называл «эликсиром мужества».

Но вот такого со мной ещё не случалось.

Боль пульсировала где-то за левым глазом, и каждый удар пульса отдавался в затылке маленьким ядерным взрывом. При этом правый висок ныл отдельно, по собственному графику, будто они с левой половиной головы поссорились и теперь принципиально не желали страдать синхронно. А где-то в районе темечка засела ещё одна боль, тупая и монотонная, которая просто давила сверху вниз с настойчивостью гидравлического пресса.

Три разных вида головной боли одновременно. Я даже не знал, что так можно.

Несколько минут я просто лежал неподвижно, созерцая внутреннюю поверхность собственных век и размышляя о том, какие именно решения привели меня к этому моменту. Философский вопрос, между прочим, потому что я не помнил примерно ничего после третьего или четвёртого тоста с Кривым, а судя по состоянию организма, тостов было значительно больше.

Потом до меня дошло, что мне холодно.

Не просто прохладно, а по-настоящему холодно. До мурашек, до стука зубов, до желания свернуться в клубок и сдохнуть. Странное ощущение для человека, который заснул в банях с горячими источниками посреди лета.

Пришлось открывать глаза.

Свет ударил по сетчатке так, будто кто-то решил проверить, насколько глубоко можно загнать раскалённую спицу в мозг через глазницу. Сквозь слёзы и новую волну боли я уставился на потолок и обнаружил, что он покрыт инеем. Не лёгким налётом, а полноценным слоем ледяных кристаллов в палец толщиной, которые свисали с лепнины как миниатюрные сталактиты.

Мастер, который когда-то вырезал все эти завитки, наверное, в гробу сейчас вертелся как пропеллер.

Я перевёл взгляд на стену. Трещины. Глубокие, рваные, расходящиеся лучами от какой-то точки за моей спиной. Лампа висела под углом, который не предусматривался ни одним архитектором в здравом уме, а её бронзовый держатель кто-то завязал узлом. Рядом в мраморе зияла дыра размером с мою голову, и из неё торчали осколки льда.

Ага. Получается, что холод — это не моя галлюцинация.

Бассейн выглядел ещё хуже. Мутная лужа на дне, ледяная корка по краям, и целый угол, где вода замёрзла сплошным куском, вмуровав в себя чьё-то полотенце и один сандаль. Деревянная скамья превратилась в дрова, а от статуи нимфы осталась только нижняя половина.

И тут до меня дошло кое-что ещё.

Тёплое тело, прижавшееся к моему боку. Тёмные волосы на моей груди. Бледное плечо с мурашками от холода. И рука, которая лежала не на животе, а значительно ниже, и её пальцы обхватывали мой член с хваткой, которой позавидовал бы любой борец.

Даже во сне ледяная принцесса не собиралась выпускать добычу. Уважаю.

Я позволил себе пару секунд просто полежать и оценить ситуацию. Серафима Озёрова, гроза Академии, ледяная ведьма, от которой студенты шарахаются как от чумной, спала у меня под боком, голая, и держала меня за член. А вокруг нас лежали руины того, что ещё вчера было элитным номером в банях.

Ну, Артём. Ты умеешь произвести впечатление на девушку. Буквально разрушительное впечатление.

Вид был неплохой даже с такого ракурса. Гладкая спина, выступающие позвонки, изгиб талии, и краешек задницы, выглядывающий из-под скомканного полотенца. Упругая, округлая, так и просящая хорошенько ее шлепнуть.

Мы лежали на полу, на куче полотенец, сваленных в подобие гнезда. Судя по состоянию этих полотенец и общему уровню разрушений, ночь была долгой и бурной. И то, что мы оба остались живы и относительно целы, можно было считать чудом. Один из ледяных выбросов, судя по следам на стене, прошёл в полуметре от моей головы.

Романтика, мать её.

Где-то за дверью хлопнуло, раздались голоса и женский смех — слишком громкий для моей несчастной головы. Серафима дёрнулась от звука, и её глаза распахнулись.

Несколько секунд она смотрела в обледеневший потолок с тем выражением, с каким человек смотрит на незнакомый потолок в незнакомом месте, пытаясь понять, как он тут оказался и стоит ли вообще вспоминать.

Потом её взгляд медленно сполз на меня. На мою грудь. На свою руку. И наконец добрался до того, что эта рука сжимала.

Я буквально видел, как осознание проходит по её лицу. Сначала недоумение, затем понимание, ну и как финал — ужас.

— Я… это… мы…

— Доброе утро, — сказал я ровным тоном. — Прежде чем ты сделаешь что-нибудь, о чём мы оба пожалеем, хочу обратить внимание на положение твоей руки.

Она посмотрела вниз ещё раз, будто надеялась, что в первый раз ей показалось.

Не показалось.

— О боже.

— Именно. Так что давай ты сначала аккуратно разожмёшь пальцы, а потом мы спокойно обсудим, почему потолок выглядит как пещера ледяного великана.

Её пальцы разжались так резко, будто она схватилась за раскалённую сковороду. Она отдёрнула руку, попыталась одновременно отползти и прикрыться, запуталась в полотенцах и грохнулась на спину, сверкнув всем, чем можно было сверкнуть.

Хороший вид. Очень хороший вид. Тяжёлая грудь, плоский живот, длинные ноги…

— Не смотри!

— Поздно. Судя по обстановке, я уже видел значительно больше. Хотя, к сожалению, ни черта не помню.

Щёки Серафимы вспыхнули, уши загорелись как два маленьких костра, и воздух вокруг неё подёрнулся морозной дымкой. Она рванулась подняться, всё ещё прижимая полотенце к груди, и встала на четвереньки, чтобы оттолкнуться от пола.

Пол, покрытый тонким слоем льда, имел на этот счёт собственное мнение.

Её колени разъехались с тихим скрипом, и она рухнула обратно. Полотенце осталось где-то позади, и теперь она стояла передо мной на четвереньках, выгнув спину и невольно оттопырив ту самую задницу, которой я любовался минуту назад.

Только теперь вид был значительно более… подробным.

— Если ты пытаешься убедить меня, что между нами ничего не было, — сказал я, — то выбрала крайне неубедительную тактику.

— Это лёд! — она попыталась встать снова, колени снова разъехались. — Грёбаный лёд!

— Технически, это твой грёбаный лёд. Я не криомант.

— Я сказала, не смотри!

— Я не смотрю, а любуюсь. Это разные вещи.

Она зарычала от бессилия и поползла к ближайшей стене. Бёдра покачивались при каждом движении, спина изгибалась, и я откровенно наслаждался зрелищем.

Головная боль? Пф! Какая головная боль? Этот прекрасный вид — лучшее лекарство от похмелья.

— Хватит пялиться на мою задницу!

— Откуда ты знаешь, куда я пялюсь? Глаза на затылке отрастила?

— Чувствую! Твой взгляд прямо дырку прожигает!

Я расхохотался. В висках тут же взорвалась сверхновая, но мне плевать. Оно того стоило.

— Дырку, говоришь? — я откинулся на полотенца, сложив руки за головой. — Серафима, ты хоть слышишь, что несёшь? Или это приглашение? Потому что если да, то я готов обсудить, какую именно.

— Ты… ты… — она задохнулась от возмущения, добралась до стены и рывком поднялась на ноги, вцепившись в полотенце. Развернулась ко мне, щёки пылали, глаза метали молнии.

И тут её взгляд скользнул вниз. К моему паху, где утренняя бодрость организма была видна невооружённым глазом. Всего на секунду, но я заметил.

— Вот теперь и ты пялишься.

— Нет!

— Только что. Прямо вот сейчас посмотрела.

Её щёки вспыхнули ещё ярче, хотя, казалось бы, куда уже.

— Я проверяла, прикрылся ты или нет!

— И как? — я даже не пошевелился. — Прикрылся?

— Нет! — она взмахнула рукой. — В том-то и проблема!

— Проблема? — я усмехнулся. — А по-моему, всё отлично. Даже лучше, чем отлично. Можешь смотреть сколько хочешь, мне не жалко.

На её лице боролись желание меня убить и желание провалиться сквозь землю. Забавное зрелище. Я бы мог смотреть на это весь день, но голова всё-таки раскалывалась, а у меня были идеи получше.

— Ты невыносим, — выдавила она наконец.

— Вчера тебе нравилось. — Я приподнялся на локте и окинул её взглядом с ног до головы, медленно, со вкусом. — И знаешь что? Судя по разрушениям, мы остановились на самом интересном месте. Может, продолжим? Раз уж оба проснулись, оба голые, и у меня, как ты сама видела, всё в полной боевой готовности…

Её глаза расширились, рот приоткрылся, и я почти услышал, как в её голове что-то коротит от возмущения.

И тут из угла раздался голос.

— Братан… — слабый, жалобный, полный вселенской муки. — Братан, только не снова, а? Я тебя умоляю… Пощади…

Я повернул голову и несколько секунд просто смотрел, пытаясь осознать увиденное.

В дальнем углу комнаты, там, где стена была покрыта особенно толстым слоем льда, из ледяной глыбы торчала голубиная жопа. Именно жопа. С хвостом. Перья топорщились во все стороны, примёрзшие к поверхности, и время от времени хвост судорожно подёргивался в попытках вырваться на свободу.

Судя по положению, Сизый влетел в стену на полной скорости в момент заморозки и так в ней и остался. Головой внутрь.

Я смотрел на эту картину, и где-то глубоко внутри меня зародилось странное чувство. Не злость, не раздражение, даже не удивление. Скорее что-то вроде смирения перед лицом абсолютного абсурда. Вот так просыпаешься с похмелья, голый, в разрушенной комнате, рядом с красивой девушкой, которая тебя ненавидит и хочет одновременно, а из стены торчит жопа твоей химеры.

Обычное утро. Ничего особенного.

— Сизый, — я не смог сдержать ухмылку. — Какого хрена ты тут делаешь? И как ты умудрился застрять в стене задницей наружу? Это ж талант нужен.

— Талант⁈ — хвост дёрнулся так яростно, что с него посыпались ледяные крошки. — Талант, он говорит! Братан, меня чуть не убили! Реально чуть не убили! А ты тут про талант!

— Ну так расскажи, как это произошло. Мне правда интересно.

— Как, как… Сам пришёл, вот как! — голос Сизого звенел от праведного возмущения. — Сижу на крыше, никого не трогаю, жду тебя, как верный боевой товарищ. А из бань такие звуки доносятся — мама дорогая! Грохот, крики, стоны, что-то трещит, что-то взрывается! Я думаю — всё, братана убивают! Режут на куски! Пытают! Надо спасать!

— И ты героически ринулся на помощь.

— А чё мне оставалось⁈ Влетаю сюда на полной скорости, ору «братан, держись, я иду!», а эта… — хвост нервно дёрнулся, — … эта твоя как хренакнет в меня ледяной магией! Без предупреждения! Без «здрасте»! Без «кто там»! Я даже сообразить не успел, что происходит, а уже в стене торчу! И только потом до меня доходит, что никто никого не убивает. Вообще. Совсем наоборот.

— То есть ты перепутал.

— Да откуда я знал⁈ Звуки-то одинаковые! Стоны, крики, «ааах», «не останавливайся»! Это с крыши, через стену, хрен разберёшь — то ли человеку хорошо, то ли его на куски разрывают! Я ж не извращенец какой, я по звукам такие вещи не различаю!

— Как видишь — я целый. Более-менее.

Серафима, которая всё это время стояла у противоположной стены, вцепившись в полотенце, наконец подала голос:

— Я не «эта»! И я не специально! Ты сам ворвался посреди…

Она осеклась, и я с удовольствием наблюдал, как румянец снова заливает её щёки.

— Посреди чего? — Сизый не собирался упускать момент. — Ну давай, договаривай! Посреди чего я ворвался? Посреди вашего культурного мероприятия? Посреди светской беседы о погоде?

— Заткнись, тупая птица!

— Сама заткнись, бешеная морозилка! Я жертва! Невинная жертва твоего психоза!

— Психоза⁈

Воздух вокруг Серафимы подёрнулся морозной дымкой, и температура в комнате упала ещё на пару градусов. Я откинулся на полотенца, наблюдая за развитием событий. Головная боль никуда не делась, но происходящее было слишком забавным, чтобы отвлекаться на такие мелочи.

— И чё потом было? — продолжал Сизый, игнорируя нарастающую угрозу. — А потом ничё! Вы просто продолжили! Как будто меня тут нет! Как будто я мебель какая-то! Я ору — э, алё, люди, помогите, я тут в стене торчу, мне холодно, мне страшно, у меня сейчас мозг замёрзнет! А вам пофиг! Вообще пофиг! Ноль внимания!

— Может, потому что орал ты недостаточно громко? — предположил я.

— Недостаточно громко⁈ Братан, я так орал, что охрип! Голос сорвал! А вы… вы там такие звуки издавали, что меня всё равно не было слышно!

Серафима издала какой-то сдавленный звук, среднее между возмущением и желанием провалиться сквозь землю.

— Какие ещё звуки? — спросил я с искренним интересом. — Поподробнее, пожалуйста. Я, видишь ли, не всё помню.

— О, братан, ты не поверишь! — в голосе Сизого появился энтузиазм человека, который наконец-то может выговориться. — Всю ночь! Всю грёбаную ночь! Башка во льду, ни хрена не вижу, зато слышу каждый звук! Каждый стон! Каждое «о да, Артём»! Каждое «не останавливайся»! Каждое «сильнее»! И это «ааах» такое протяжное, от которого у меня перья дыбом вставали!

— Заткнись! — Серафима рванулась к нему, забыв про полотенце.

Ткань соскользнула вниз, она охнула, подхватила её в последний момент и застыла на месте, пылая как маков цвет.

— О, а вот это я тоже слышал! — обрадовался Сизый. — Точно такой же звук! Только громче! И чаще! Раз пятьдесят, наверное! Или сто! Я со счёта сбился на третьем часу!

Я расхохотался. Головная боль взорвалась фейерверком, но мне было абсолютно плевать. Слишком хорошо. Слишком смешно. Серафима стояла посреди комнаты, красная как варёный рак, судорожно вцепившись в полотенце, а из стены торчала голубиная жопа и вещала подробности нашей ночи.

Если это не идеальное утро, то я не знаю, как это ещё назвать.

— Сизый, — я вытер выступившие слёзы, — ты прекрасен. Серьёзно. Никогда не меняйся.

— Братан, я тебе ещё не всё рассказал! Там ещё было такое, когда она…

— Хватит! — Серафима вскинула руку, и ледяной снаряд ударил в стену в сантиметре от голубиной задницы.

— Эй! Полегче! — хвост прижался к стене. — Ты чё творишь⁈

— Ещё одно слово, — её голос стал опасно тихим, — и я полностью тебя заморожу. Насовсем. Вместе с твоим болтливым клювом.

— Братан! — хвост задёргался в панике. — Братан, скажи ей! Она меня опять убить хочет! Реально убить! За что⁈

— За длинный язык, очевидно. Хотя, если честно, я тебя сам спросил, так что частично моя вина.

— Вот! Вот именно! Ты спросил, я ответил! А она меня за это убивать⁈

— Ну, ты мог бы ответить покороче. Без «ааах протяжного» и прочих подробностей.

— Чё⁈ Братан, ты на чьей стороне вообще⁈

Я посмотрел на Серафиму с занесённой рукой, потом на дёргающийся хвост, и расплылся в ухмылке.

— На той стороне, с которой лучше вид. А вид сейчас отличный с обеих сторон, так что я пока просто понаблюдаю.

Серафима фыркнула, и в этом звуке было что-то подозрительно похожее на сдержанный смешок.

— Ладно, — я сел, потянулся всем телом и огляделся в поисках одежды. — Хватит цирка. Серафима, растопи лёд и вытащи этого болтуна. Чем быстрее он вылезет, тем быстрее заткнётся. Надеюсь.

— С какой стати я должна его вытаскивать? — она вскинула подбородок. — Пусть там и сидит. Заслужил.

— Эй! — возмутился Сизый. — Братан, ты слышал⁈ Она меня замуровать хочет! Насовсем! Это же убийство!

— Это было бы благодеянием для всего человечества, — отрезала Серафима.

— Чё ты сказала⁈

— Что слышал, пернатое недоразумение.

— Недоразумение⁈ Я⁈ Да я, между прочим, редкая порода! Уникальная! Таких как я единицы на всю империю! Знаешь, сколько я стою⁈

— Судя по тому, сколько ты болтаешь, тебя переоценили.

Я наблюдал за их перепалкой с ленивым удовольствием. Головная боль никуда не делась, но утро определённо задалось. Голая девушка в одном полотенце ругается с голубиной жопой, торчащей из стены. Где ещё такое увидишь?

— Серафима, — я поднялся на ноги, не особо заботясь о том, чтобы прикрыться, — вытащи его, пожалуйста. Для меня.

Она покосилась на меня, и её взгляд на секунду скользнул вниз. Потом резко вернулся к моему лицу, а щёки снова вспыхнули.

— Ты мог бы хоть чем-то прикрыться, — процедила она сквозь зубы.

— Мог бы. Но тогда тебе было бы не на что отвлекаться.

— Я не отвлекаюсь!

— Конечно нет. Ты просто случайно смотришь в одну и ту же точку каждые тридцать секунд.

Она открыла рот, закрыла, развернулась и пошла к стене, где торчал Сизый. Спина прямая, плечи напряжены, походка чуть быстрее, чем нужно. Полотенце она придерживала одной рукой, и я позволил себе насладиться видом. Изгиб талии, покачивание бёдер, длинные ноги.

Всё это было в моих руках ночью. И я, идиот, почти ничего не помню. Несправедливость вселенского масштаба.

— Хватит пялиться, — бросила она, не оборачиваясь.

— Не могу. Ты слишком красивая. Особенно когда злишься.

Она споткнулась на ровном месте, но ничего не ответила. Только кончики ушей запылали ещё ярче.

Лёд вокруг Сизого начал таять, стекая по стене тонкими ручейками. Через минуту он вывалился из стены, как пробка из бутылки, и шлёпнулся на пол, раскинув крылья.

— Живой, — прохрипел он. — Офигеть, я живой. Реально живой.

— Поздравляю. А теперь заткнись и дай мне найти одежду.

Комната после ночных мероприятий выглядела так, будто здесь прошёл ураган.

Шкафчики вдоль стены были смяты, будто по ним прошёлся великан кулаком, а четвёртый… четвёртый превратился в решето. Десятки ледяных игл торчали из дверцы, и когда Серафима её открыла, я увидел, что стало с её одеждой.

— О нет, — выдохнула она.

Платье, которое ещё вчера было целым, теперь напоминало рыболовную сеть. Дыры размером с кулак, рваные края, и всё это мокрое от растаявшего льда. Нижнее бельё пострадало ещё сильнее — от него остались только обрывки.

Она медленно вытащила это из шкафчика и уставилась на останки с выражением человека, который пытается понять, за что ему это всё.

— Чудесно, — её голос звенел от сдерживаемых эмоций. — Просто чудесно. И как мне теперь отсюда выйти?

— В полотенце?

— В полотенце… Через весь город…

— Технически, через весь город не надо. Только до выхода из бань, а там уже можно какой-нибудь транспорт до дома поймать.

— Только до выхода… По коридорам… В одном полотенце… После ночи в мужской компании… — Она швырнула обрывки платья обратно в шкафчик и обвела рукой разрушенную комнату. — После всего этого.

Я посмотрел на неё, стоящую посреди ледяного хаоса, вцепившуюся в полотенце как в последнюю надежду. Растрёпанные волосы, припухшие губы, следы от моих пальцев на бедре. Красивая. Уязвимая. И отчаянно пытающаяся сохранить достоинство после того, как сама же разнесла комнату в щепки.

Забавно. И почему-то трогательно.

Я подобрал рубашку, отряхнул её от ледяной крошки и протянул Серафиме.

— Держи. Она длинная, до середины бедра достанет. По крайней мере, не будешь сверкать всем подряд.

Она уставилась на рубашку так, будто я протянул ей ядовитую змею.

— Ты… отдаёшь мне свою одежду?

— Нет, блин, я ей хвастаюсь. Смотри, какая рубашка, правда красивая? — Я помахал тканью перед её носом. — Конечно отдаю. Бери, пока не передумал.

— А сам?

— А сам дойду как-нибудь. Не первый раз по улицам без рубашки хожу. И точно не последний.

Она помедлила ещё секунду, потом осторожно взяла рубашку, будто боялась, что та укусит.

— Спасибо, — сказала она тихо. И тут же добавила: — Отвернись.

— Я уже всё видел.

— Отвернись!

— Ладно, ладно, — я демонстративно повернулся к стене и уставился на ледяной сталагмит, торчащий из бортика бассейна. — Скромница.

— Я не скромница!

— Конечно нет. Ты просто стесняешься раздеваться перед мужчиной, с которым провела ночь. Это очень логично.

За спиной зашуршала ткань. Шлёпнулось на пол полотенце. Щёлкнула пуговица, ещё одна.

— А мне чё, тоже отворачиваться? — подал голос Сизый откуда-то из угла. — Я вообще-то птица. Мне ваши человеческие прелести до лампочки.

— Отвернись! — рявкнули мы с Серафимой одновременно.

— Всё-всё, уже смотрю в стену! В ту самую стену, в которой полночи торчал! Кстати, по её милости!

— Сизый.

— Молчу-молчу.

За спиной шуршала ткань, Серафима тихо чертыхнулась, видимо возясь с пуговицами.

— Можешь поворачиваться.

Я повернулся и несколько секунд просто смотрел, позволяя себе насладиться зрелищем.

Моя рубашка сидела на ней как короткое платье. Белая ткань обтягивала грудь, верхние пуговицы она не застегнула, и в вырезе виднелась ложбинка между грудей. Подол едва прикрывал бёдра, и при каждом движении грозил показать значительно больше, чем следовало.

Она выглядела так, будто только что вылезла из моей постели после долгой ночи.

Что, собственно, было чистой правдой.

— Что? — Серафима поймала мой взгляд и нахмурилась. — Что-то не так?

— Всё так. Даже слишком так.

— В смысле?

— В смысле, — я медленно подошёл к ней, не отрывая взгляда, — ты в моей рубашке выглядишь так, что мне хочется её с тебя снять. Немедленно. И повторить всё то, что мы делали ночью. Только на этот раз я планирую запомнить каждую секунду.

Её губы приоткрылись, глаза расширились, и я видел, как румянец снова заливает её щёки. Но она не отступила. Не отвела взгляд.

— Ты… — её голос охрип. — Ты невыносим.

— Ты уже говорила. Но почему-то до сих пор стоишь рядом со мной.

Мы смотрели друг на друга, и воздух между нами потяжелел. Я видел, как бьётся жилка на её шее, как вздымается грудь под тонкой тканью моей рубашки, и уже начал прикидывать, сколько секунд понадобится, чтобы расстегнуть эти пуговицы обратно.

— Эй, — подал голос Сизый, — я всё ещё тут, если чё. И я реально не хочу слушать второй раунд. У меня от первого травма.

Серафима вздрогнула и отступила на шаг, отводя взгляд. Момент схлопнулся, как мыльный пузырь, и я мысленно пообещал Сизому тройную тренировку с утяжелителями на каждое крыло.

— Мы не закончили, — сказал я тихо, так, чтобы слышала только она. — Ты мне должна. И я собираюсь получить свой долг целиком.

Она не ответила, только её уши вспыхнули алым, и я заметил, как она прикусила губу.

Ладно. Хватит игр — пора было выяснить, что ещё я натворил вчера ночью, пока память решила взять отпуск.

Одежду я нашёл не сразу, потому что она была разбросана по комнате с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Штаны висели на светильнике под потолком, и как они туда попали, учитывая, что светильник был в трёх метрах от пола, оставалось загадкой. Сапоги валялись в разных углах: один пробит насквозь ледяным осколком, а во втором почему-то лежала варёная морковка. Целая, неочищенная, ещё тёплая.

Я вытряхнул морковку на пол и уставился на неё, будто она могла объяснить, какого хрена тут произошло. Морковка лежала и молчала, потому что была… эм… морковкой.

Голова раскалывалась в трёх местах одновременно: левый висок, правый висок и что-то посередине, будто кто-то воткнул туда гвоздь и забыл вытащить. Во рту было ощущение, что там ночевала мёртвая кошка, которую перед смертью неделю кормили протухшей селёдкой.

Дверь скрипнула, и на пороге появилась Карина.

Она не торопилась входить. Стояла, привалившись плечом к косяку, и разглядывала комнату с выражением человека, который видел в жизни всякое, но такое — пожалуй, впервые. Её взгляд прошёлся по ледяным наростам на стенах, задержался на обезглавленной статуе нимфы, потом переместился на меня.

Голый по пояс, волосы торчат во все стороны, на плече — свежие царапины от чьих-то ногтей. Потом она посмотрела на Серафиму, которая стояла у противоположной стены в моей рубашке, босая, с таким видом, будто хотела провалиться сквозь пол.

— Доброе утро, господин Морн, — сказала Карина наконец, и в её голосе не было ни капли осуждения. Только профессиональная вежливость и, может быть, лёгкое любопытство. — Вижу, ночь прошла насыщенно.

— Сам бы хотел знать, насколько насыщенно. Память решила взять выходной где-то после третьего тоста.

Она кивнула, будто это объясняло всё, и вошла в комнату. В руках у неё был поднос, и она несла его так уверенно, будто ледяные обломки на полу были обычным ковром. Переступила через один, обошла другой, поставила поднос на единственный уцелевший край бортика.

На подносе стоял стакан с чем-то густым и зеленоватым. Рядом — тарелка с хлебом и кувшин воды.

— Средство от похмелья, — пояснила она. — Фирменный рецепт мадам Розы. Вкус отвратительный, но работает.

Я взял стакан и понюхал. Пахло болотом, полынью и чем-то, что я предпочёл не идентифицировать.

— Из чего это?

— Лучше не знать. Правда.

Выпил одним глотком, потому что такие вещи нельзя пить медленно. Желудок возмутился и попытался вернуть всё обратно, но я не позволил. Посидел минуту, пережидая волну тошноты, и почувствовал, как молотки в висках начинают стихать. Не исчезают совсем, но хотя бы перестают бить в полную силу.

— Работает, — признал я.

— Мадам Роза знает своё дело.

Карина не уходила. Присела на край бортика, сложила руки на коленях и смотрела на меня с тем особым выражением, которое я уже научился распознавать. Так смотрят люди, у которых есть информация, и они решают, стоит ли ею делиться.

— Что? — спросил я.

— Мадам Роза просила передать, что она заинтригована.

— Заинтригована?

— Очень. За двадцать лет в этом бизнесе она повидала многое. Пьяных аристократов, буйных наёмников, магов, которые сносили стены в порыве страсти. Но вы, господин Морн, её удивили.

Она помолчала, давая мне время заинтересоваться. Я заинтересовался.

— И чем же?

— Вы в Сечи меньше недели. — Карина начала загибать пальцы. — За это время вы успели побрататься с Василием Кривым, которого половина города боится, а вторая половина обходит стороной. Устроили драку с городской стражей и вышли из неё победителем, что само по себе заслуживает уважения…

Она подняла третий палец и посмотрела на Серафиму. Взгляд у неё смягчился.

— И провели ночь с госпожой Озёровой.

— Это не ваше дело, — отрезала Серафима.

— Разумеется. — Карина помолчала. — Просто мадам Роза… она за вас переживала, знаете. Три года вы к нам ходите, всегда одна, всегда в общую секцию, всегда с таким лицом, будто весь мир вам враг. Она говорила — жалко девочку, молодая совсем, а уже как старуха живёт.

Серафима застыла. Явно не ожидала такого поворота.

— Так что она будет рада, — закончила Карина просто. — По-настоящему рада.

Несколько секунд Серафима молчала. Потом отвернулась к стене, но я успел заметить, как дрогнули её губы.

— Передайте ей спасибо, — сказала она тихо. — От меня.

Карина кивнула и повернулась ко мне.

— А вы, господин Морн, судя по всему, умеете производить впечатление…

— Кстати, насчёт впечатления, — я кивнул на обломки вокруг. — Сколько я должен за это стихийное бедствие? Потому что, судя по масштабам, моего кошелька может не хватить.

Карина махнула рукой.

— Насчёт этого можете не беспокоиться. Счёт уже выставлен господину Кривому.

— Кривому?

— Да-да, он настоял на этом вчера вечером. Лично подошёл к мадам Розе и сказал… — она чуть запнулась, подбирая слова, — … что за побратима платит он, и если кто-то попробует взять с вас хоть медяк, то этот кто-то пожалеет, что родился на свет. Только выразился он, как бы это сказать, несколько красочнее.

Я переварил эту информацию. Переспал с красивой девушкой, разнёс элитный номер в хлам, и за всё заплатит местный криминальный авторитет…

Пьяный Артём, кем бы ты ни был — ты гений.

— Что вообще вчера произошло? — спросил я. — После третьего тоста у меня в памяти дыра размером с этот бассейн.

Карина покачала головой.

— Боюсь, тут я не помощник. Вы ушли около полуночи, всей компанией. Господин Кривой со своими людьми, вы, ваш капитан с алхимичкой, и ещё несколько человек, которых я не знала. Куда направились — понятия не имею. Вернулись только под утро.

— В каком состоянии?

— Я бы сказала «навеселе», но это было бы сильным преуменьшением. — Она помолчала, будто решая, стоит ли продолжать. — Вы пели. Громко. Что-то про то, что ваши сердца требуют перемен, или как-то так, и «кто не с нами, тот под нами». Потом господин Кривой толкал речь о важности братства. Трижды. Потом вы с ним обнялись посреди коридора и он заплакал.

— Кривой заплакал?

— Всё так. Потом выпили за тех, кто в море, хотя ближайшее море отсюда в трёх неделях пути. Потом за тех, кто остался на берегу. Потом за тех, кто ни в море, ни на берегу, а непонятно где. Потом…

Она снова замялась.

— Потом?

— Потом вы с госпожой Озёровой удалились в эту секцию. И я решила, что остальное — не моё дело.

Серафима издала какой-то сдавленный звук, но я не стал оборачиваться. Итак понятно, что она сейчас мечтает провалиться сквозь пол.

Значит, пьяный Артём полночи шлялся неизвестно где, пел песни, плакал в обнимку с криминальным авторитетом, поминал моряков, которых в глаза не видел, а потом вернулся и… ну, судя по состоянию комнаты, вернулся он не скучать.

Отличная у же у него была ночь.

— Однако, — Карина отряхнула халат, — вам стоит заглянуть в пятую секцию. Там ваши спутники.

Что-то в её голосе изменилось. Еле заметно, но я уловил.

— Что-то не так?

Она помедлила с ответом. До этого говорила легко, уверенно, а тут будто споткнулась.

— Не то чтобы «не так». Просто… обслуга отказывается туда заходить.

— Почему?

— Говорят, там что-то… необычное. — Она подбирала слова осторожно, как человек, который сам не до конца понимает, что описывает. — Я сама не заглядывала, но девочки бледнеют, когда их просят хотя бы полотенца занести. Одна сказала, что там «глаза из темноты смотрят». Другая просто перекрестилась и убежала.

Мы с Серафимой переглянулись.

— Глаза из темноты? — повторил я. — Звучит интригующе.

— Звучит как повод держаться подальше, — возразила Серафима.

— Это одно и то же, просто с разных точек зрения. Ну пойдём, посмотрим. Вряд ли меня можно чем-то удивить…

Пятая секция встретила нас запахом.

Не плохим, нет, а просто странным. Благовония, перегар, пот, и поверх всего этого — что-то звериное, густое, тёплое. Так пахнет в хлеву после дождя, когда скотина сбивается в кучу и дышит паром.

Я остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Лампы здесь горели вполсилы, то ли магический заряд закончился, то ли кто-то специально приглушил свет.

Первого, кого я увидел, был Беспалый.

Он полулежал у дальней стены, обхватив руками бронзовую статую нимфы. Щека прижата к холодному металлу, глаза закрыты, на лице — выражение абсолютного блаженства. Его губы шевелились, и до меня долетел невнятный шёпот:

— … ты меня понимаешь, да? Ты не орёшь. Не пилишь. Просто стоишь и слушаешь. Почему бабы так не умеют, а? Почему они все…

Он не договорил, всхлипнул и прижался к статуе крепче.

— Наконец-то нашёл родственную душу, — сказал я негромко. — Совет да любовь.

Серафима хмыкнула, но промолчала.

Серый лежал в углу, свернувшись вокруг пустой бутылки, как младенец вокруг любимой игрушки. На его лице кто-то от души поработал углём: закрученные усы, монокль вокруг здорового глаза, и на лбу — произведение искусства, которое я не буду описывать в деталях, но анатомия была соблюдена с похвальной точностью.

Я посмотрел на свои пальцы, где под ногтями чернела угольная пыль.

Ага. Значит, это моя работа. Почерк и правда знакомый.

Молчаливый со шрамом сидел в бассейне по горло в воде. Неподвижно. Не мигая. Глаза открыты, но смотрели куда-то сквозь стену, в точку, которая существовала только для него.

— Он живой? — спросила Серафима.

Я присмотрелся. На поверхности воды время от времени появлялись пузырьки.

— Вроде дышит.

Мелкому досталось больше всех. Он лежал на полу, раскинув руки, и его лицо превратилось в холст для особо вдохновенного художника. Цветочки на щеках, сердечки вокруг глаз, бабочка на носу, и поперёк лба — надпись «Идиот», выведенная с каллиграфической точностью. Буквы ровные, аккуратные, каждая закорючка на месте.

И это моя работа. Я даже немного разочарован… разрисовать одного — весело. Разрисовать двоих — признаться в отсутствии фантазии.

Минус тебе, пьяный Артём, недоработал.

Дальше был Кривой…

Васька сидел в кресле посреди всего этого бедлама. Единственное уцелевшее кресло в комнате, и он занимал его так, будто это был трон. Руки сложены на груди, спина прямая, взгляд тяжёлый. Синяк под глазом, ссадина на скуле, один сапог отсутствует — но осанка была осанкой человека, который командует даже во сне.

Он услышал наши шаги и повернул голову. Несколько секунд просто смотрел, оценивая. Потом кивнул.

— Побратим. Живой.

— Живой, — подтвердил я. — Хотя голова с этим не согласна.

— Знакомое чувство.

Он не встал, не двинулся с места. Просто сидел и ждал, пока я подойду. Так ведут себя люди, привыкшие, что мир приходит к ним, а не наоборот.

Я подошёл. Остановился в двух шагах, разглядывая его при тусклом свете ламп. Вблизи он выглядел ещё хуже — мешки под глазами, серая кожа, трёхдневная щетина. Но взгляд был ясным. Цепким. Взглядом человека, который всё контролирует, даже когда блюёт в канаву.

— Что вчера было? — спросил я.

— Много чего.

— Например?

Кривой молча потёр подбородок.

— Это подождёт до вечера, — сказал он наконец. — Сейчас голова не варит, а рассказ длинный. Приходи ко мне, поужинаем и поговорим нормально.

— Ну хотя бы намекни. Мы правда побратались, или мне спьяну показалось?

Кривой молча поднял левую руку и показал ладонь. Поперёк неё шёл свежий порез — тонкий, ровный, уже затянувшийся корочкой.

Я посмотрел на свою ладонь. Такой же порез. В том же месте. Края уже начали затягиваться, но линия была чёткой, явно сделанной одним уверенным движением. Кто-то знал, что делает. Вопрос только — знал ли я.

— Кровь на крови, — сказал Кривой. — Ты говорил слова, я говорил слова. Всё как положено. Братва свидетели.

Он кивнул на своих людей. Беспалый всё ещё обнимал статую и что-то бормотал ей в мраморное ухо. Серый храпел лицом вниз, и нарисованный член на его лбу ритмично подрагивал от каждого выдоха. Молчаливый сидел в бассейне с закрытыми глазами, и если бы не пар, поднимавшийся от воды, можно было бы решить, что он умер и окоченел в позе лотоса.

— Хотя сейчас от них толку мало, — добавил Кривой.

— Я не помню слов.

— Я тоже. Но порезы настоящие, а значит, остальное тоже было.

Железная логика. Не поспоришь. Хотя, если подумать, по той же логике можно доказать что угодно. У меня синяк на рёбрах — значит, я вчера дрался с драконом. Во рту вкус болота — значит, целовался с русалкой. Голова раскалывается — значит, мне её проломили и собрали обратно.

Впрочем, побратимство с Кривым — это ещё не худший вариант. Могло быть хуже. Например, я мог проснуться женатым.

— Бе-е-е-е.

Я замер.

Звук был настолько неуместным, настолько не вписывающимся в общую картину дорогих бань и криминальных авторитетов, что мой мозг на секунду завис, пытаясь его обработать.

— Что за…

Я медленно повернул голову.

Коза. Посреди комнаты, на мраморном полу, который стоил дороже иного дома, стояла самая обычная деревенская коза и жевала край полотенца из южного хлопка. Того самого южного хлопка, о котором мне вчера с придыханием рассказывала Карина. Пять золотых за штуку, между прочим.

Коза была серой, с короткими кривыми рогами и клочковатой шерстью, в которой застряли какие-то веточки и кусок соломы. Морда у неё была философская, отрешённая, как у существа, которое повидало всякое и давно перестало удивляться человеческой глупости.

Она подняла голову и посмотрела на меня жёлтыми глазами с горизонтальными зрачками. Челюсти продолжали методично двигаться из стороны в сторону. Полотенце медленно исчезало во рту.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Коза явно была уверена в своём праве находиться здесь. Я в своём праве на вменяемую реальность уже не был уверен вообще.

— Кривой.

— Да.

— Откуда здесь коза?

— Хороший вопрос. — Он лениво посмотрел в сторону животного и пожал плечами.

— Это мы её сюда привели?

— Видимо.

— А зачем?

Кривой помолчал, почесал подбородок, посмотрел на козу, потом на меня.

— Понятия не имею. Может, вечером вспомним. Или она сама расскажет.

Коза, словно услышав, что речь о ней, издала ещё одно «бе-е-е», в котором мне почудилось лёгкое презрение. Доела полотенце, облизнула губы шершавым языком и потянулась к следующему. Движения неторопливые, уверенные, хозяйские. Она явно чувствовала себя тут как дома и не собиралась никуда уходить.

Ладно. С козой разберёмся позже. Может, она действительно чья-то важная. Может, это коза какого-нибудь местного барона, и вернув её, я заработаю политические очки. А может, мы её просто украли по пьяни, и завтра меня будут вешать за скотокрадство. В этом городе я уже ничему не удивлюсь.

Я повернулся, чтобы осмотреть остальную комнату, и тут заметил кое-что в дальнем углу.

Там, где свет от ламп почти не доставал, темнела какая-то громада. Большая. Очень большая. Слишком большая для мебели или кучи тряпья. Сначала я решил, что это тень или игра воображения, но потом громада шевельнулась, и что-то внутри меня похолодело.

Это был медведь.

Настоящий. Живой. Бурый. Огромный — метра три в длину, если не больше, и в холке выше меня ростом. Он лежал на боку, вытянув лапы, каждая из которых была толщиной с моё бедро, и тяжело дышал во сне. Каждый вдох поднимал его бок, как кузнечные мехи, каждый выдох заканчивался низким гудением, от которого, казалось, вибрировал пол.

Когти на передних лапах были длиной с мой палец и выглядели так, будто могли вспороть человека от горла до паха одним движением. Шерсть бурая, местами свалявшаяся, с проседью на морде. Старый зверь, матёрый, из тех, что живут долго, потому что научились убивать всё, что движется.

И на этом медведе, устроившись под его боком как в самой удобной и безопасной постели на свете, спала девушка.

Маленькая. Худенькая. Похожа на воробья, который решил вздремнуть в пасти у волка. Серые волосы растрёпаны и торчат во все стороны, простая одежда измята и перепачкана чем-то бурым. Она прижималась к медвежьему боку, положив голову на его лапу, и улыбалась во сне блаженной улыбкой человека, которому снится что-то очень хорошее.

Я узнал её.

Серая мышка из Академии. Девочка, которая испарилась в пустом коридоре, оставив меня в полном недоумении. Та самая, с потенциалом ранга S, который моя «Оценка» показала как нечто невозможное.

— Кривой.

— Вижу.

— Медведь.

— Ага.

— С девочкой.

— Заметил.

— Откуда?

— Тот же ответ, что с козой. Утром проснулся, они уже тут. Лежат, дрыхнут. Девка на нём как на перине. Медведь не жалуется. Я решил, что если зверюга не возражает, то и мне лезть не стоит.

Разумный подход. Я бы тоже не стал спорить с существом, которое весит раз в десять больше меня и может откусить мне голову между делом.

Медведь, словно почуяв наши взгляды, открыл один глаз. Маленький, тёмный, заспанный, как у человека, которого разбудили посреди ночи, чтобы спросить какую-то ерунду. Посмотрел на меня. Потом на Кривого. Потом снова на меня.

В этом взгляде было столько вселенской усталости, столько тоскливого непонимания происходящего, что я невольно проникся сочувствием. Медведь смотрел на мир глазами существа, которое легло спать в нормальном лесу, а проснулось в каком-то каменном аду, где воняет серой и по углам сидят странные двуногие.

Он тоже не знал, как тут оказался. Он тоже хотел, чтобы это оказалось дурным сном.

Добро пожаловать в клуб, приятель. Нас тут много таких.

Девочка заворочалась во сне. Пробормотала что-то неразборчивое про «ещё пять минуточек, мам», почесала нос тыльной стороной ладони и, не открывая глаз, заехала медведю прямо по морде. Несильно, но звонко, как будят надоедливого кота.

Медведь дёрнулся. Приоткрыл пасть и зарычал — негромко, раздражённо, как человек, которого будят в выходной день и который уже сто раз просил этого не делать. Но не двинулся с места. Даже голову не поднял. Просто лежал и терпел, как терпит старый пёс выходки хозяйского ребёнка.

— Она его приручила? — спросила Серафима. Голос у неё был странный — смесь недоумения и чего-то похожего на зависть. Ледяная принцесса, от которой шарахается всё живое, смотрела на девочку, которая спала в обнимку с медведем, и явно думала о несправедливости мироздания.

— Похоже на то.

Сизый, который до этого тихо топтался у двери и старался не отсвечивать, наконец не выдержал:

— Братан, я вообще не догоняю, что тут происходит. Коза — ладно, мало ли, может, вы её на шашлык хотели, я понимаю, мужики выпили, мужикам захотелось мяса. Но медведь? Откуда медведь в банях? Как вы его сюда притащили? Это же медведь! Он же огромный! Его на улице должны были заметить! Должны были орать, бежать, звать стражу! Как можно не заметить медведя⁈

— Сизый, — я потёр переносицу, чувствуя, как головная боль возвращается с новой силой, — если бы я знал ответы, я бы не стоял тут с таким лицом.

— Но это же бред! Это физически невозможно!

И тут я увидел стол.

Он стоял у дальней стены, единственный предмет мебели, который уцелел в этом хаосе. Добротный, дубовый, с толстой столешницей, покрытой царапинами и круглыми следами от кружек. К столешнице был прибит нож.

Не воткнут. Именно прибит. Кто-то взял хороший клинок и вогнал его в дерево с такой силой, что лезвие ушло почти до середины.

Я подошёл ближе и присвистнул.

Нож был дорогой. Очень дорогой. Костяная рукоять, резная, с серебряной инкрустацией. Клеймо мастера на лезвии — три перекрещенных молота, знак имперской оружейной гильдии. Такие делают на заказ, штучно, и стоят они больше, чем иной работяга зарабатывает за год.

А под ножом белела записка.

Я вытащил бумагу из-под лезвия. Она была смята, залита чем-то липким и воняла дешёвым вином. Развернул.

Буквы крупные, злые, вдавленные в бумагу так, что она едва не порвалась. Писали с таким нажимом, будто хотели продавить не только бумагу, но и стол под ней:

«ВЕЧЕРОМ ТЫ ЗА ВСЁ ОТВЕТИШЬ, МОРН!»

Мда… а я-то подумал, что сюрпризы на сегодня закончились…