Восхождение Морна. Том 3

Глава 4 Евротренироооовка…

— Так, значит, ты тот придурок, который Жирному нос сломал? — спросил один из них с ухмылкой.

— И челюсть, — уточнил я. — Нос был бонусом. Сегодня акция такая — бьёшь в морду, получаешь перелом бесплатно. Поучаствуете?

Марек шевельнулся рядом, но не шагнул вперёд. Только чуть сместился, привалился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди.

— Я сам, — сказал я на всякий случай.

— Да я и не собирался, — он пожал плечами. — С этим отребьем вы точно справитесь.

Капитан уже видел меня в деле, и явно сделал свои выводы. Поэтому понимал, что пятеро уличных громил с дубинками были для меня не угрозой, а так… разминкой перед ужином.

Приятно, когда тебя правильно оценивают.

Здоровый детина с рожей как сковорода заржал в голос:

— Слышь, он чё, серьёзно? Один против нас?

— Может, умом тронулся, — поддакнул другой, который был помельче и понервнее. — Бывает с благородными, я слышал.

Здоровяк слева выглядел внушительно, но дар показывал другое: застарелое повреждение в левом бедре, которое он неосознанно перенёс, перенося вес на правую ногу. Компенсирует массой и широким замахом, но если зайти с его слабой стороны, думаю, посыплется. Тот, что помельче, справа — дар буквально кричал о его нервозности: пульс зашкаливает, мышцы перенапряжены, дубинку держит слишком высоко и слишком крепко. Такие всегда бьют первыми, и первыми же отхватывают.

Трое с ножами в центре… интереснее. На двоих дар почти не реагировал — пустышки, ноль боевого опыта, держат клинки как столовые приборы. А вот третий светился иначе: правильная стойка, расслабленные плечи, взгляд цепкий и оценивающий. Этот знает, что делает. Его оставлю напоследок.

— Может, и тронулся, — согласился я вслух. — А может, просто знаю кое-что, чего не знаете вы.

— И чё ты такого знаешь?

— Что через минуту вы будете лежать на этих булыжниках и жалеть, что решили ко мне сунуться.

Думаю, секунд двадцать на всех уйдёт. Может, пятнадцать, если тот, что справа, дёрнется раньше.

— Ну чё, парни, — главарь махнул рукой, — научите его вежливости.

Правый дёрнулся первым. Я же говорил, нервы. Его дубинка пошла мне в висок, хороший замах, сильный, только я уже был не там, где он целился, а внутри его защиты, и мой локоть встретил его горло прежде, чем дубинка прошла половину пути.

Хрящ хрустнул, он захрипел и схватился за шею обеими руками, а я толкнул его в здоровяка, который как раз начинал разгоняться. Два тела столкнулись с глухим стуком.

Трое с ножами бросились разом, и это была их главная ошибка. Когда атакуешь толпой, вы мешаете друг другу, путаетесь в руках и траекториях, и каждый боится задеть своего. Первый нож я встретил предплечьем, перехватил запястье и вывернул. Парень взвыл и выронил оружие, а я его же инерцией отправил в соседа. Они сцепились на секунду, пытаясь разобраться, кто кого держит.

Секунды хватило. Удар в колено первому, в солнечное сплетение второму, и оба тут же сложились.

Третий, тот самый, который знал дело, не орал и не размахивался. Короткий тычок в живот, сразу перевод на горло, грамотная комбинация. Если бы я был тем, кем он меня считал, благородным мальчишкой без опыта уличных драк, он бы меня достал.

Я ушёл от первого удара, поднырнул под второй, врезал основанием ладони снизу в подбородок. Голова мотнулась назад, глаза закатились, и он начал падать ещё до того, как я убрал руку.

Огляделся. Двое корчатся на булыжнике, один сипит, держась за горло, профессионал лежит без сознания. На ногах остались здоровяк с его дубинкой и главарь.

Здоровяк смотрел на меня так, будто я на его глазах достал кролика из шляпы и этим кроликом кого-то убил. По-крайней мере, подрагивающая дубинка в руке четко сигнализировала о том, что он нервничает.

— Ну? — спросил я.

И он бросился. Отдаю должное, не трус. Хоть и тупой.

Широкий замах от плеча, всё как я и предполагал. Я шагнул внутрь, перехватил его руку на полпути и дёрнул вниз, одновременно подставляя колено. Локоть встретился с коленной чашечкой под углом, на который человеческий сустав категорически не рассчитан, и звук получился выразительным.

Здоровяк завыл.

Где-то в переулке собака подхватила мелодию. Потом ещё одна. Потом кто-то из лежащих на булыжнике решил присоединиться к хору, и на секунду мне показалось, что я дирижирую каким-то очень печальным оркестром.

Остался один.

Главарь стоял на месте, и его рука медленно ползла к поясу, где наверняка был нож.

— Не надо, — сказал я, делая шаг к нему. Он отступил. — Ты же знаешь, чем это всё закончится. Давай сэкономим время — у меня ещё дела, а тебе этих бедолаг надо ещё как-то до лекаря дотащить.

— Ты понимаешь, что натворил? Кривой тебя…

— Кривой здесь не стоит. Зато стоишь ты. И у тебя два варианта. Первый — ты хватаешься за нож, я ломаю тебе что-нибудь важное, и мы продолжаем разговор в другом тоне. Мне это не сложно, но, если честно, немного лень. Второй — ты идёшь к Кривому и передаёшь сообщение. Слово в слово.

Он молчал, ожидая.

— Меня зовут Артём Морн и я приехал учиться в Академии. Я не собираюсь никуда уезжать, скорее наоборот, осел тут надолго. Так что если он хочет поговорить, то я открыт для диалога. А вот если продолжит присылать своих подручных баранов, то я начну обижаться. И тогда больно будет всем. Запомнил?

По глазам вижу, что запомнил. Хороший мальчик.

— И ещё кое-что. Эта лавка под моей защитой, и женщина, которая здесь работает, тоже. Если кто-то её тронет словом, взглядом или прикосновением, я найду этого человека, где бы он ни прятался. И тогда разговаривать мы уже будем совершенно по-другому. Ясно?

— Ясно, — голос у него был сиплый.

— Теперь забирай своих ублюдков и проваливай отсюда.

Улица опустела. Громилы уковыляли, подхватив тех, кто не мог идти сам, и теперь только тёмные пятна на булыжниках напоминали о том, что здесь произошло.

Я посмотрел на свои руки. Костяшки саднили, правая кисть припухла, и к утру там будет синяк размером с хороший блин. Ничего страшного. Главное, что все пальцы на месте и сгибались как положено.

Пятеро за двадцать две секунды. Честно говоря, можно было быстрее. Тело ещё тупило, реагировало с задержкой, и каждая доля секунды складывалась в лишние движения. В прошлой жизни я бы уложился в десять. Ладно, может, в пятнадцать — всё-таки возраст был не тот. Но точно не в двадцать две.

Ну ничего, пол года нормальных тренировок — и я выжму из этого тела всё, на что оно способно. А оно способно на многое, я это чувствовал. Молодые мышцы, быстрые рефлексы, никаких старых травм. Просто нужно время, чтобы память рук догнала память головы.

Марек подошёл и встал рядом. Несколько секунд мы молча смотрели на переулок, куда уползли побитые громилы. Потом он повернулся ко мне.

— В принципе… неплохо.

— Всего-то? — я поднял бровь. — Они меня даже не задели, а ты «неплохо»?

— С последним можно было сработать чище, — он чуть склонил голову, будто вспоминая запись.

— Ну извини. В следующий раз постараюсь вообще одним пальцем обойтись, чтобы ты остался доволен.

— Я просто говорю…

— Критик нашёлся, — я хмыкнул и потряс правой рукой, разминая пальцы. — Сам-то просто стоял и любовался. Мог бы хоть подбодрить. «Давай, наследник, ты можешь!» Или там: «Бей его, бей!» Что-нибудь душевное.

Я на секунду представил Марека с помпонами в руках, в коротенькой юбочке, прыгающего и скандирующего кричалки. Картинка была настолько чудовищной, что я едва не поперхнулся воздухом.

Нет, некоторые вещи лучше не представлять. Никогда. Вообще никогда. Если хочешь остаться с здоровым рассудком.

— Вы сказали не вмешиваться, — Марек смотрел на меня с лёгким недоумением, явно не понимая, почему я вдруг скривился.

— Рад, что с дисциплиной у нас всё в порядке.

Вообще, конечно, он был прав насчёт последнего. Профессионала с ножом я мог снять одним ударом, а вместо этого сначала в подбородок, потом контрольный в висок. Перестраховался. Или просто вошёл во вкус и не хотел заканчивать слишком быстро. Бывает.

Ладно, разбор полётов подождёт. Сейчас есть дела поважнее.

— Они ведь вернутся, — сказал я, глядя на дверь лавки.

— Кривой не из тех, кто прощает, — Марек кивнул. — Я пока вас искал, поспрашивал местных. Он держит половину Нижнего города. Скупки, кабаки, бордели. Серьёзный человек.

— Серьёзный человек прислал пятерых клоунов с дубинками. Очень серьёзно, ничего не скажешь.

— Это была разведка. Проверить, кто вы такой и на что способны. Теперь они знают.

— И что теперь? Пришлёт десятерых?

— Или придёт сам. Или попробует воздействовать через неё, — он кивнул на дверь лавки. — Женщина одна, без защиты. Удобная мишень.

Вот это мне не понравилось. Не потому что я такой благородный защитник слабых и угнетённых, а потому что Надежда была частью моего плана. Моим алхимиком и моим источником дохода. Если её тронут — это будет удар по мне. А я не люблю, когда по мне бьют. Особенно исподтишка.

— Останься с ней, — сказал я.

Марек открыл рот, и я уже знал, что он скажет. «Моё место рядом с вами», «я должен вас охранять» — весь стандартный набор верного пса, которому велели сидеть, а он всё равно рвётся за хозяином. Поэтому я не дал ему начать.

— Это не обсуждается.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга — спокойно, без вызова, без давления. Просто два мужика, которые оба прекрасно знают, кто тут главный, и не собираются тратить время на выяснение очевидного.

— Если Кривой решит отыграться на ней, пока меня нет… — я не закончил фразу, потому что не было нужды. Марек и сам всё понимал, а разжёвывать очевидное я не любил.

Он снова посмотрел на дверь лавки, и вот тут я заметил кое-что интересное. Смотрел он не так, как смотрят на объект охраны или тактическую позицию, которую нужно удерживать. Он смотрел… ну, скажем так, с повышенным вниманием к деталям. С тем особым вниманием, которое обычно не имеет никакого отношения к служебным обязанностям.

Дверь лавки скрипнула, и на пороге появилась Надежда. И я подумал, что оставить Марека здесь было определённо правильным решением. Для всех заинтересованных сторон.

Она стояла в дверном проёме, и свет из лавки падал ей на спину, превращая тонкую рубашку практически в прозрачную. Ткань всё ещё влажная от пота, облепила тело как вторая кожа, и я видел каждый изгиб, каждую линию. Тяжёлая грудь, которая поднималась и опускалась чуть чаще, чем следовало бы. Талия, бёдра, длинные ноги под юбкой.

Волосы растрёпались и выбились из-под косынки, тёмные пряди прилипли к вискам и шее. Щёки раскраснелись — то ли от жара мастерской, то ли от чего-то ещё. Губы приоткрыты, глаза широко распахнуты.

Она видела драку из окна. Всю, от начала до конца. Видела, как я раскидал пятерых громил голыми руками за полминуты и даже не запыхался.

И сейчас она смотрела на меня так, как женщины смотрят на мужчину, которого только что увидели в деле. Не на картинке, не в рассказах, а вживую. Когда древние инстинкты просыпаются раньше, чем разум успевает их одёрнуть.

Я знал этот взгляд. Видел его сотни раз в прошлой жизни — в додзё, на соревнованиях, в барах после турниров. Когда женщина смотрит на мужчину и думает: «Вот этот может защитить. Вот этот опасен. Вот этого я безумно хочу».

Она прижимала руки к груди, но это не был защитный жест. Скорее пыталась унять сердцебиение, которое я практически видел под тонкой тканью рубашки.

В другой ситуации я бы, пожалуй, задержался. Она была красивой, взрослой, настоящей — из тех женщин, с которыми не нужно играть в игры и притворяться кем-то другим. Но потом я посмотрел на Марека, и всё встало на свои места.

Капитан стоял и пялился на неё как мальчишка на первую в жизни голую бабу. Рот приоткрыт, глаза остекленели, и он даже не осознавал, что пялится. Вообще не осознавал. Мужик полностью выпал из реальности.

А она этого не замечала. Потому что смотрела на меня.

Ну и картина маслом: она смотрит на меня, он смотрит на неё, а я смотрю на них обоих и понимаю, что надо было позволить Мареку раскидать этих слабаков.

Есть вещи, которые мужики не делают. Не потому что благородные или там высокоморальные, а потому что так правильно. Марек бросил всё и пошёл за мной, когда я стал никем. А я в благодарность уведу у него женщину, на которую он запал? Нет уж. Подобные вещи точно не про меня.

К тому же, если подумать, капитану давно пора обзавестись кем-то тёплым под боком. Мужику под полтинник, а он всё один да один. Только служба и ни одной юбки на горизонте, кроме походных шлюх, которые как бы не в счёт. Так и закончит свои дни, злой и одинокий, с бутылкой вместо жены.

Надежда, кстати, тоже одна. Муж то ли помер, то ли сбежал — не уточняла, а я не спрашивал. Сын пропал. Ни друзей, ни родни в этом городе. Два одиноких человека, которых судьба столкнула лбами в грязном переулке Нижнего города.

Может, оно и к лучшему. Может, мне стоит немного помочь процессу. Подтолкнуть там, где нужно. А что, доброе дело — оно и для кармы полезно, и для командного духа.

— Так ты остаёшься? — спросил я Марека невинным тоном.

Он вздрогнул, будто я его из транса вывел. Что, в общем-то, так и было.

— Да, — голос хрипловатый, и он откашлялся. — Конечно. Прослежу, чтобы… — замолчал, явно потеряв мысль где-то между её декольте и своими служебными обязанностями.

— Угу. Проследишь.

Я выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы он понял: я всё видел. Каждый его взгляд на неё, каждую секунду, когда он забывал дышать, глядя на мокрую рубашку. Всё.

— Только постарайся связать хотя бы два слова, когда будешь с ней разговаривать. А то как-то неловко получится.

— О чём вы…

— Брось, Марек, — я усмехнулся. — Думаешь, я слепой? Или тупой? Ты на неё пялишься так, будто она последняя женщина на земле, а ты три года в походе без увольнительных.

Он мгновенно побагровел, от шеи до корней волос, будто кто-то плеснул ему в лицо горячей водой. Для человека с такой густой бородой это было особенно заметно — кожа на щеках стала цвета варёной свёклы, и даже уши запылали.

— А то неудобно как-то, — продолжил я добивать. — Капитан гвардии, сотни боёв за плечами — а стоит и мычит как телок на первом свидании. Позоришь мундир, дружище. Ты его, конечно, больше не носишь, но всё равно позоришь.

Крыть Мареку было нечем, и мы оба это знали.

Я направился к выходу из переулка, и по пути пришлось пройти мимо Надежды, которая так и стояла в дверях лавки. Остановился рядом с ней.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах плескалось что-то, чего она сама, наверное, не готова была признать. Или не хотела признавать.

— Марек останется на ночь, — сказал я. — На всякий случай.

— Это… — она сглотнула и облизнула губы. — Это не обязательно. Я могу сама…

— Можешь, но не будешь. Потому что Кривой наверняка мудак, а мудаки любят бить по слабым местам. И у меня слабое место пока только одно — это ты. Без обид.

Она чуть вздрогнула от слова «слабое», но не возразила. Умная женщина.

— Завтра загляну. Обсудим дела.

Я уже хотел уйти, но что-то меня остановило. Может, выражение её лица. Может, то, как она смотрела. Может, просто настроение было подходящее.

— Слушай, и… переоденься во что-нибудь потеплее, — добавил я, позволив взгляду скользнуть по ней сверху вниз. Медленно. Откровенно. Чтобы она точно поняла, что я вижу и что думаю о том, что вижу. — А то Марек так и будет стоять столбом всю ночь вместо того, чтобы тебя охранять.

Её щёки вспыхнули ещё ярче. Она машинально схватилась за ворот рубашки, будто только сейчас осознала, как выглядит. А выглядела она, надо сказать, очень хорошо.

— До завтра, Надежда.

Я кивнул ей и ушёл, не оглядываясь.

Улицы Нижнего города тонули в густеющих сумерках, и воздух стал прохладнее, почти приятным после дневной духоты. Зажигались редкие фонари, масляные, тусклые, бросающие жёлтые пятна на грязный булыжник. Между пятнами темнота казалась ещё гуще, и в ней что-то шевелилось — то ли крысы, то ли люди, которые предпочитали оставаться незамеченными.

Я шёл по главной улице в сторону Верхнего города, и народ расступался. Не сразу, не демонстративно — просто как-то так получалось, что передо мной всегда оказывалось свободное пространство. Кто-то отворачивался, кто-то вдруг находил что-то интересное на противоположной стороне улицы, кто-то просто ускорял шаг.

Слухи в таких местах расходятся быстро. История про аристократа, который в одиночку раскидал охранников у ворот, наверняка уже гуляла по кабакам и обрастала подробностями.

Ну и пусть. Репутация — тоже капитал. А мне сейчас нужен любой капитал, какой только можно собрать.

Мимо протащилась телега с бочками, из таверны справа донёсся взрыв хохота и звон разбитой посуды — похоже, кто-то решил, что мебель недостаточно сломана. Слева, в тёмном проулке, женщина ритмично постанывала, и мужской голос что-то хрипло бормотал в ответ.

Романтика, мать его. Прямо под открытым небом, у мусорных куч. Надеюсь, он хотя бы заплатил вперёд, а то знаю я эти фокусы — сначала «я тебя люблю», а потом «ой, кошелёк дома забыл».

Нижний город жил своей жизнью, и мне это нравилось. Никаких масок, никаких политесов, никакого дерьма, завёрнутого в золотую бумажку. Всё честно: хочешь выжить — будь сильным или хитрым. Желательно и тем, и другим.

Я шёл и прикидывал итоги дня.

Избил скупщика. Нажил врага в лице Кривого. Минус, но терпимый. Рано или поздно пришлось бы с кем-то столкнуться, так почему бы не сразу?

Нашёл алхимика. Надежда умеет варить зелья, у неё есть мастерская и мотивация работать. Определенно плюс, причём жирный.

Купил у старика мешок «мусора», который на самом деле стоит в десять раз дороже. Если мои расчёты верны, а они верны, завтра у нас будет сотня золотых. Может, больше.

Оставил Марека с Надеждой, в надежде на то, что наш будущий бизнес в скором времени станет «семейным». Тоже, пожалуй, плюс.

Ну а я сам?

Рыжая во дворе Академии смотрела на меня сегодня так, что даже слепой бы понял. Облизывала губы, выгибала спину, тёрлась об меня при каждом удобном случае. Девочка хотела внимания и делала всё, чтобы его получить.

И врать не буду, я бы не отказался. Горячая, дерзкая, с телом, которое она умела показать в лучшем свете. Знала, как двигаться, как смотреть, как случайно прижаться так, чтобы у мужика пересохло во рту.

Вот только я таких оторв повидал достаточно.

Переспишь один раз, и она решит, что ты теперь её личная собственность. С правом владения, распоряжения и выноса мозга. А любая баба, которая посмеет на тебя глянуть, станет кровным врагом, которого нужно уничтожить любой ценой.

И, к сожалению, об этом я тоже знаю не по наслышке. Одна моя знакомая облила кислотой машину девушки, с которой я просто поздоровался на улице. Просто, блядь, сказал «привет». Очень весело было потом объяснять это полиции.

Нет уж. Я как-то не планировал становиться чьей-то собственностью в ближайшие лет десять. И уж точно не собирался связываться с девицей, которая привыкла получать всё, что хочет, а когда не получает, устраивает такое, что мало не покажется никому в радиусе километра.

Так что нужно было найти способ держать её на расстоянии, но не злить. Разберусь по ходу дела, не впервой.

Сейчас важнее деньги, репутация и ученики.

Ну а девушки? А с ними как пойдет.

Проснулся я от того, что соломинка, которая всю ночь методично пробивала тюфяк, наконец добралась до моей поясницы и воткнулась туда с энтузиазмом начинающего акупунктурщика.

За окном было темно. Не «рассвет скоро», а именно темно — то время суток, когда нормальные люди видят третий сон, а ненормальные уже встали и планируют испортить утро всем остальным.

Я относился ко второй категории.

Комната встретила меня холодом, от которого хотелось немедленно залезть обратно под одеяло и притвориться мёртвым. Каменные стены, узкое окно-бойница, сквозняк, который гулял по полу как у себя дома. И храп. Мерный, с присвистом, будто кто-то пилил мокрое бревно тупой пилой.

Сизый лежал на подоконнике, свернувшись в серый комок и засунув голову под крыло. Выглядел он до отвращения умиротворённым — особенно для существа, которое вчера полчаса орало про ущемление прав разумных химер и требовало называть себя «его пернатое высочество».

Я подошёл и смахнул его на пол.

Реакция превзошла ожидания.

— А⁈ Чё⁈ Где⁈ — он подскочил, захлопал крыльями, закрутил головой так, будто пытался увидеть всё вокруг одновременно. Глаза дикие, перья торчат во все стороны. — Пожар⁈ Набег⁈ Кредиторы пришли⁈

— Проснись и пой, пернатый! — нарочито бодро сказал я. — Пора на тренировку.

Он замер. Медленно повернул голову к окну, за которым небо было цвета несвежей простыни. Потом посмотрел на меня. Потом снова на окно — видимо, надеялся, что там внезапно рассветёт и всё окажется не так плохо.

Не рассвело.

— Братан, — он моргнул, — ты ебанулся?

— Возможно, — задумался я. — Это бы объяснило многое произошедшее за последний месяц. Но это не отменяет тренировки.

— Какой тренировки⁈ — голос взлетел до визга. — Солнце ещё не встало! Петухи ещё спят! Даже тараканы ещё спят, а они вообще никогда не спят! Это… это преступление против природы!

Я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Сизый машинально отступил на шаг, но упёрся спиной в ножку кровати.

— Сизый, — сказал я спокойно, — технически, ты мой долговой раб. Помнишь?

Он нахмурился.

— Ну… — голос стал заметно тише. — Технически да, но…

— Никаких «но». Подъём.

— Слышь, ну давай хотя бы солнце подождём, а? Я же не дурак, я всё понимаю — дисциплина, режим, все дела. Но до рассвета-то зачем? Это ж негуманно! Это ж… это ж пытка!

Я выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы он начал нервничать.

— Ты знаешь, какой у тебя потенциал?

Он насторожился. За время, что мы знакомы, он уже выучил — когда я говорю таким тоном, дальше обычно следует что-то, от чего хочется спрятаться под кровать.

— Ну… высокий?

— Ранг В. Это много, Сизый. С таким рангом можно драться с боевыми магами и побеждать. Видеть то, что другие не видят. Летать так быстро, что стрелы будут казаться неподвижными. Стать настоящей силой.

Я сделал паузу и добавил:

— А не просто говорящим мешком перьев с завышенным самомнением.

— Эй! Я не мешок!

— Сейчас — мешок и есть, — я не дал ему возмутиться как следует. — Ранг D. Слабый, медленный, бесполезный в любой серьёзной драке. Каждая передряга, в которую ты влипал, заканчивалась одинаково — тебя ловили, били или продавали. Скажи, если я не прав.

Сизый отвёл взгляд.

— Прав, — буркнул он. — Но это не моя вина! Просто не везло! Обстоятельства так сложились!

— А может, дело всё-таки не в везении?

Он молчал, и я видел, что попал в больное место. Хорошо. Значит, есть шанс достучаться до того, что у него вместо мозгов.

— Так что у тебя теперь два варианта, — продолжил я. — Первый: остаёшься таким, какой есть. Жирным городским голубем, который умеет только жрать, спать и влипать в неприятности. И когда в следующий раз кто-нибудь решит тебя поймать — а поймают обязательно, потому что ты медленный и тупой — ты снова окажешься в клетке. Или в кастрюле. С луком и морковкой.

— В какой ещё кастрюле⁈

— В обычной. Голубиный суп, слышал о таком? Деликатес, между прочим. В столице за него неплохо платят.

Он побледнел. Я не знал, что голуби умеют бледнеть, но этот умел — перья как будто посерели, а глаза стали ещё круглее.

— Второй вариант, — я встал и отряхнул колени, — ты начинаешь работать. Тренироваться каждый день. Становиться быстрее, сильнее, опаснее. И через год-два будешь не добычей, а охотником. Тем, от кого бегут, а не тем, кого ловят и варят. И самое главное — когда вернётся Мира, ты сможешь ей по-настоящему помочь спасти Ласку.

Он молчал. Я видел, как за его глазами что-то происходит — медленно, со скрипом, но происходит.

— А если я сдохну на этих тренировках? — спросил он наконец.

— Тогда это будет моя вина. Но ты не сдохнешь. Я знаю, что делаю.

Ещё одна пауза, короче предыдущей.

— Ладно, — он вздохнул так, будто соглашался на смертную казнь. — Хрен с тобой. Но если помру, то приду к тебе во сне и буду каждую ночь орать в ухо. И гадить на твою подушку. Призрачно.

— Договорились.

Двор Академии в этот час выглядел как декорация к истории о призраках.

Туман стелился по булыжнику, цеплялся за углы зданий и превращал фонари в размытые жёлтые пятна. Воздух пах сыростью, холодным камнем и чем-то горьковатым — то ли дымом из труб, то ли гнилью из канавы за стеной. Фонтан в центре двора не работал, только капала вода откуда-то из треснувшей чаши, и звук этот в тишине казался оглушительно громким.

Я огляделся. Ни одного освещённого окна, ни одной живой души. Даже сторож, который по идее должен был патрулировать территорию, куда-то делся — наверное, дрых в своей будке, завернувшись в тулуп и плюя на служебные обязанности.

Идеально.

— Холодно, — сообщил Сизый, переминаясь с лапы на лапу. Туман доходил ему почти до груди, и он выглядел как маленький серый островок посреди молочного моря. — Слышь, может подождём солнца? Реально дубак. У меня лапы к камню примерзают.

Я снял рубашку и бросил её на край фонтана.

— Чё ты делаешь⁈ — он уставился на меня так, будто я на его глазах начал есть живую крысу. — Совсем крышей поехал? Замёрзнешь же нахрен! Воспаление лёгких подхватишь! Помрёшь! А мне потом что делать⁈

— Ничего страшного. Разогреюсь.

— Каким местом разогреешься⁈ Тут же градусов пять, не больше! Туман! Сырость! Идеальные условия для пневмонии!

Я начал разминку, не обращая внимания на его причитания. Вращения плечами, растяжка, разогрев суставов. Привычные движения, которые тело помнило лучше собственного имени. Тысячи повторений в прошлой жизни въелись в мышечную память так глубоко, что я мог это делать даже во сне.

Холодный воздух кусал кожу, забирался под рёбра, и каждый вдох обжигал лёгкие изнутри. Но это было даже приятно. Бодрило, прочищало голову, выгоняло остатки сна. К тому же холод — отличный мотиватор работать быстрее. Постоишь без движения минуту — и зубы начнут выбивать чечётку.

— Так, — сказал я между вращениями, — теперь ты.

— Чё я?

— Начинаем с простого. Прыжки.

— Какие ещё прыжки?

— Обычные. С места вверх. Максимально высоко. Пятьдесят раз.

Сизый посмотрел на меня так, будто я предложил ему станцевать вальс с медведем.

— Братан, я птица. Птицы не прыгают. Птицы летают. Это, знаешь ли, наша фишка. Крылья там, перья, все дела.

— Ты не летаешь. Тебе крылья подрезали, помнишь?

Он дёрнулся, будто я ткнул его раскалённой кочергой.

— Это… это временно! Правильные зелья и через пол года, максимум год буду летать как раньше! Даже лучше!

— Не сомневаюсь. Ну а пока не отросли — будешь прыгать. Ноги у тебя есть? Мышцы есть? Значит, можешь прыгать. Давай.

— Но это унизительно! — он распушил перья от возмущения и стал похож на взъерошенный серый шар. — Я же не курица какая-нибудь! Не воробей подзаборный! Я — разумная химера с богатым внутренним миром!

— Сизый.

— Чё?

— Помнишь ту ушастенькую у ворот? Которая криомантией владеет?

Он насторожился.

— Ну… помню. И чё?

— Так вот. Если ты сейчас не начнёшь прыгать, я её соблазню. Специально. Из принципа. И когда она будет делать всё, что я попрошу — а она будет — я попрошу её каждую ночь подмораживать одному наглому голубю задницу. Не сильно. Чисто, чтобы примерзал к подоконнику до утра.

Сизый побледнел.

— Ты бы не стал…

— Не стал бы что? Соблазнять красивую женщину? — я усмехнулся. — Сизый, я это делал сотни раз. Мне даже стараться не придётся. Пара комплиментов, пара взглядов, и через неделю она будет смотреть на меня взглядом влюбленной кошки. А ты будешь каждое утро отдирать перья от обледеневшего камня.

Он смотрел на меня, и я видел, как в его птичьих мозгах бешено крутятся мысли. Вчерашняя сцена у ворот. Взгляды Серафимы. Моя самодовольная рожа.

— Это… это шантаж!

— Это мотивация. Прыгай!

Он набрал воздуха, явно готовясь выдать очередную тираду о несправедливости мироздания и попранных правах конкретной одной беззащитной химеры, но встретился со мной взглядом и передумал. Что-то в моих глазах подсказало ему, что я не шучу. Совсем.

— Ненавижу тебя, — сообщил он мрачно и подпрыгнул.

Невысоко. Сантиметров на десять, не больше. Приземлился, покачнулся, едва не завалился набок.

— Это что было? — спросил я, продолжая разминку.

— Прыжок!

— Это было оскорбление самого понятия «прыжка». Моя покойная бабушка прыгала выше. А она последние десять лет жизни не вставала с кровати.

— У тебя бабушка была?

— У всех бабушки были. Прыгай нормально. Выше. Резче. Как будто от этого зависит твоя жизнь.

Он прыгнул ещё раз. Чуть лучше, но всё равно жалко.

— Сорок восемь осталось, — сказал я.

— Сорок восемь⁈ Ты чё, реально считаешь⁈ Каждый⁈

— Пятьдесят восемь. Будешь спорить — добавлю ещё двадцать.

Сизый выругался. Длинно, витиевато, с такими оборотами, что я даже присвистнул про себя от уважения. Но потом начал прыгать по-настоящему.

Я же перешёл от разминки к серьёзным упражнениям. Базовые ката из карате, которые вбивал в себя двадцать лет в прошлой жизни. Удары, блоки, уходы. Резкие, хлёсткие движения, от которых воздух свистел и туман закручивался маленькими водоворотами. Полный контроль над каждой мышцей, над каждым суставом. Не показуха для зрителей, а работа — тяжёлая, монотонная, необходимая.

Тело слушалось всё лучше. Месяц назад оно было как новый костюм — вроде твой, но сидит неловко, жмёт в плечах и не даёт свободно двигаться. Теперь костюм начинал обминаться. Рефлексы из прошлой жизни находили дорогу через новые нервные пути, мышечная память просыпалась, и с каждым днём разрыв между тем, что я знал, и тем, что мог сделать, становился всё меньше.

Ещё полгода таких тренировок — и я выжму из этого молодого тела всё, на что оно способно. А оно способно на многое. Семнадцать лет, никаких старых травм, быстрые рефлексы. В прошлой жизни мне было пятьдесят четыре, и каждое утро начиналось с переклички болячек — колено ноет, поясница стреляет, плечо не хочет подниматься выше уха.

Здесь ничего этого не было. Чистый лист. Машина, которую нужно только правильно настроить.

Сизый прыгал рядом. Сначала неохотно, с перерывами на жалобы, проклятия и пространные рассуждения о том, что в цивилизованном обществе так с разумными существами не обращаются. Потом втянулся и начал стараться по-настоящему. Прыжки стали выше, чётче, ритмичнее.

— Тридцать! — крикнул он, приземляясь. — Тридцать, мать твою! Половина!

— Двадцать девять, — поправил я, не прерывая ката. — Один не засчитан. Ты еле оторвался от земли, так что это был не прыжок, а скорее предсмертная судорога.

— Да ты гонишь!

— Накинем ещё десяточку…

— За что⁈

— За «гонишь». Ещё слово?

Он заткнулся с видом человека, которому только что плюнули в душу, и продолжил прыгать молча. Только сопел и иногда бормотал что-то неразборчивое — судя по интонациям, проклятия в мой адрес.

К тому моменту, когда Сизый доскакал свои пятьдесят прыжков, небо посерело и начало светлеть. Туман поредел, и двор уже не выглядел как декорация к истории о призраках — теперь он выглядел просто как обшарпанный двор с потрескавшимися плитами и фонтаном, в котором вместо воды была какая-то зеленоватая жижа.

После прыжков я погонял его по кругу — бег на месте, приседания, махи крыльями. Сизый матерился, хрипел, грозился сдохнуть и явиться мне в кошмарах, но делал. Я в это время отрабатывал ката, и мы оба старательно делали вид, что не замечаем друг друга.

Холод отступил. По спине стекал пот, мышцы гудели, и в голове была та особая пустота, которая приходит только от хорошей нагрузки. Никаких мыслей, никаких планов. Только движение и ритм дыхания.

— Всё! — Сизый рухнул на булыжник, раскинув крылья. Грудь ходила ходуном, клюв открыт, глаза закатились. — Сотня приседаний! Готово! Теперь просто дай мне сдохнуть свободным голубем!

— Молодец, — сказал я, не останавливаясь. — Теперь отжимания.

Он лежал неподвижно. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

— Чё?

— Отжимания. Двадцать раз.

— Братан, — голос был такой, будто я предложил ему прыгнуть в вулкан, — ты видел мои руки? Вот эти вот?

Он поднял крыло и продемонстрировал ладонь — подростковую, с тонкими пальцами, которые росли там, где у обычных птиц был бы сгиб крыла.

— Вижу. И что?

— Они размером с грецкий орех! Как я на них отжиматься буду⁈ Они же сломаются!

— Не сломаются. Ты химера, а не цыплёнок. Давай.

— Это физически невозможно! Мой вес! Мои пропорции! Это противоречит законам!

— Каким ещё законам?

— Всем! Которые есть!

Он уставился на меня с выражением, которое должно было означать праведный гнев, но больше напоминало обиженного ребёнка, у которого отобрали конфету и дали взамен варёную морковку.

— Я тебя ненавижу, — произнёс он с чувством. — Реально ненавижу. Всей своей птичьей душой. Если она у меня есть.

— Есть. Я проверял. Давай, начинай.

Он кое-как поднялся, расставил крылья, упёрся кончиками в булыжник и попытался.

Получилось что-то среднее между отжиманием и конвульсией умирающей рыбы. Крылья разъехались в стороны, он ткнулся клювом в камень и выругался.

— Одиииин, — протянул я.

— Да пошёл ты!

— Двааа…

Он зарычал низкий, утробным звуком, который больше подошёл бы бешеному псу, чем птице. Я не знал, что голуби умеют рычать, но Сизый, похоже, умел много чего, о чём обычные голуби даже не подозревали.

И начал отжиматься.

Это было жалкое, душераздирающее зрелище. Крылья дрожали, перья топорщились во все стороны, клюв скрежетал по камню каждый раз, когда он опускался слишком низко. Из горла вырывались звуки, похожие на предсмертные хрипы. Но он делал. Через «не могу», через боль, через ненависть ко мне лично и ко всему несправедливому миру.

Может, из него действительно выйдет толк.

Первых зрителей я заметил, когда Сизый добивал пятнадцатое отжимание.

Двое парней в серых мантиях торчали у входа в общежитие и пялились на нас так, будто мы только что материализовались из воздуха вместе с цирковым шатром. Один держал в руках кусок хлеба и забыл его жевать, так и застыл с набитым ртом и отвисшей челюстью.

Я их понимал. Картина была, мягко говоря, нестандартная.

Полуголый парень во дворе Академии в такую рань бьёт воздух с такой скоростью, что руки размываются. А рядом отжимается, мать его, голубь. Причём отжимается со звуковым сопровождением, от которого покраснел бы портовый грузчик.

— Шестнадцать! Семнадцать! — Сизый считал вслух, и в его голосе было столько ненависти, что хватило бы на небольшую войну. — Восемнадцать, чтоб тебя черти драли! Девятнадцать!

Парень с хлебом наконец прожевал и толкнул приятеля локтем. Тот кивнул, и они начали шептаться, не сводя с нас глаз. Наверняка прикидывают, стоит ли звать санитаров или лучше просто сделать вид, что ничего не видели.

Пусть смотрят. Пусть рассказывают другим.

— Двадцать! — Сизый рухнул на камень и распластался крыльями в стороны. — Всё! Готово! Я труп! Похороните меня под этим фонтаном, чтобы я мог вечно напоминать тебе о своих страданиях!

— Перерыв пять минут. Потом бег по периметру двора. Десять кругов.

— Бег⁈ Какой ещё бег⁈ У меня ноги не сгибаются! У меня крылья отваливаются! У меня…

Он осёкся, заметив зрителей.

— А эти чего вылупились⁈

Парни отвели глаза и поспешно ретировались внутрь. Но я знал, что через десять минут здесь будет толпа. Слухи в таких местах расходятся быстрее чумы, особенно когда речь идёт о чём-то настолько странном.

Так и вышло.

К тому времени, как я закончил третий комплекс ката, а Сизый ковылял уже второй круг по двору, у стен собралось человек двадцать. Стояли кучками, шептались, показывали пальцами. Некоторые смеялись, особенно когда Сизый спотыкался на поворотах и выдавал очередную тираду.

— Это не бег! — орал он на весь двор, с трудом переставляя лапы. — Это издевательство над птицей! Над разумным существом! Над личностью!

— Меньше разговоров, больше движения!

— Я тебе это припомню! Когда-нибудь ты будешь старый и немощный, и я буду заставлять тебя прыгать по утрам! Посмотрим, как тебе понравится!

— Когда я буду старый и немощный, тебе будет лет сто. Химеры живут долго.

— Вот именно! У меня будет триста лет, чтобы придумать достойную месть!

Кто-то в толпе захохотал. Сизый резко повернулся в ту сторону:

— А вы чего ржёте⁈ Сами бы попробовали! Живодёры! Садисты! Вуайеристы хреновы!

Смех стал громче. Сизый плюнул в их сторону, промахнулся и чуть не упал, но удержался и потрусил дальше.

— Четвёртый круг! — крикнул я ему вслед.

— Да иди ты! Я сам круги посчитаю! У меня лапы отваливаются, а не мозги!

Толпа росла. Тридцать человек, сорок. Окна в общежитии начали открываться, и оттуда тоже высовывались любопытные морды. Кто-то даже притащил яблоко и жевал его, наблюдая за представлением как за бесплатным театром.

Я не обращал внимания и просто продолжал работать.

Пусть смотрят. Пусть видят. Пусть запоминают.

Кто этот новичок? Тот, который встаёт до рассвета. Тот, который тренируется как одержимый. Тот, у которого даже химера пашет на износ и воет от боли, но не останавливается.

Сизый ковылял мимо меня, тяжело дыша. Бегом это назвать было сложно, скорее судорожное перебирание лапами с периодическими попытками притвориться мёртвым.

— Шестой круг, — сообщил я.

— Пятый!

— Шестой. Я считаю.

— Ты неправильно считаешь! У тебя арифметика хромает!

— У меня арифметика в порядке. А вот у тебя скоро будет хромать что-нибудь другое, если не прибавишь темп.

— Это угроза⁈

— Это обещание.

— Ненавижу! — Сизый прибавил ходу, продолжая бормотать. — Ненавижу тебя, ненавижу этот двор, ненавижу эти камни, ненавижу этих зевак, ненавижу своё тело, ненавижу свою жизнь, ненавижу вообще всё…

— Колени выше!

— Да пошёл ты!

А потом я заметил её.

Рыжие волосы горели в утреннем свете как медь на солнце. Знакомая фигура, знакомая походка. Злата стояла чуть в стороне от толпы, прислонившись плечом к колонне, и не сводила с меня глаз.

Точнее, с моего торса.

Взгляд у неё был голодный. Другого слова не подберу. Как кошка перед миской сметаны, которую вот-вот опрокинет и вылижет до последней капли. Губы чуть приоткрыты, кончик языка на секунду мелькнул между ними. Глаза прищурены, и в них плясали искорки, которые не имели никакого отношения к утреннему солнцу.

Рядом с ней стояли две девицы. Подруги или свита, хрен разберёшь. Тоже пялились и хихикали, прикрывая рты ладонями, как школьницы на первом свидании. Одна, темноволосая с острым носиком, что-то шепнула рыжей на ухо. Та усмехнулась краем губ, но взгляд не отвела.

Ни на секунду.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Чуть замедлил движения, перешёл на более плавные, тягучие ката, где каждая мышца работает отдельно и красиво. Повернулся так, чтобы свет падал выгоднее, а тени подчёркивали возникающий рельеф.

Дешёвый трюк? Конечно. Но работает безотказно, особенно когда знаешь, что делаешь.

Рыжая закусила нижнюю губу. Я видел, как она чуть подалась вперёд, будто её тянуло магнитом. Пальцы сжались на ткани мантии, комкая её на бедре.

Её подруга снова зашептала что-то, и обе захихикали. Рыжая отмахнулась, но щёки у неё порозовели, и розовый этот был точно не от утренней прохлады.

Отлично. Пусть смотрит. Пусть хочет. Пусть думает, что это она охотится на меня.

Женщины любят добычу, которая кажется недоступной. Которая не бегает за ними с высунутым языком и не роняет слюну на каждом шагу. Которая занимается своими делами и лишь изредка бросает взгляд, от которого внутри что-то переворачивается. Это сводит их с ума надёжнее любых комплиментов и цветов.

Я выполнил особенно сложный элемент, где нужно было резко развернуться и ударить с разворота. Мышцы спины напряглись и расслабились волной, пот блеснул на коже, и я услышал, как чей-то женский голос в толпе тихонько охнул.

Рыжая переступила с ноги на ногу. Нетерпеливо. Раздражённо. Ей хотелось, чтобы я подошёл, заговорил, дал ей возможность сыграть свою роль недоступной красавицы, которая снисходит до простых смертных.

А я не подходил. Даже не смотрел в её сторону напрямую, только краем глаза, будто она была не интереснее фонтана или того парня с яблоком.

И это бесило её. Я буквально видел, как она закипает, как привычная схема ломается у неё в голове. Она привыкла быть центром внимания, привыкла, что мужики теряют дар речи при одном её взгляде. А тут какой-то новичок машет руками и даже не соизволит подойти поздороваться.

Непорядок. Вызов. Красная тряпка для рыжей бестии.

Тем временем Сизый доковылял свой последний круг и рухнул у моих ног.

— Всё, — прохрипел он. — Это конец. Я умер.

— Ты это уже говорил после отжиманий.

— Тогда я умер понарошку. А сейчас по-настоящему. Чувствуешь разницу? Слышишь хрипение в моей груди? Это моя душа покидает тело. Прощай, жестокий мир. Прощай, Артём, ты был худшим хозяином в истории химер. Передай Ковальски, что он отличный мужик, только больно рожа кирпича просит. Но это уже неважно, потому что я труп.

— У тебя очень длинные предсмертные речи для трупа.

— Это посмертные речи. Я говорю уже с того света. Тут холодно и пахнет серой. И демоны подозрительно похожи на тебя.

Я усмехнулся и потянулся за рубашкой.

Краем глаза заметил, как рыжая дёрнулась. Она явно надеялась, что представление продолжится, а тут я собираюсь одеться и лишить её удовольствия. Ну извини, дорогая. Хорошего понемножку.

И тут я заметил кое-что интересное.

В самом конце толпы, почти сливаясь со стеной, будто пыталась врасти в камень и исчезнуть, стояла девушка. Невысокая, худенькая, с волосами мышиного цвета, собранными в неаккуратный хвост. Серая мантия висела на ней как на вешалке, и вся она была какая-то блёклая. Из тех людей, мимо которых проходишь десять раз на дню и не можешь потом вспомнить лица.

Она смотрела не на меня, а куда-то в сторону. Будто случайно тут оказалась и вообще ей всё равно, что происходит вокруг.

Я скользнул по ней даром.

И замер.

«Мария Тихонова. Ранг D. Потенциал: Ранг S (недостижим). Дар: Неизвестен (заблокирован). Психологическое состояние: подавленность (67%), страх (18%), любопытство (15%). Рекомендация: снять ментальный блок, установленный в возрасте 12 лет в результате травматического события…»

Ранг S…

Я перечитал. Моргнул. Перечитал ещё раз, потому что глаза явно меня обманывали.

Твою же мать… РАНГ S!!!