Воспоминание о войне

22 Сентября 1941

Это было 22-го сентября. В этот день я попал в плен.

Нас поместили в сельском клубе — прямо па полу лежали люди. Не было света. Где-то в стороне, в темноте, переговаривались:

— Во всем, что случилось жиды виноваты!

— Да я бы их собственными руками задавил, — в хриплом голосе звучала

неприкрытая ненависть.

— Мне легко узнать их я жил среди них и даже, к сожалению, дружил

с некоторыми.

— Ничего, утром разберемся, — пробасил первый. Немцы нам только спасибо скажут…

Понял: отныне мне надо быть начеку, опасность мне угрожает не только от фашистов, но и от иных «своих». Здесь оставаться нельзя. Но куда идти, что делать?

Я вышел на улицу, огляделся. Охраны не было на месте: видимо, немцы «отдыхали после успешного дня — к клубу доносились звуки губной гармошки, какие-то песни. Выбрал место в стороне от здания клуба и торопливо зарыл в землю все свои документы. Потом осторожно двинулся вдоль улицы к дому, у которого светилось окошко — там, видимо, кто-то зажег свечку.

Подошел, заглянул в окошко. Увидел за столом старичка. Постучал в дверь. Долго не открывали. Наконец, дверь распахнулась. Старичок с порога угрюмо спросил, что мне нужно. Попросился переночевать. Хозяин увидел, что я дрожу от холода, и пустил в дом. Закрывая дверь на засов, он проворчал:

— Немцы запретили пускать чужих людей.

Тех, кто ослушается приказа, расстрелять обещали… А потом, помолчав, добавил:

— А я возьму грех на душу, укрою тебя, не хочу, чтобы гибли невинные люди только потому, что они другой веры. Лезь на печку, там тепло. Укройся одеялом, ежели кто войдет…

Утром проснулся, услышав в доме чужую речь.

— Есть ли в доме пленные? — говорил переводчик. — Что молчишь, дед?

— Я уже отвечал: никого в доме нету. Можете проверить.

Я затаил дыхание. Но немцы, переговариваясь о чем-то своем, ушли. И только тогда я вздохнул свободнее, а затем мысленно поблагодарил бога за то, что он и на сей раз спас меня от верной смерти. А потом я сказал старику — хозяину дома:

— Спасибо тебе, дед! Доброе у тебя сердце.

— Люди должны помогать попавшему в беду, ответил дед Иван / так звали старика /.

Как узнал старик, всех пленных угнали из деревни. Ушли и немцы.

— Но есть тут людишки, которые могут донести, что ты у меня скрывался. Донесут — плохо будет обоим…

Я было уже решил уходить из деревни. Но дед Иван посоветовал пойти в школу — там, мол, прячутся такие же, как и я, беглецы.

Нас там оказалось четверо. Я был единственным евреем. Но мы жили, как одна семья. Вместе украдкой пробирались на поле, где недавно кипел бой. Находили там консервы, галеты, печенье и даже шоколад. Тем и питались. А я обнаружил бутылку йода, немного бинтов и вату — это пригодилось для перевязки раны.

Два дня прошли спокойно. А на третий нам не повезло… Неожиданно для нас к школе вдруг подъехала немецкая машина. Офицер, несколько солдат с автоматами и переводчик быстро зашли в здание. Мы не успели скрыться.

Видимо, кто-то из местных донес, что в школе прячутся пленные… Немцы

проверили нет ли у нас оружия, посадили в кузов машины и повезли в лагерь военнопленных.

Уже стемнело, когда мы вошли в сарай, переполненный людьми. С трудом я нашел на полу свободное место. Лежавший рядом парень, узнав, что я только что попал сюда, рассказал, что сегодня днем творили немцы в лагере. Всех выгнали на площадь, чтобы каждый увидел, как новая власть расправляется с коммунистами и евреями. Немцы вывели на площадь группу окровавленных людей, поставили их возле заранее вырытой траншеи и… расстреляли ли из автоматов и пулеметов.

Несколько дней мы прожили в этом лагере, раз в день нам давали похлебку и кусочек хлеба, примерно 50 гр. Вскоре пленных начали переправлять в большой лагерь в городе Градиск (Градижск) Полтавской области, в 45 км. от Кременчуга.

У сельчан мобилизовали несколько подвод для перевозки раненых, которым было трудно передвигаться. На каждой подводе было несколько раненых и один немецкий солдат с автоматом. На нашей подводе был солдат-чех, он немного говорил по-русски. И когда мы проезжали по деревне, он посоветовал нам просить хлеб у жителей. Нас жалели и давали продукты. Были и такие солдаты, которые запрещали брать у крестьян продукты, и даже избивали пленных, если те просили… Тяжелая участь выпала на долю тех, кто шел пешком. Товарищи по колонне на себе тащили уставших, не давали им сесть… Тех, кто отставал, немцы пристреливали. Мы ехали вслед за колонной и видели, что на обочинах дороги валялись трупы.

Когда нас привезли в Градиский (Градижский) лагерь, уже стемнело. Территория лагеря была обнесена колючей проволокой в два ряда и внизу над землей между рядами была установлена проволочная сетка… Это была большая колхозная усадьба, разделенная дорогой на две части. На большей чисти не было построек и люди лежали под открытым небом. Меньшая часть была предназначена для раненых. Здесь находились помещения коровников и конюшни — в них нас и поместили. На территории нашего «загона» была небольшая площадь с водокачкой в центре, В трех сараях, их немцы называли госпиталем, разместили тяжелораненых и больных.

Главврачом госпитали был Дмитриев, врач-хирург, который оперировал меня в Прилуках. Он хорошо относился к раненым и работал в госпитале из-за жалости к ним.

Утром я познакомился некоторыми ранеными и нашел земляков. Одного из Шепетовки, одного из Изяславля, а еще двух евреев из Старо-Константинова. Они не захотели поменять свои фамилии. Я же назвался Иванюком Иваном Дмитриевичем / Под этим вымышленным именем я прожил четыре года /.

Через несколько дней здоровых и легкораненых начали перегонять в центральный лагерь в г. Кременчуг. Я не хотел уходить отсюда, надеясь на более легкий побег. И когда всех нас выгнали на площадь для отправки, я зашел в барак-госпиталь и сказал, что, мол, меня сюда направил Дмитриев. Мне поверили и разрешили занять свободное место.

На протяжении месяца все дни были похожи друг на друга, как близнецы. По утрам приносили похлебку и хлеб — четвертушку килограммового кирпичика, то есть 250 гр,, на шесть человек. Наша «шестерка» была спокойная, никогда не возникало конфликтов. Среди нас был учитель, украинец из Херсона, примерно лет 40. Он пользовался у нас большим авторитетом, потому ему доверяли делить хлеб. Он аккуратно разрезал хлеб на шесть равных частей, один из нас отворачивался, а «херсонец» спрашивал, кому дать кусочек, на который он положил руку, а тот отвечал, называя имя.

В других» шестерках» часто ругались и даже дрались, ибо не всегда удавалось точно разрезать хлеб, а каждый хотел получить больший кусок.

Была у нас и такая «работа» — малоприятная, но весьма необходимая. Мы выходили на улицу, снимали рубашки и убивали вшей, которых немало было на одежде…

Знакомых я не встречал и был рад этому. Но однажды ко мне подошел сослуживец по Славутскому лесозаводу Григории Николайчук / мы оба были членами заводского бюро комсомола /. Он, конечно, назвал меня Шмуль. От неожиданности я вздрогнул, как будто он ошпарил меня кипятком. Сразу понял: мне угрожает опасность!

Я отвел Николайчука в сторону, чтобы не слышали наш разговор, и объяснил, что я здесь скрываюсь под вымышленным именем.

— А зачем нужно было менять имя? — усмехаясь, сказал Николайчук. — Тебе гораздо больше подходит еврейское имя Шмуль, чем русское Иван!

Подумал: а ведь этот парень в любую минуту может донести немцам, кто я есть на самом деле. Необходимо было что-то придумать…

И вот однажды, когда Николайчук спросил, не боюсь ли я, что он донесет начальству лагеря обо мне, я был готов к этому вопросу и решительно ответил:

— Что ж, иди к немцам, докладывай им, что здесь, в госпитале, еврея обнаружил, а я расскажу, каким ты был на заводе активным комсомольцем — даже в большевистскую партию собирался вступать…

Николайчук с тревогой посмотрел на меня. А потом сказал:

— Можешь не опасаться, я не пойду доносить на тебя.

— Надеюсь, что мы оба будем благоразумными. Мы оба находимся в одном лагере, нам обоим угрожает опасность…

Что и говорить, мы оба боялись друг друга, а потому старались не встречаться. А в конце октября немцы решили отправить всех выздоравливающих в Кременчуг /Поговаривали, что, будто, оттуда всех отпускают по домам…/ и я узнал, что Николайчук рвался туда. А в мои планы другой лагерь не входил…

Когда нас построили на площади для отправки, я незаметно ушел в другой барак с тяжелоранеными и спрятался там. Колонну отправили. Григория я больше не видел никогда. Уже после войны, вернувшись в Славуту, я справлялся о его судьбе. Мне ответили: на все запросы был один ответ, что Николайчук пропал без-вести. Больше я никого из знакомых не встречал до конца войны.

…Оставшись в госпитале, я стал помогать санитарам ухаживать за ранеными. Однажды я вышел из барака на улицу и увидел немецкого часового, который стоял по ту сторону проволоки, напротив дверей. Он остановил меня и на ломаном русском языке спросил: «Ты иуда?» Я, конечно, ответил, что нет. Тогда он приказал:

— «Скажи слово «кукуруза»

Видимо, кто-то научил немца, что евреи, нe могут выговорить это слово, не картавя. Я же произнес, не картавя. Часовой отпустил меня. Едва я отошел на несколько шагов, как услышал резкую команду:

— «Хальт!» / «Стой!» — по-русски /. Вздрогнув, я оглянулся. Увидел, что немецкий часовой остановил другого человека. Тот ответил на ого вопрос, картавя. Солдат тут же пристрелил пленного.

Шло время. 5-го ноября я и еще один раненный, с которым мы подружились, решили совершить побег. Мы нашли место, где была маленькая ложбинка, а потому сетка между рядами проволоки располагалась довольно высоко над землей — под ней можно было пролезть и выбраться на волю. Бросили жребий, ему выпало идти первым. Когда стемнело мы пробрались к намеченному мосту. Мой товарищ полез под сетку, но, торопясь, сделал неуклюжее движение и чуть-чуть задел за проволоку. Сторожевые собаки услышали этот звук и залаяли. Тут же на вышке включили прожектора и яркий свет залил это место. Конечно, немцы увидели моего товарища, пытающегося пролезть под проволокой, и открыли прицельный огонь из пулемета…

Мне удалось незамеченным вернуться в барак. Что делать? Я понимал: бежать надо именно сейчас, пока 11׳немцы не так внимательно охраняли лагерь. К тому же в нем все меньше осталось людей — лишь два барака с пленными: наш и с инфекционными секционными больными.

6 Ноября, к инфекционному бараку подошли несколько солдат. Они плотно закрыли дверь, подперев ее бревном, облили барак бензином и подожгли… Люди

сгорели там заживо. Я понял, что очередь быть убитыми скоро дойдет и до нас.