Воспоминание о войне

Зима 1941—1942

Зима 1941—42 гг. выдалась холодной и снежной, временами снега насыпало до окон. А топили слабовато — соломой и бурьяном, хороших дров не хватало. Рядом была роща с низкорослой желтой акацией. Я, как и другие ходил туда резать акацию. Эти «дрова» использовали только тогда, когда надо было печь хлеб…

Мы жили спокойно: в деревне не было ни немцев, ни полицаев — фронт ушел далеко на восток. Иногда приезжало начальство из бывшего райцентра, чтобы узнать, как идут работы по подготовке к весенним полевым работам. Я и Мария трудились в колхозе, за работу получали продукты. Дома держали корову, выкармливали свинью — имели сало и мясо.

Однажды староста объявил, что 15-го февраля 1942-го года, по приказу немцев, все мужчины старше 18 лет должны прибыть в село Семеновка, на проверку. Я опасался встречи с немцами, а потому стал думать, как избежать поездки. И придумал!

Утром следующего дня я вошел в сарай, где хранились ветки акации, снял валенок с правой ноги и с размаху наступил на колючку. Конечно, было больно, но я терпел. Ножницами обрезал торчавшую колючку так, чтобы кусок ее остался в ноге. Через пару дней нога начала нарывать, а потом очень сильно распухла.

Накануне поездки староста зашел к нам. Увидев ногу, он ужаснулся и спросил, что же будем делать? Я оказал, что страшно болит ступня и вся нога почернела, сильно поднялась температура, а потому я поехать не смогу…

15-го января, все мужики, кроме меня уехали. Вернулись они поздно вечером. На следующий день староста рассказал мне, что там произошло. Была медкомиссия: проверяли нет ли среди мужиков евреев. Забрали Мишу и Колю — армян по национальности. Обо мне староста не сказал ни слова.

Теперь надо было срочно лечиться. Я интенсивно парил ногу, местный фельдшер вскрыл нарыв. Нога стала постепенно заживать… Вскоре я снова пошел на работу.

В конце марта случилось новое происшествие. В село вернулся сын кулака, которому когда-то принадлежал дом, где мы теперь жили. Потребовал освободить его. В селе был один пустовавший, очень запущенный домик. Мы временно переехали к Елизавете и своими силами отремонтировали тот домик. А когда потеплело, справили новоселье. Весной, пастух Василий, старик, которому уже трудно было справляться с работой, предложил мне быть у него подпаском. Я быстро освоил эту профессию. Работа нравилась: целый день был на воздухе, мне неплохо платили. Жили мы спокойно, без особых событий. Но в октябре 1942-го года случилось то, что круто повернуло всю мою жизнь…

Из района прибыла разнарядка отобрать пятерых молодых людей для отправки в Германию. Выбор пал на меня, Петю, Ваню и еще двух девушек-сироток, за которых некому было постоять. Всем нам выдали справки, удостоверяющие, что мы — жители именно этого села. Это был первый документ для меня, который свидетельствовал, что я действительно Иванюк Иван Дмитриевич.

Мария очень переживала, ибо мы дружно и хорошо жили, я был для нее большой подмогой. Прощание было трогательное.

— Я догадалась, что ты еврей, — сказала той ночью Мария. Я хочу дать тебе на память одну вещь и прошу не отказываться. Это станет твоим талисманом и, возможно, спасет тебе жизнь…

Когда я согласился принять ее подарок, Мария надела мне на шею серебряный крестик. Я дал клятву, что буду носить его до лучших времен. Мы оба плакали, нам было жалко расставаться.

На следующий день нас на подводах отвезли в райцентр, а оттуда, уже на машинах, на станцию Глобино. Там посадили в товарные вагоны и повезли на запад…

Война шла далеко от нас, надежды, даже если бы и удалось совершить побег — пробраться к фронту не было. Мы вынуждены были покориться судьбе. Моя семья — отец, мать и сестричка — эвакуировались на Урал / это я знал из писем, которые получал, участвуй еще в обороне Киева/. За них я был спокоен, радовался, что мои родные не попали в оккупацию. Мне оставалось думать, как спастись самому…

Прибыли на станцию Перемышль. Нас разгрузили, повели на санобработку и в баню, затем на медкомиссию. Немцам важно было посмотреть «рабочий скот» перед отправкой в Германию.

Вначале у меня не было повода для беспокойства. Как и все, разделся, связал ремнем одежду — сдал ее в дезкамеру. Затем пошли мыться. После бани нас привели в большой зал, где «вкруговую» стояли столы, возле которых сидели немецкие военные врачи. Нам выдали «обходные листы», на которых медики делали записи. Особенно тщательно проверяли всех врачи — кожник и венеролог.

Последним проверяющим — перед выходом из зала в комнату, где получали свою одежду после дезинфекции, — был врач-венеролог. Он смотрел, нет ли заболеваний «по его части», и тут же обращал «особое внимание» на тех, кто был… обрезан. /Именно по этому признаку, основном, фашисты выявляли евреев /. Очередь к этому врачу была большая — человек 50. Приближаясь, я заметил, что врач несколько раз подзывал стоявшего рядом солдата и тот отводил куда-то человека, на которого врач указывал.

Чем ближе я подходил к столу врача-венеролога, тем большая тревога охватывала меня. Невольно подумалось: когда скот ведут на убой, у него, наверное, такое же предчувствие гибели. Мысленно я произносил слова молитвы и просил Бога помочь мне понимал: другого выхода, чем идти вперед и надеяться на чудо, у меня не было. И чудо свершилось!

Когда подошла моя очередь к врачу-венерологу, к нему вдруг подошел другой врач и поговорил о чем-то, Я стоял, как завороженный. И вдруг мне почудилось, как кто-то протоптал мне по-еврейски:

— Что стоишь? Иди смело вперед, и ты спасешься!

Я оглянулся: и сзади меня, и рядом никого не было. Но слова эти звучали в

моем сознании! Значат, кто-то их произнес. Быть может, это Бог внял моим молитвам и подсказал путь к спасению?

Повинуясь этому таинственному голосу, я медленно пошел вперед — мне казалось, что шагаю по раскаленным углям, каждое мгновение ожидая оклика немецкого врача. Отошел шагов на 10—15 и оглянулся: — никто из немцев не заметил того, что я сделал. Войдя в комнату, где была одежда, я получил свои вещи и отправился одеваться. Меня трясло, как при малярии…

Я и теперь часто вспоминаю тот таинственный голос, тихий и нежный, который в страшный момент испытания духа моего, подсказал путь к жизни. Думаю, что это Бог сотворил Чудо!

Вечером нас загнали в вагоны и повезли дальше. Через два дня эшелон прибыл во Франкфурт-на-Майне, нас отвели в какой-то лагерь. Каждый день нас выводили на площадь, строили в шеренги, «покупатели» отбирали понравившихся им людей и увозили. Вначале отобрали всех рослых и крепких — для работ на шахтах.

На третий день пришла моя очередь. Меня и других отобранных повезли на строящийся в предместье Франкфурта — Эдерхайм завод. Здесь был больше» лагерь. Нам выдали жетоны с номерами, это и было документом для каждого. 1013 — таков был мой номер.

Каждое утро строем, под охраной, мы шли на работу. До нее от лагеря было около двух километров. Всех распределили по бригадам, та, в которой был я, работала на прокладке железной дороги. Дни были похожи друг на друга, как две капли воды: работа, отдых в лагере, опять работа…