Вот мы и встретились

- Бросьте её, - безжалостно посоветовала чёрная, - пусть подыхает, а мы пока попьём кофе.

Белая тут же ожила, выскользнула из рук убийцы и закричала:

- Я тоже! Я тоже! Я тоже хочу кофе! – и добавила потише, обернувшись к смущённо улыбающемуся облизанному автомастеру: - Я умру лучше потом, мы – вместе, ладно?

Поскольку молодые дамы не догадались захватить стульчика для неожиданного гостя, да Иван Всеволодович и сам бы не решился сесть на хлипкую конструкцию, рассчитанную на худосочных обитателей Поднебесной, то пришлось ему воспользоваться кстати снятым дырявым колесом. Когда разместились, стараясь не очень тревожить вихляющийся стол, разлили кипяток в две чашки и одну миску, чёрная, наконец, назвалась:

- Я – Лера, - и кивнула на белую: - Она – Вера, - и с горделивой чиновничьей спесью: - Работаем в банковской сфере.

«Ясно», - сообразил Иван Всеволодович, - «раз в сфере, значит кассирами или мелкими клерками», - и тоже назвался:

- Иван, - и, не раздумывая: - сантехник.

Молодки сразу заулыбались, обрадовавшись, что здоровый мужик – всего-навсего мелкая сошка, и с ним можно не церемониться.

- Иван-сан! – закричала экзальтированная Вера и захлопала в ладошки, радуясь удачно выдуманному прозвищу.

К кофе были брошены на стол кириешки, орешки, сухарики, попкорн и два плавленых сырка. «Не густо», - отметил гость, - «кормят в банковской сфере. И для поддержания штанов не хватит», - невольно обратил внимание на предельно урезанные, чтобы не свалились, плавки девиц. «Нескафе» сыпали из банки по вкусу. Иван Всеволодович не стал объедать банкирш, всыпал в миску ложку суррогата без кофеина, сделанную где-то в Подмосковье, размешал и, не торопясь, высосал бурду. Такого скудного кофепития у него не было и в тайге. Дамы тоже нехотя погрызли что-то из пакетиков, и на этом ознакомительная трапеза закончилась.

- Пойти, что ли, искупаться? – посмотрел Иван Всеволодович на свои плохо оттёртые ладони.

- И мы! Мы – тоже! – обрадовалась Вера, поспешно стягивая через голову завязанную снизу рубашку. Горизонтальная полоска материи не удержалась, приподнялась, и из-под неё выскользнула наружу довольно симпатичная грудка. Иван Всеволодович отвёл глаза в сторону, а девица, нисколько не смущаясь, втиснула железу обратно под тряпку. – Только я плохо плаваю, - созналась.

- Как топор, - уточнила Лера, аккуратно развязала свою рубашку, сняла и приказала: - Уберёшь здесь, - и стало совсем понятно, кто в тандеме ведущий. – Пойдём, - приказала и сантехнику, направляясь к морю первой, прямая и стройная.

По каменистой тропе, лавируя между остроугольными выходами гранитов, спустились на галечно-песчаное побережье, заваленное загорающими телами. Море здесь было беспокойное, не то, что в санаторной зоне отдыха. Метровые волны, яростно набрасываясь на скалы, разбивались на мириады брызг и, образуя крутящуюся воронку, уступали место новым, и их тысячелетняя настойчивость не была тщетной: каменные исполины растрескались, а некоторые, подрезанные водой, упали, и все лишились украшающих гребней. У самого берега плескались, подставляя спины волнам, несколько перегревшихся дикарей, взвизгивая и падая под напором волн. Лера уверенно пошла к боковым скалам, не обращая внимания на набегавшую по колено волну, ловко взобралась на уступ, полого устремлённый в море, и застыла на краю, а Иван Всеволодович, отстав, залюбовался тоненькой фигурой девушки, украшенной тёмной гривой волос, отброшенных встречным ветром на спину. Она подняла руку и, загородившись от солнца ладошкой, словно высматривала алые паруса. Не найдя, повернулась к спутнику и крикнула с досадой:

- Что ты там застрял?

Он поспешил наверх, подошёл к самому краю нависающей над водой скалы и замер в восхищении. Это южное море было сродни их, восточному: много солнца, порывистый шквалистый ветер, длинные шеренги волн, калейдоскопом отражающие блики солнца так, что больно смотреть, а под скалой рой брызг, долетающих почти до верха, и водоворот.

- Что, страшно? – услышал сзади и не успел оглянуться, как бесстрашная Ассоль пробежала мимо и прыгнула солдатиком в бушующую синь.

Ему ничего не оставалось, как, не раздумывая, разбежаться и альбатросом, с вытянутыми вперёд руками, вонзиться в волны. Вынырнув, огляделся и, увидев голову бесшабашной морячки, уже изрядно отнесённой в открытое море обратным подводным течением, поплыл к ней, умело и с удовольствием подныривая под набегавшие волны. Приблизившись, закричал, отфыркиваясь:

- Возвращаемся! – и увидел её посеревшее лицо и застывшие в ужасе глаза.

- Не мо-гу, - еле выговорила она дрожащим от страха голосом.

Времени на уговоры не было. Он подплыл ближе.

- Не дрейфь! Всё будет хорошо, - и приказал: - Возьмись сзади за мои плечи и держись крепче, не бойся содрать шкуру, - повернулся к ней спиной. – Только не хватайся за шею, - и тотчас ощутил её цепкие пальцы на плечах. – Поплыли, - сказал сам себе и мощными гребками направился к берегу, соскальзывая с волн и не теряя ощущения буксируемой, тяжело дышащей в затылок. Он не поплыл напрямик, навстречу локальному подводному течению, дугой уходившему от скалы в море, а, экономя силы, свернул чуть в сторону от их бухточки и поплыл по касательной к течению, а когда сопротивление тока ослабло, повернул к берегу.

Их унесло не очень далеко, и его сил хватило, чтобы вернуться к старту. Иван Всеволодович коснулся ногами дна и попросил, морщась от болезненных просолённых царапин от её длинных ногтей:

- Отпусти, - и опять услышал:

- Не могу.

Разозлившись, рявкнул:

- Ты что, так и пойдёшь? На тебя же все смотрят! – напугал самым страшным наказанием для женщин. Она медленно убрала руки с его плеч, вызвав огромное облегчение, но тут же ухватилась за его предплечье. Так и вышли из воды дружной парой.

Вера загорала сидя, опершись сзади на руки.

- Вы чего так долго? – спросила сердито, завидуя подруге. – Чего ты в него вцепилась?

Лера нехотя освободила надёжную руку спасителя, а тот объяснил обозлённой завистнице:

- Да вот, хотели смотаться до Турции, но пограничники у самого их берега завернули. – С ободряющей улыбкой посмотрел на напарницу по марафонскому заплыву. – Хорошо бы сейчас выпить горячего кофе. Как ты считаешь, Лера?

Она, не промолвив ни слова, пошла вверх по тропе к бивуаку. Гордячка тяжело переживала поражение, душа её замкнулась, и девушку надо было как-то расшевелить, разговорить, вернуть к обычной жизни.

Он сам привычно и быстро оживил костерок, послал Веру за водой, вяло вытекающей из расселины, и окликнул спасённую, спрятавшуюся в машине:

- Лера! Иди, помоги!

Она с затяжкой времени выбралась из авто, одетая в разлохмаченные джинсы и драный свитер с высоким воротником и подолом до колен. Медленно подошла, спросила, неприязненно глядя на спасителя:

- Что надо?

Ему ничего не надо было, но нашёлся:

- Слушай, нет ли у вас хлеба? Жрать ужасно хочется.

Она молча принесла буханку в целлофановой обёртке, положила на стол.

- А ты отчаянная девка, смелая, - искренне похвалил он, пытаясь снять напряжение.

Лера зло уставилась на льстеца.

- Я и сама бы выплыла, - сказала непримиримо.

- Конечно, - легко согласился Иван Всеволодович.

- А ты испугался! – почти выкрикнула злючка, стараясь поменять роли и вернуть женское главенство.

Он улыбнулся, понимая её прозрачные потуги.

- Да нет, не испугался, я верил, что ты меня спасёшь.

Лера часто задышала и, испепеляя его ненавидящим взглядом, прошипела, некрасиво искривив губы в ответной, но ядовитой усмешке:

- Ну, и гад же ты, Ванька!

- Что делать? – согласился сантехник. – Таким уж уродился.

Беседу прервала вернувшаяся с водой Вера.

- О чём сплетничаете? – Она чувствительным женским нутром чувствовала, что в море между парой что-то произошло, и это что-то неизвестное мучало её. – На тебе! Вырядилась! – обиженно напала на скрытную подругу. – Духотища такая, а она! Сваришься! Что случилось-то? – не выдержав, спросила прямо.

В ответ услышала:

- Много будешь знать – морщинами покроешься! – утвердив свою невиновность в морском происшествии, Лера обрела-таки обычное властно-покровительственное состояние.

Назревающей перепалке помешал затарахтевший подпрыгивающей крышкой чайник.

За кофе болтали, о чём попало, и Иван Всеволодович, заедавший королевский напиток сермяжным хлебом, тоже отвечал на какие-то незамысловатые вопросы и на подтрунивание над его плебейскими сантехническими манерами, но мысли были не о том. Нестерпимо, до боли в висках, захотелось, чтобы вместо суетливых худосочных погремушек сидела за столом Мария Сергеевна, Маша, в элегантном нормальном купальнике, и они вдвоём, потягивая настоящую «Арабику», говорили неспешно о вечных темах христианских заповедей. Говорили бы больше глазами, чем словами…

- Вань-сан, тебе что, уши водой заложило? – вернул к действительности весёлый голос всего лишь Веры.

- Да нет, - виновато улыбнулся тугоухий, - задумался мал-мала…

- И кто она? – допытывалась любопытная Вер-Вера, скосив понимающие глаза в сторону подруги.

Та со стуком поставила чашку на стол.

- Не выдумывай! – и к задумчивому соседу: - Иван, ты не поможешь нам поставить палатку?

- А мы тебе заплатим! – возрадовалась беленькая, вспомнив выгодную и, очевидно, понравившуюся ей расплату за колесо.

- Конечно, - поспешил согласиться попавший в женские силки мастер на все руки.

Лера вытащила с заднего сиденья машины продолговатый мешок, бросила к ногам умельца.

- Вот.

Иван Всеволодович расстегнул молнию и снял чехол, в котором оказались мини-палатка из синего тонюсенького синтетического материала и два такого же цвета комплектных спальных мешка, в которых любой уместился бы, в лучшем случае, до плеч, а он, наверное, сумел бы втиснуться только до пояса. Ночевать в таком можно разве только поверху. Когда-то и к ним, в геологические партии, завезли подобные чудеса, изготовленные по замыслу модернистской дизайнерской мысли из овчины, верблюжьей шерсти и поролона. Лёгкие и изящные, на молниях, они радовали глаз, но не тело, которое в любую погоду, лишённое вентиляции, покрывалось липким холодным потом, ощущая каждой косточкой неровности лесных нар. Изобретатели-то были уверены, что геологи спят в тайге и горах на панцирных койках. В результате постельная цивилизация так и не прижилась, побеждённая старыми надёжными мягкими и тёплыми ватными спальными мешками.

Утвердить пляжную палатку опытному геологу-полевику не составило труда, тем более что в комплекте были и скользкие развязывающиеся синтетические верёвки и ненадёжные плохо обструганные колышки и даже деревянная кувалда, смахивающая на колотушку для мяса. По высоте палатка оказалась строителю по пояс, и даже сидеть ему в ней пришлось бы согнувшись, но у пляжных туристок она своей яркостью вызвала неимоверный восторг. Обе сразу же влезли внутрь и там, копаясь, радостно ржали, выбирая себе место. Затащили спальники, постелили что-то ещё, укладываясь поудобнее, и зашептались, придумывая какие-то женские козни. Вылезли, запарившись, и подступили к благодетелю, улыбаясь.

- Нет, нет! – отступил тот, подняв руки и защищая лицо. – Это – расплата за кофе с хлебом. Мы квиты.

- У-у-у! – завыла Вера. – Так нечестно!

- Слушай, Иван, - смирилась с откупом рассудительная Лера. – Ты оставайся с нами на вечер. Костёр разожжём, сварим что-нибудь, - она явно рассчитывала на его поварские способности. – А то и заночуешь здесь.

- Да, да! – обрадовалась жизнерадостная Вера. – В палатке, вместе со мной.

- Верка может заночевать в машине, - уточнила предводительница.

- Фигушки! – взбунтовалась та. – Сама ночуй в своей железке!

Иван Всеволодович рассмеялся, радуясь неподдельному радушию молодых женщин, но ночевать с ними не собирался.

- Вот что, - решил он подшутить над ними. – Не будем спорить, пусть распорядится честный жребий. – Он вынул из коробка три спички, пряча, обломал все три наполовину, зажал между пальцами и протянул девам: Кто вытянет длинную, тот ночует в машине.

- Тяни, - приказала Лера Вере.

Та заблажила, сопротивляясь напрасно:

- Почему я? – и вытянула, обрадовавшись, короткую спичку. – Теперь ты.

И Лера, естественно, вытянула короткую. Оставшуюся, тоже короткую, Иван Всеволодович тотчас выкинул в костёр, и огорчённые женщины не заметили обмана.

- Всё по-божески, - успокоил их фокусник, - я и не помещусь ни в машине, ни в палатке, так что – располагайтесь, а я – восвояси, ещё в библиотеку надо попасть.

- Ты что, книжки читаешь? – удивилась Вера. – Настоящий лабух! – обозвала со зла за неудачную жеребьёвку.

- Таким уж воспитали школа и родители, - рассмеялся недотёпа. – Всего хорошего! – и поспешил уйти, пока они что-нибудь ещё не придумали.

- Завтра придёшь? – прокричала вслед чёрная.

- Не знаю, - честно ответил Иван Всеволодович, твёрдо решивший не появляться среди дикарей.

По дороге вспомнил, что библиотека сегодня не работает и прихватил в газетном киоске свежий номер «АиФ». В номере у его кровати сняли-таки изножье и подставили два стула с положенным на них свёрнутым одеялом. Осталось только удобно вытянуться и погрузиться в мир газетных новостей. Но прежде лабух хорошенько смыл в душе дневную санаторную грязь и улёгся в одних трусах.

Ужинали в напряжённом нейтралитете. Хорошо, что он не затянулся, оставив, однако, неприятное чувство недоедания. Чтобы убить вечер, пошёл воочию знакомиться с достопримечательностями известного курорта, в числе которых были современные питейные заведения разного калибра и достоинства, старинный каменный театрик и ещё один, поздний и открытый, под небесной крышей, внушительная танцтолкучка, магазинчики и киоски сплошь под аглицкими вывесками, масса облупленных и плохо выбеленных статуй времён убиенного царя, когда-то лечившего здесь плебейский ревматизм, и ботанический сад с иноземными деревами, которые на взгляд Ивана Всеволодовича явно проигрывали в сравнении с дальневосточными древесными великанами: кедрами, маньчжурскими орехами, соснами, и к тому же были покрыты густой пылью и завяли от жары. Экскурсант почувствовал, что и сам завял, и поспешил к морю.

Заплыв по утреннему обычаю к самым буйкам, он стал дрейфовать, наблюдая за уходящими с пляжа лодырями, спешащими на вечерне-ночные траты здоровья, приобретённого от дневного лежания. Наблюдал и бездумно оценивал внешние достоинства женщин, равнодушно перебегая взглядом от одной к другой. Конечно, он имел мимолётные сексуальные связи и убедился, что внешность и формы дамы в этом нехитром деле не имеют никакого значения – всё со всеми одинаково, и всё кончается лёгким отвращением и желанием поскорее уйти. Хорошо, что и женщины попадались ему, не требующие большего.

Когда пляж почти опустел, он выбрался на берег и присел, отдыхая, на ближайший лежак, бесцельно наблюдая за проплывающими вдали судами. Когда же стало быстро, по-южному, темнеть, поднялся и уныло побрёл в ночлежку дочитывать «АиФ».

-6-

Утомившись после суетного дня и долгого купания, спал как бурундук, а когда очнулся, то обнаружил, что ночевал не один. Шахтёр всё-таки явился и сейчас продолжал дрыхнуть, накрытый до пояса сбившейся простынёй. Под левым глазом у него ярко блестел фиолетовый синяк, уголки губ припухли, а костяшки правой ладони были разбиты в кровь. «Сразу видно», - понял Иван Всеволодович, - «что человек хорошо отдохнул и сполна получил необходимые ему процедуры». Стараясь не шуметь, кое-как выскоблил щетину и удовлетворённо заметил, что морда стала приобретать по всему фасаду почти однородный цвет. Умылся, оделся и тихо вышел, чтобы не мешать драчуну набираться сил.

Было довольно прохладно для тёплого южного приморья. С моря сплошной лавиной надвигался густой туман, заставив плакать деревья и кусты и съёжиться цветы. Тоже поёживаясь, Иван Всеволодович спустился к морю. Ещё не разогнавшаяся волна лениво, шипя, наползала на берег и нехотя уползала восвояси. Несколько ненормальных здоровяков портили избыточное здоровье утренней гимнастикой. Новенький посмотрел на них с состраданием и, ограничившись вздрагиванием всей шкурой, вернулся к санаторию, решив походить там перед завтраком.

В обжорке бодро поздоровался с приятными соседками, встретив тусклые взгляды помятых сном сотрапезниц. В темпе сметал кашку, творожок с несколькими изюминками, булочку и кофеёк и снова вышел на свежий воздух. Встречаться и разговаривать с побитым Иваном не хотелось. Туман уже забрался на горы, освободив большую часть неба умытому солнцу. Припекало. Хорошо, что он догадался напялить шорты и тенниску. Пожалуй, в таком модерновом наряде не стыдно будет показаться и вчерашним знакомым и там, у них в бухточке, вдосталь понырять и поплавать.

Окоченевшие дикари уже повыползли из палаток и машин, кучкуясь около костерков и столиков в ожидании согревающего пойла. Палатка девиц тоже шевелилась. Иван Всеволодович крадучись приблизился к ней, решив подслушать, о чём там толкуют пробудившиеся лентяйки. Может быть, о нём? И не ошибся. Но сначала они деловито порассуждали о какой-то шубке, которую необходимо было приобрести Вере, а тугриков не хватало. Обсудив все достоинства шкуры и будущей хозяйки в ней и так и не определив, где добыть бабки, Вера вдруг спросила:

- Как ты думаешь, придёт?

Иван Всеволодович насторожился.

- Куда он денется? – не сомневаясь, ответила подруга. – Припрётся! Он на меня глаз положил.

Вера недоверчиво хохотнула.

- Было бы на что! – обиделась за себя. – Тебя от диет скоро ветром сдувать будет, - и сразу, не давая опомниться: - Что там у вас в море было?

- А ничего, - понятно было по голосу, что Лере эта тема крайне неприятна. – Разъярился и стал приставать.

Иван Всеволодович покраснел от стыда за своё гадкое морское поведение.

- А ты? – Вера чувствовала недоговорённость в ответе ушлой подруги.

- Отшила, конечно. – Нахал облегчённо вздохнул, удовлетворённый тем, что до безобразия не дошёл. – И поплыла, бросив его в море.

- Что-то мне показалось, что ты висела у него сзади на шее, - возразила дошлая Вера, а Лера громко и деланно рассмеялась.

- Ты ошиблась, милочка: это я его сзади выталкивала на берег.

Слышно было, как Вера вздохнула.

- Я бы не стала.

- Ну и дура! – осудила податливую подругу Иванова жертва. – Он же – сан-тех-ник, - произнесла растянуто и гнусаво-презрительно, и Ивану Всеволодовичу снова стало стыдно, но теперь за своё низкое социально-общественное положение.

- Та-ко-ой боль-шой… - сладко протянула Вера.

- Ну и пусть повкалывает у нас, - грубо определила роль большого благодетеля практичная Лера, и обе дружно захохотали, найдя достойный статус сантехнику.

- Я у тебя отобью его, - не унималась белая.

- Не выйдет, - уверенно возразила чёрная.

- Поспорим? – подначила первая. – Пари?

Приз не стал ждать оценки и так же неслышно, как пришёл, обошёл дёргающуюся в ажиотаже палатку и спустился к морю. Там он всласть нанырялся и наплавался и вылез на берег только когда посинел и покрылся пупырышками как свежий огурчик. Посидел немного на нагретом камне, обсыхая и загорая, с удовлетворением заметив, что кожу уже не шпарит жаром. Потом неторопливо оделся и, обойдя дикий лагерь, ушёл в цивилизованный городок.

Через полчаса снова появился у палатки.

- Козлятушки-девчатушки, - заблеял дурным козлобасом, - ваш папаша пришёл, молочка принёс.

Оказывается, козлятушки уже сидели в машине и наводили лицевой марафет. Даже не повернувшись, Вера деловито и с надеждой спросила:

- Пиво, что ли? – И вправду, какого ещё молочка можно ждать от здорового козла.

- Вот! – выложил тот из сумки большую пачку подтаявших пельменей.

Скосив глаза, злая козочка обрезала:

- Мы такого не едим!

- А это? – кормилец выставил две бутылки «Пепси».

Теперь и добрая козочка огорчила:

- Мы такого не пьём!

- Тогда – это, - всё ещё пытался обрадовать деток названый папаша, почти одногодок с ними, и торжественно водрузил на столик прозрачную коробку с шоколадными трюфелями.

- Отрава! – неумолимо определила Лера.

- Если только одинчик… - жалобно проскулила Вера, не в силах жертвовать вкусненьким ради фигуры.

- Один-два не повредят, - подтвердил искуситель. – У вас есть что-нибудь в виде котелка?

- Там, - показала пальчиком Вера, не отрывая глаз от коробки, но всё же сходила и принесла повару закопчённую кастрюльку, брезгливо держа её на пальчике за проволоку, привязанную к ушкам.

- Лады, - удовлетворился повар, остальное было делом хорошо освоенной холостяцкой техники.

Через полчаса варево было готово, отравляя застоявшийся парной воздух лагеря пленительными запахами какого-никакого, а всё же – мяса.

- Девочки, давайте ваши посудины.

И опять подала Вера, а Лера всё упорно и демонстративно расчёсывала свои роскошные длиннющие волосы, и без того гладкие и расчёсанные. Щедрый плебей наложил каждой в миску по четверти отваренного, а свою половину оставил в кастрюльке, слив воду. Поскольку третьей ложки не оказалось, то пришлось выстрогать из веточек две китайские палочки, действовать которыми его научил обрусевший китаец, попавший к ним в геологическую партию. Для аппетита бросил на пельмени по кусочку масла и посыпал свежим укропом, им – понемногу, а себе – щедро.

- Приступим, - пригласил, и никто не отказался.

Только ели они медленно, ковыряясь, морщась и откусывая по половинке. В конце концов, Вера съела всё, а вредина всё же оставила две штуки.

- Лера, доедай, - уговаривал заботливый кормилец, - а то сквозь тебя уже всё видно. – Лера сверкнула на него сердитым взглядом, но смолчала, посчитав, наверное, что на дающего злиться неприлично. – Бери пример с Веры – она молодец, умница, знает, что для ума нужна калорийная пища.

Лера, поняв двусмысленность замечания, фыркнула:

- Не поможет, - и закричала отчаянно: - А-а! Пропадай моя телега! – как когда-то Мария Сергеевна. Взяла Иванову палочку, наткнула пельмени и заглотила в два приёма. – Давай! – потребовала решительно. – Что там у тебя ещё?

По паре трюфелин хранительницы фигур слямали за милую душу. Осталась одна, вроде бы для бесфигурного мужлана, но он разрезал её пополам.

- Доедайте, - предложил, - мне вредно, - отказался с наигранным сожалением.

- У-у, провокатор! – точно определила умная Вера словами Марии Сергеевны.

- Вредитель, - подтвердила и та, которой ум надо было наедать.

Иван Всеволодович не обижался, он наконец-то наелся и был в полнейшем добродушии.

- Ладно, ладно! Вы пока завязывайте жирок, а я пойду, пообедаю.

- У-у-у! – завыли в унисон повеселевшие диетчицы, но он уже уходил, не слушая.

Обедать, конечно, не пошёл, вспомнив о трёх унылых осуждающих рожах, и решил тоже отложить мал-мала жирка, истраченного за последние дни

Постель Ивана-шахтёра была прибрана, бельё сменено, а на полях «АиФ» крупно начертано: «С меня хватит! Вали отсюда!! Пролетариям здесь делать нечего!!! Иван». Захотелось немедленно бежать к администраторше, ненавидящей отдыхающих, помахать ей ручкой и вежливо сообщить: «Адью вашему тухлому дому!». Вместо этого прилёг, подумав, что рвать когти так быстро неудобно, надо выдержать хотя бы недельку и тогда уж без промедления – вслед за Иваном. Приняв эту тягостную душевную муку, тяжело вздохнул, взял «АиФ» и попытался углубиться в вонючие интриги властей и их прихлебателей. Но, как ни старался, строчки расплывались, а газета опасно клонилась на нос, и… вдруг увидел, как Мария Сергеевна, то взлетая на высоких волнах, то пропадая между ними, плывёт прямо в открытое море, подёрнутое густым туманом. Он изо всех сил старался догнать, но почти не двигался, что-то неслышно кричал, пока вода не стала заливать нос и рот. И тогда, отчаянно замолотив руками, он… сбросил упавший на лицо «АиФ» и проснулся, мокрый от липкого холодного пота. Пошёл в душ, с облегчением постоял под холодной водой, смывая страх и с тоской думая, что сон, скорее всего, в руку. Чтобы окончательно развеяться, побрёл к чужому неприветливому морю. Оно заметно испарилось за день, оголив прибрежную гальку, рассеянную в песке. Хоте искупаться… и раздумал. «Пойти что ли к девам?» - подумал лениво и, еле волоча ноги, потелепал к дикарям.

Молодайки лежали животами, вернее тем, что от них осталось, на спальных мешках, распустив ленточки квази-бюстгальтеров.

- Я иду! – предупредил, приближаясь, надоедливый и стыдливый не по профессии сантехник.

Кто-то буркнул, не поднимая положенной на щеку голову и не открывая глаз:

- Ну и иди.

Приблизившись, Иван Всеволодович полюбовался изящными вогнутыми спинами и миниатюрными попками, не пригодными для лёгкого деторождения, и ещё раз предупредил:

- Раз вы так, то пойду, искупаюсь, - на что незамедлительно последовало:

- И правильно сделаешь.

Нырять и далеко заплывать не стал. Выбравшись из воды, долго сидел, обсыхая и жарясь, бездумно наблюдая, как отработавшее смену солнце, опасаясь холодной воды, медленно и нехотя погружалось в болгарские воды. Вернувшись, увидел, что тела повернулись на спину, выставив обмякшие грудные заслонки.

- Я пришёл, - предупредил в третий раз.

Вера села, щурясь и придерживая грудки.

- Вань-сан, пойдём вечером на дискотеку? – и тут же услышала непререкаемый голос ведущей:

- Он со мной пойдёт.

Раздираемый лестными предложениями Иван Всеволодович громко хмыкнул.

- С удовольствием бы, но я совсем не умею танцевать. – Для него, большого и неуклюжего, современные молодёжные поскакушки были как для медведя бальные танцы.

- Что там уметь! – Вера попросила лежащую подругу завязать ленточки бюстгальтера и поднялась. – Я тебя сейчас научу. – Пошла к машине, принесла мини-магнитолу, даванула на кнопку включателя, и из хрупкого пластикового ящика вырвался хриплый рёв под какофоническую музыку. Вера тут же заелозила ногами, вертя тощим задом и усиленно двигая кривошипами согнутых рук. – Давай, делай как я! – пригласила ученика. Он попытался старательно повторять её движения, но не успевал ни за ней, ни за бешеным музыкальным ритмом. Глядя на его уморительные потуги, искусительница весело захохотала. Засмеялась и подруга, встала, придерживая тряпочки, повернулась к дискотанцору спиной.

- Завяжи. – Гувернёр попытался проделать ювелирную работу так, чтобы не задеть грубыми пальцами нежной кожи. – Что ты там телишься? – Лере тоже не терпелось подёргаться в африканской пляске. – Что ты за мужик, если не умеешь бабе бюстгальтер завязать? – Недомужик вмиг порозовел и кое-как справился с трудной задачей. Отсбруенные кобылки теперь упоённо крутились каждая вокруг партнёрши, старательно натирая скользящими подошвами умятую землю, утратившую травяной покров. – Давай, Джон, поддай жару! – Но как он ни старался, у него ничего терпимого не получалось. В конце концов, неспособный Митрофанушка прекратил попытки превратиться в Терпсихора и уселся у стола зрителем. От дальнейшего издевательства его спас набег дикарей от других стойбищ. Услышав волнующие звуки адреналиновой музыки и увидев трудящуюся в поте лица троицу, они массово нахлынули на импровизированный толчок и, теснясь друг к другу, конвульсивно задёргались в психозе, несмотря на валящую с ног духоту. Насмотревшись, Иван Всеволодович, кое-как вихляясь, приблизился к Вере.

- Ладно, приходи в девять к дискотеке, - предложил негромко.

Она, обрадовавшись, улыбнулась и согласно кивнула головой, а он, чтобы не обижать чёрную, то же самое предложил и ей, и от неё получил согласие. Удовлетворённый провокатор-вредитель, гад и просто сантехник и не думал появляться на дискотеке, решив сделать приятный сюрприз подругам, поспорившим о его благосклонности к одной из них, и с чистой душой поспешил на ужин, где был самой британской любезностью, вызвав тщетные ожидания следующих практических шагов к сближению. Уморив червячка, пошатался по предместью, не приближаясь к дискотеке и, утомившись от безделья до зевоты, уединился в келье, второе место в которой всё ещё пустовало. Сначала смотрел тоскливый футбол, потом пошлую «петросянщину» и незаметно заснул, подчинившись дальневосточным биологическим часам, не отрегулированным ещё на местное время.

Утром его по глупости сманила на экскурсию по городкам побережья громкоголосая настырная экскурсоводша. Из всей целодневной поездки в автокрематории ему отрывочно запомнились Орлиное Гнездо, многолюдные базары с калейдоскопическим многоцветьем фруктов, дороже, чем у них, на Дальнем Востоке, и смешавшиеся в одну кучу дворцы царских и советских вельмож. Выпав уже в темноте из душегубки, поспешил к морю. На затемнённом безлунном пляже никого не было, кроме единственного пожилого мужчины с абсолютно седой серебристой шевелюрой, охлаждающегося на ближайшем к воде лежаке. Иван Всеволодович быстро разделся, сложил шмотки на соседний лежак, с разбега бросился в прохладное море и, не оглядываясь, долго плыл, перебравшись, наконец-то, через буйки. Когда силы иссякли, обернулся и не увидел ни берега, ни береговых огней. Возникло ощущение, что он один во всём мире завис в необъятных водных просторах: кругом безмолвная вода, влажный воздух и низко нависшее тёмное небо, переполненное яркими южными звёздами. Страха, однако, не было. В какой-то момент ему даже захотелось плыть, не видя ориентиров, дальше, и он с трудом переборол в себе это убийственное желание и постарался сосредоточиться. Нашёл Полярную звезду и, ориентируясь по ней и по убегающим пологим валам, поплыл на север, экономя силы. По счастью, вскоре заметил вдали чуть видный мигающий огонёк и рванул к нему, а скоро и выплыл из-за скал, закрывавших огни побережья. На берег выбрался, шатаясь.

- Что-то вы, батенька, долгонько плавали, - встретил его седой. – Я уже стал беспокоиться и посемафорил фонариком.

- Спасибо, - хрипло поблагодарил бесшабашный ночной мореплаватель, тяжело садясь рядом. – Вы мне очень помогли.

- Ночное море очень коварно, - обрадовался спаситель вечернему собеседнику, – оно затягивает, словно неразделённая любовь: и в первом, и во втором случаях быстро теряешь ориентиры и голову.

Трясущийся от запоздалого страха Иван Всеволодович пообещал:

- Я обязательно учту ваше предостережение в будущем.

- Вы весь дрожите, - заметил, наконец, маячный. – Немедленно идите в помещение и примите что-нибудь согревающее, а то простудитесь, - и добавил тихо: - А я ещё посижу: мне уже терять нечего.

«Итак, я всё же не выдержал испытания отдыхом и сегодня уезжаю к родителям. Очень бы хотелось увидеться с вами ещё раз, но я даже не надеюсь, что вам это будет не в тягость. Одно греет, что глядя на аметист, вы, наверное, будете иногда вспоминать незадачливого дальневосточного бродягу, ненароком попавшегося вам на дороге. Вспоминайте, пожалуйста, без отвращения. Всего вам доброго и ярких успехов на сцене. Ваш фанат – Иоанн сын Всеволодов».

Написав это письмо на следующее утро после потери ориентиров в ночном море, Иван Всеволодович попрощался с неразговорчивой администраторшей, сославшись на то, что должен срочно ехать к родителям, и, облегчённо вздохнув, вышел из санатория. Помахал ему ручкой и сноровисто отправился на стоянку такси.

-7-

Повинуясь тайному указанию аметистового мага, Мария Сергеевна на первой ознакомительной читке попросила главрежа сменить ей главную роль второстепенного плана – дочери - на второстепенную – служанки. Надо было видеть и слышать, с какой яростью накинулся на неё Аркаша, словно она попросила о чём-то сверхзапретном.

- Только ты, - заорал он, выпучив оливковые глаза и брызжа пенной слюной, - способна вставлять мерзкие клинья под накатанную телегу рабочих репетиций! Только тебе всё не нравится с самого начала! Я не потерплю!! – взвизгнул он, и его стало даже жалко. – Не позволю, чтобы меня постоянно поправляли, расстраивая генеральную линию спектакля, досконально продуманную режиссёром! Это моё дело – вести спектакль, а ваше – неукоснительно подчиняться! Дисциплина, строжайшая дисциплина – основа успешного театра! Ясно? – Все обречённо молчали, тихо радуясь, что заносчивой Машке попало. – Только я вижу весь спектакль, а ваше актёрское дело – следовать за моим взглядом! Ясно? – Всем было ясно, что его опять не подпустили к телу. – Я! Я за всё в ответе! Ясно?

Но Мария Сергеевна была не из тех, кто терпеливо сносит незаслуженные окрики. К тому же яростный спор о том, кто первее – актёр или режиссёр – шёл между ними давно и безрезультатно. Она в запале приводила ему в пример самый массовый и самый народный спектакль – футбол, победа в котором зависит, в основном, от футболистов, от их мастерства и самоотдачи и очень мало – от тренера-режиссёра, и если побед нет, то меняют именно его, даже если он и наипервейший в рейтинге. Актёр, пусть даже дисциплинированный, но вялый, без искры божьей, не принесёт успеха спектаклю и, в лучшем случае, вызовет снисходительную зрительскую зевоту. Мария Сергеевна была убеждена, что актёр, деятель сцены, должен сам, без понукания и подсказки, выбирать себе роль, чтобы вжиться в неё, близкую по духу и складу характера, а режиссёр может только подправить нюансы игры, а не давить грубо. Аркадий Михайлович же, ссылаясь на Станиславского и других мшаников, стоял на том, что любой актёр, независимо от таланта, - всего лишь винтик в театральном механизме и обязан завинчиваться туда и на столько, куда и на сколько потребует всемогущее видение и предчувствие режиссёра.

- Да вы посмотрите, в конце концов, на нас с Элизабет, - решила Мария Сергеевна не обострять отношений и по-женски обойти препятствие с фланга, - ну какие мы мать и дочь? Даже по масти не подходим друг другу.

- Выкрасишься, - ловко выкрутился сообразительный режиссёр. Но и изворотливая актриса не осталась в долгу:

- У меня аллергия на химию.

На что возмущённый деспот громко фыркнул:

- Какая такая аллергия? У тебя может быть только аллергия на плохое исполнение роли, заданной режиссёром, ясно?

Но ей всё ещё не было ясно:

- И по возрасту мы никак не родственная пара – почти одногодки.

- Нарисуем матери морщины, - в горячке выпалил взвинченный Аркадий Михайлович и осёкся под нахмуренным потемневшим взором Ё-Лизы. – Ну… не знаю… не знаю, - забормотал он, пряча глаза. – Наши театральные корифеи и в семьдесят прекрасно справлялись с ролями юношей, - заелозил вспять, стараясь не потерять лицо руководителя.

Пришла пора и строптивой, незаслуженной и ненародной, встать на дыбки:

- Это им так казалось от гипертрофированного самомнения, подыгрывать же таким юношам, по меньшей мере… неловко, - она хотела выразиться точнее: «противно», но не решилась мазать грубостью монументы. – Согласитесь, что внутреннее состояние актёра, соответствие его физического и душевного состояния образу, а не профессиональная наигранная маска, делают роль привлекательной для зрителя. Неужели не ясно?

- Да что тебе может быть ясно? Без года неделю на сцене, и туда же! Мнишь мастером! – снова начал заводится эмоциональный режиссёр, но его остановили.

- Маша права, - положила конец теоретической сваре примадонна и жена, - надо заменить, - и к Марии Сергеевне: - На кого? Как ты думаешь?

Обрадованная успехом спорщица, не задумываясь, назвала:

- На Аню.

Все разом повернули головы, чтобы взглянуть – будто никогда не видели – на претендентку на место около тела. А она и вправду всеми статьями – и лицом, и телесами – очень походила на сценическую мать.

- И морщин никому делать не надо, - добавила Мария Сергеевна, и этот веский аргумент решил вязкое дело в пользу зарозовевшей Анюты.

- Ни-ког-да! – отрезал, нервничая, всемогущий режиссёр. – Вы что, хотите завалить спектакль?

- Попробуем, - внимательно осмотрев сценическую дочь, как будто тоже видит её впервые, высказала общую точку зрения Елизавета Авраамовна. – Справишься? – спросила по-матерински строго.

Любимая дочь-соперница покраснела ещё гуще.

- Я всё буду делать так, как скажет Аркадий Михайлович.

«Предательница!» - определила новую роль Анны Мария Сергеевна.

Начали работать сидя, языками, и, чем дальше работали, тем скорее душещипательная драма превращалась почему-то в гротесковую комедийку.

- Не то, не то, не то… - канючила присутствующая драматургиня, заламывая худющие руки и часто подталкивая спадающие к кончику носа очки. В конце концов, Аркаша разозлился:

- Что не то? Мы из вашего «не то» театральный шедевр делаем. – Он нервно забегал по сцене, натыкаясь на сидящих «не тех». – Народ с ночи будет за билетами толпиться, во всех газетах напишут…

- …некрологи, - услышалось энтузиасту в спину.

Он быстро обернулся и поискал глазами мрачного шутника. Не обнаружив, продолжил:

- Нашему современному зрителю обрыдли тягучие нравоучительные пьески, требующие драматического сопереживания. Переживаний у наших людей и на жизненной сцене хватает, а на нашей мы должны – просто обязаны! – дарить им радость и забвение от повседневных тягот. Поэтому - долой заумные, так называемые, классические пьесы! Новая культура требует только развлечений. Я, конечно, не против классики, но её пора обновить, приспособить к нынешнему энергичному молодому зрителю: убрать максимум тяжеловесных декораций, одеть артистов по-современному и дать им молодёжный язык, обогащённый понятным сленгом. – Он остановился перед Марией Сергеевной. – И побольше юмора, не английского, а чёрного, дворового и посмачнее, чтобы не смеялись, а ржали, - и громко засмеялся, показывая, как надо ржать.

- А как насчёт пошлятины? – опять спросил кто-то в узкую напряжённую спину.

И опять театральный оракул, повернувшись, не нашёл глазами любознательного члена молчащей труппы и пояснил ему и всем:

- А что вы понимаете под пошлятиной? – Никто не нашёлся с достойным ответом. – В забытые времена прошлого века пошлым считалось обнажить ножку выше колена. – Кое-кто из труппы ещё помнил те дегенеративные времена, но упорно прятал сведущие глаза от осовременившегося режиссёра. – А сейчас? – Все ждали детальных пояснений, как же сейчас? – Сегодня никто не увидит ничего зазорного даже в полностью обнажённом и красивом женском теле. – Кое-кто из труппы скрытно почмокал повлажневшими губами, а Валерик, наиболее приближенный в спектакле к такому, широко и плотоядно улыбнулся. – Кстати, Лиза и Аня, очень прошу, даже настаиваю, не стесняйтесь показать свои красивые прелести – от вас не убавится, а спектаклю прибавится.

- И в кассе – тоже, - опять негромко дополнил всё тот же скрытный голос.

- Разве это плохо?

- Нет, нет! – заблажила согласно вся труппа. – Хорошо, хорошо!

Коммерческий директор и по совместительству главный режиссёр удовлетворительно улыбнулся.

- Нашим постоянным зрителям, особенно из числа уважаемых представителей малого бизнеса, нравятся такие сцены. А кто платит, тот и музыку заказывает. – С этим тоже никто спорить не захотел. – Сегодняшний успешный театр должен соответствовать интеллекту и образованности постоянного зрителя, - тянул свою художественную линию модернизированный режиссёр, - и ни в коем случае не обгонять. Всё пустобрёхство о том, что театр должен чему-то учить, куда-то вести – примочки для больного СПИДом. Он должен развлекать. – Аркадий Михайлович опять остановился напротив своей «любимицы». – Тебе-то, конечно, всё, о чём я толкую, до лампочки? Ты-то у нас известная целомудренница и обнажаться не станешь?

- И не надейтесь! – с яростью ответила она, а он закачался с носков на пятки, соображая, как бы её побольнее уязвить.

- Тебе надо идти работать в Горьковский МХАТ, - произнёс с таким презрением, будто хуже места для актёра и не найти.

Мария Сергеевна рассмеялась.

- Дадите положительную рекомендацию?

Он продолжал качаться, сузив злые глаза. Отпускать талантливую молодую актрису не хотелось, он всё ещё надеялся обломать строптивицу с помощью еврейской настойчивости и обманного обхождения. Да и она пока побаивалась переходить в другой театр, где нужно будет всё начинать сначала - а ей уже перевалило за 30 – и снова вживаться в новый коллектив со своими внутренними дрязгами, и снова уживаться с новым режиссёром, хотя и точно знала, что в этом театре и с этим режиссёром творческого союза у неё не получится. Аркадий Михайлович, уже в который раз, решил отложить разрешение конфликта до лучших времён, во всяком случае – до конца нового спектакля, и объявил перерыв.

Когда все облегчённо разместились в гримёрке и начали разгрузочный трёп, не имеющий никакого отношения к пьесе, быстрым шагом вошёл Главный, не спрашивая разрешения, взял со столика Анны хот-дог, незамедлительно вложил в рот и так же стремительно удалился.

- Всунула? – требовательно спросила Мария Сергеевна.

Анюта отвела коровьи глаза в сторону, выбрала себе любимую сосиску в тесте потолще и безразлично ответила:

- Нет.

- Почему? – стараясь поймать её взгляд, допытывалась Маша, но Анна не отвечала и, больше того, для надёжности заткнула себе рот хот-догом. – Предательница! – обозвала заговорщица. «Предала, скотина, ради корыстной близости к начальству», - поняла она простодушную толстушку. Поняла и не осудила: - «Всё просто, как божий мир!». В дальнем углу гримёрки нашла Верку. – Анка скурвилась!

Однако злую подельницу нисколько не затронуло важное сообщение. Сморщив нос в отвращении к новости, она, тоже пряча глаза, подлила воды в огонь:

- А мне до фени ваши труппные дрязги! – и, коротко взглянув на сообщницу, оглушила своей новостью: - Утром была у гинеколога: уже два месяца!

- Подзалетела?

- Ну! – Хорошо задуманный заговор разрушился, не начав осуществляться. У Верки навернулись слёзы. Она смахнула их пальцами и, жалко улыбнувшись, невесело выкрикнула: - И-эх! Пропадай, моя телега! – Хлюпнула носом и нашла выход из дохлой ситуации: - Три-четыре месячишка ещё проваландаюсь с вами, а там – в длинный отпуск, года на два-три, и больше не вернусь в ваш серпентарий. Дудки! Не дождётесь! – У неё опять потекли слёзы.

После перерыва читка пошла в ускоренном темпе. Аркадий Михайлович ещё раз разъяснил для тупиц, напрасно выискивая в их осоловевших глазах хотя бы искорку понимания, фабулу гениальнейшего произведения, вызвав красноту на впалых щеках авторши, в основе которого, по его мнению, заложено соперничество двух родственных и любящих друг друга женщин за право обладания перспективным самцом.

- Тема в условиях современного демографического кризиса очень и очень актуальна, - поучал авторитетный в вопросах современной семейной морали режиссёр, - и мы научим наших одиноких и страдающих от одиночества слабых представительниц прекрасного пола держать уши и когти востро.

Драматургиня робко попыталась увести сюжет в другую сторону:

- Вообще-то я задумала показать бесправное половое положение наших женщин, вынужденных хвататься за любую соломинку, чтобы выкарабкаться из забвения и обрести друга.

- Ну, положим, - возразил больше понимающий в её пьесе талантливый интерпретатор, - они у вас хватаются вовсе не за соломинку, а за довольно-таки внушительное бревно. – «Сам ты бревно!» - мысленно обозвала его Мария Сергеевна. – И вообще я считаю, что именно женщина создаёт счастье и себе, и партнёру, и не надо ей выкарабкиваться, и вся ответственность за общее семейное благополучие лежит на ней.

Поскольку у Аркаши в этом смысле был большой опыт, то с ним опять никто не стал спорить. Расчистив теоретическое поле, он вплотную приступил к практическому воплощению режиссёрского замысла, забыв об авторше и сосредоточив всё внимание на главных фигурантках борьбы за женскую эмансипацию и за бревно, разрешив обслуживающему персоналу невразумительно бубнить незнакомый текст, с которым они должны были ознакомиться ещё дома.

Мария Сергеевна, тупо подавая свои реплики, всё никак не могла сообразить, как играть служанку, тихой сапой облапошившую хозяек, и вообще не понимала толком, что она из себя представляет. Прихватив стул, подсела к потенциальному гению.

- Скажите, пожалуйста, как вы задумали мою героиню? – спросила тихо, насторожённо кося глазами на занятого режиссёра. – Кто она?

Авторша даже заулыбалась от удовольствия, что кто-то спрашивает её о её задумках в выстраданном долгими ночами произведении, которое бесцеремонно переиначили, не спрашивая согласия.

- Знаете, она – провинциалка, - тихо стала объяснять приятной актрисе, - приехала из тощих краёв на заработки, но поскольку нет ни жилья, ни денег, вынуждена пойти в прислуги к двум обаятельным женщинам, томящимся без мужской опёки. Девушка умная, честная, симпатичная, с чистыми душевными качествами…

- Что не помешало ей умыкнуть мужика у хозяек, - вставила неисправимая спорщица.

- Нет, нет, - возразила Шекспирина, - она никого не… умыкивала, это он сам её… умыкнул, - еле справилась с незнакомым словом, - оценив скромность и обаяние Золушки.

Уважительная актриса недоверчиво хмыкнула.

- Ну, он-то, торговый спекулянт, на принца явно не тянет, - и отсела, чтобы не слышать больше средневековой ахинеи, так и не поняв, как ей играть злополучную служанку.

И только дома, наконец, пришло решение. Взяв талисман, она удобно устроилась на диване и, играя сине-фиолетовым светом, вырывавшимся изнутри кристалла, решила, что её героиня не будет благонравной тихоней себе на уме – и зритель не поймёт, и предприниматель не захочет уводить такую. Она должна быть весёлой, дерзкой, активной и знающей себе цену, именно такая будет по душе и зрителям, уставшим от унижений и оскорблений, и предприимчивому бизнесмену, живущему в постоянных рисках. Довольная задумкой Мария Сергеевна поднесла камень поближе к глазам, стараясь заглянуть поглубже внутрь и разглядеть подсказчика, но там была только густая синева. «Загулял бородач!» - подумала огорчённо. – «Обложился жопастыми и грудастыми загорелыми девками и начисто забыл скромную и обаятельную пожилую девушку не в себе на уме, приютившую его по душевной доброте в премерзкую погоду». Она отнесла аметист на место. - «Ну и хрен с ним!» - и вздохнула, снова умащиваясь на диване. – «А жаль!» - Встала, снова взяла талисман, потрясла и энергично потёрла его о халат, но внутри всё равно было пусто. Опять отнесла на телевизор. - «Может, позвонить? Здрасьте, я ваша добрая тётя! И что дальше? О чём говорить? О погоде? О здоровье здоровых людей? Потрепаться об общих знакомых, которых нет? Гады, всё же, эти мужики – придумали, что женщине неприлично навязываться первой, захомутали, подлецы, инициативу, словно паши и ханы. Бедной бабе только и остаётся ждать, когда её поманят жирным пальцем». Тоска одиночества снова стала одолевать её долгими осенними вечерами.

Мария Сергеевна вновь взяла пьесу. Свой текст, конечно, придётся кардинально изменить. И обязательно добавить несколько юморных реплик, как требует Аркадий. Она уже представляла себе, как появится на сцене – с высоко вздёрнутым задом, обращённым к публике, оголёнными до бёдер ногами и с половой тряпкой в руках, которой, низко наклонившись, будет подтирать пол, энергично надвигаясь задом на вальяжно развалившегося в кресле спекулянта. «Э-э! Осторожнее! Задавишь тендером!» - закричит он, вскакивая с кресла и отходя в сторону. Зрителям должен понравиться такой выход, и дальше они будут с большим вниманием воспринимать разбитную служанку.

Однако, тос-ко-ти-ща-а… Забрюхатеть, что ли, как Верка? Бросить неблагодарное актёрское дело? Родители, вон, специально переселились на дачу, уступив квартиру единственной и любимой дочери с тем, чтобы она заманила на свободную жилплощадь какого-нибудь приличного охломона и родила, наконец, старикам внука, а ещё лучше – внучку, и пусть тогда занимается до посинения своим клятым делом. Да где ж его возьмёшь-то, приличного? Заманила одного, не постеснялась выйти к нему ночью в одной полупрозрачной рубашке чуть ли не до пупка, а он, импотентозавр сибирский, продрых до утра, даже не подумав о желании старичков. Мария Сергеевна снова взялась за пьесу, вздохнув так, что заломило рёбра. Забыть, забыть про всё и работать, работать, а потом отдохнём, «мы отдохнём»…

Утром в авто придумала ещё одну юморную мизансценку. У дам, преющих в мещанстве и изнывающих от неистраченной любви, было принято как в лучших домах, чтобы обед подавала прислуга. Тем более что за столом – потенциальный жених. И вот, когда суп с подтарельниками был разнесён, прислужница встала за спиной дорогого гостя, засунув палец в рот и громко чмокая. Старшая молодящаяся невеста, естественно, строго заметила невежде, что так в приличных домах себя не ведут, на что «дярёвня» пожаловалась, что суп горячий. Бизнесмен, поняв намёк, не удержался, пырснул набранным в рот супом на скатерть и закашлялся в смехе, а брезгливые хозяйки дружно отодвинули тарелки. Мария Сергеевна тоже рассмеялась. Её служанка поступает так, конечно, намеренно, она уже начала расставлять на богача и свои жёсткие силки в отличие от мягких хозяйских, из которых он легко выскальзывал вместе с приманкой. И зрители обязательно это поймут и с большим нетерпением будут ждать развязки, целиком перейдя на сторону своей.

А что нужно, чтобы надёжно захомутать кобелиную особь? Опытная женская особь призадумалась. Поначалу стоит раздразнить всякими дурашливыми репликами и шуточками, типа тендера и пальца в супе. Привлечь внимание можно, к примеру, так: пусть он сидит в одиночестве в любимом кресле с журналом мод и наслаждается созерцанием фото измождённых красоток, которые у людоедов не пойдут и за третий сорт. - «Здрасте, ваше высокобизнесменство» - поздоровалась бы служанка, подходя к нему. – «Не соизволите ли убрать задницу с кресла, чтобы я могла стереть пылищу – вчера вечером здесь хозяйка долго сидела». Сообразительный тупица, конечно, догадается: «Ты хочешь сказать, что из неё пыль насыпалась?». А она: «Не только пыль, но и песка много». Он, обрадовавшись лестной характеристике одной из невест, естественно, заржёт и запомнит юмористку. Хохмы она ещё придумает. А ещё мужики любят разглядывать и смаковать, пуская похотливые слюни, полуприкрытые прелести баб. Нужно будет надеть коротенький синенький халатик под цвет глаз и расстегнуть его на одну-две пуговички и сверху и снизу. Аркаша будет в восторге. И, вытирая пыль, наклониться так, чтобы титьки наполовину вылезли. - «Вот черти!» - возмутиться притворно, заправляя их поглубже рукой. А он, довольный, ухмыляясь: - «Смотри, вывалятся!». А она, не растерявшись: - «Не беда – они у меня с родинкой и плотные», - наблюдая, как у бизнесмена загорелись глаза и приоткрылся рот – клюнул, гад! – «если найдёшь – отдашь». И побольше маячить перед ним, виляя задом – кобелям надо показывать излюбленные ими места, приманивая к капкану и не допуская к приманке. Мария Сергеевна вздохнула: «Как же, приманишь, когда он спит без задних ног!».

А ещё постоянно царапать им холку, раздражая самолюбие, чтобы не возникало желания удрать по-тихому. Пусть себе отмахиваются и злятся, желая отомстить, оставить последнее слово за собой – у них этого никогда не получится. Мимоходом так заметить с улыбкой, прихватив за кончик галстука: «Селёдка у тебя потрясная! Где добыл?» А спекулянтик, ухмыляясь: «Тебе такой не обломится без мохнатой руки». И она тогда, мило скривившись: «А я-то думала, что на барахолке, у китаёзов. В таких негры в борделях вышибалами служат». Такого никакой дубина не простит, пока не придумает, как попохабнее ответить. Да и не придумает заторможенными мозгами! А и придумает, так нарвётся на новую царапинку, глядь – уже и сунулся мордой в капкан, обнюхивает, потеряв осторожность. Жалко, что лохмач дальневосточный слинял раньше времени. Можно ещё посоветовать бизнесмену по-дружески, если надумал всерьёз жениться, чтобы брал обеих, тогда не полдома, а весь достанется. Услышав дельное предложение, непременно взмылится.

Однако царапать царапай, но и похваливать не забывай, тешь дрожжевое мужское самолюбие, а когда его развезёт от лести, быстренько требуй, что тебе надо, не опоздай, ни в чём дебил не откажет. Хвали за то, что он хотел бы иметь в себе, но больше за то, чего в нём и в помине нет. Пусть пыжится, думая, что он – лидер, авторитет, гений, нобелевский лауреат, пусть, радуясь, лезет в капкан. «А ты, парень, ништяк!» - можно сказать бизнесмену. – «Дал-взял, схитрил-надул, купил-продал – и в уважаемые люди выбился. Молоток! Тебе бы ещё в жёны сметливую пройдоху», - с намёком на себя, - «чтобы вместе буровить тесный рынок, глядишь, и в олигархи выбился бы, в Думу бы выбрали, в теннис бы играл и бабки загребал лопатой». У мелкотравчатого олигарха и крыша бы поехала от неумеренных перспектив – кто же не хочет играть в теннис за бабки? Только лох сибирский не хочет. Нужно только не перехвалить, а то сбежит, мерзавец, возомнив о себе невесть что. И не касаться внешности – зеркало предаст, лучше ограничиться общими определениями: мужественный, сильный, смелый. Правда, к Валерке, который будет играть торгаша, ни одно из них не подходит, но если врать прямо и честно, глядя прямо в глаза, поверит. И никаких вольностей, дружок! Никакого секса, пока не защёлкнется капкан. А то, дорвавшись, наконец, до тела, эти кобели имеют дурную привычку тотчас смываться, куда глаза глядят. Один, вон, смылся ещё до секса. Трус! А она, дура, ещё подобрала его, мокрого и жалкого, на дороге, уложила в чистую тёплую постель и ночью, беспокоясь, выходила, чтобы посмотреть, удобно ли ему. Вот когда добровольно с нашей помощью наденет хомут обязанностей, тогда и пусть сваливает на все четыре стороны. Может быть, старикам внучка, а то и внук с внучкой достанутся. Держать не станем, не на таковскую напал, ни пива, ни кофе в постель не принесём, и тапочек не дождёшься. Нет у неё для него тапочек! Нет, она не из рода Евы, а из племени Лилит, и менять кожу не собирается. Не звонит, и не надо! С досадой включила МузТВ и как раз по настроению нарвалась на звёздную рок-шайку «Левую ногу через правое плечо!», надсадно хрипящую от неумеренного употребления сивухи, наркоты и самозабвенного усердия. Выключила, закурила и, медленно приходя в себя, покатила к театру.

Перед репетицией она объяснила Аркадию, как мыслит роль служанки. Он, то и дело отвлекаясь, нетерпеливо выслушал её, уловил идею и одобрил, строго наказав не очень-то вольничать с текстом, оставить эту прерогативу ему. Уже по первому скомканному прогону, часто прерываемому замечаниями режиссёра и повторениями отдельных сцен, стало понятно, что спектакль состоится. Это ощутили все, кроме авторши, и старались выполнять указания лидера добросовестно, без огрызок и ненужных реплик. Даже Мария Сергеевна воздерживалась от обычных выпадов, шлифуя домашнюю задумку. Особенно удачно подобралась главная пара. Анна старалась вовсю, и, надо признать, дочь у неё получалась что надо – послушная и хитрая. По мере усвоения текста и ролей менялась сама собой концепция спектакля, и виной тому была служанка Марии Сергеевны. Если по задумке драматургини, тихо исчезнувшей где-то в середине репетиции, идеологией пьесы были сексуальные переживания двух одиноких женщин, глубоко погружённых в мещанское болото и готовых выбраться из него даже ценой родственного предательства, то с появлением агрессивной и предприимчивой служанки основой будущей гениальной драмы стала старая как мир идея о том, что человек – а женщина, как неоднократно доказывали знающие философы, тоже человек – сам кузнец своего счастья. Оказалось, что две преуспевающие матроны – молодая и совсем не очень – после безвременной кончины от белых чёртиков отца и мужа посменно трудящиеся в доходном винном отделе супермаркета и обеспеченные всем, чего хотелось, кроме безобманного мужского внимания, с треском проиграли прозрачный аукцион наглой и неустроенной беднячке, предпочитающей не ждать, когда счастье с бухты-барахты свалится в подол, а добывать его самой. В общем, как определил талантливый постановщик, девизом их будущего лауреата «Золотой маски» является: «Хочешь залезть в чужой карман, не разевай свою варежку!».

Нетерпеливый и самоуверенный режиссёр разрешил только пять репетиций: четыре рядовых и одну генеральную, но без прессы, хотя её и так не приглашали. Мария Сергеевна любила репетиции. На них можно было опробовать множество перевоплощений и получить мгновенную эксклюзивную оценку коллег в режиме онлайн, а то и похуже. На спектаклях – не то, там каждой клеточкой напряжённой шкуры чувствуешь ответное напряжённое внимание зрителей, усиленное кашлем, чиханием, сморканием и мобильными мелодиями. Она бы таких ставила к декорационной стенке, особенно этих, из первых рядов, со стеклянным взглядом и щеками, видными со спины, и лично бы расстреливала из пейнтбольного оружия. И будьте уверены, гадёныши, ни разу бы не промазала.

На генеральную припёрлась незваная очкастая драм-дама, и Аркадию Михайловичу пришлось сконцентрировать весь свой еврейский дипломатический дар, чтобы выдворить не нужную теперь соучастницу будущего успеха за дверь и подалее, объяснив, что генеральная всегда идёт в закрытом виде. И это было правдой. Исключение было сделано только для актива театра в лице уборщицы, плотников и пожарных, а также для генерального директора с подчинёнными топ- и топ-топ-менеджерами местного масложиркомбината, изготавливающего настоящее новозеландское масло и вонючие швейцарские сыры и являющегося генеральным и единственным спонсором театра. Тем более что Аркадий Михайлович был акционером преуспевающего нано-предприятия. После репетиции устроили небольшой брифинг, на котором генеральный акционер поинтересовался у генерального спонсора, как тот воспринял житейскую драму. Тот похвалил коллектив в лице талантливого режиссёра и высказал весомое мнение, что халатик у служанки надо бы укоротить, особенно когда она впервые появляется на сцене. «Зрители должны видеть её обратное негативное лицо», - авторитетно пояснил масленый театровед, - «ведь, как я усёк, это главная идея спектакля?». Мария Сергеевна не стала дыбиться, поскольку не сомневалась, что её обратное лицо нисколько не хуже лицевого. «Может, вообще халатик снять?» - угодливо спросил Аркаша, пустив слюну из уголка губ. «Нет, нет! Что ты!» - не разрешил генспонсор. – «Никакой похабщины! Всё должно быть пристойно. Не исключено, что на спектакль придут молодые люди, которых нам надо воспитывать высоким искусством». И сразу же решили, что половину билетов с 50-процентной скидкой распределят среди мастеров масло-сыро-жироделов. «Чтобы все пришли», - приказал хозяин менеджеру по кадрам, - «как на выборы в Думу. Для отчётности пусть на следующий день предъявят корешки от билетов». Таким образом, зрительская явка была обеспечена, что окончательно вдохновило лицедеев на актёрский подвиг.

И никто не сомневался в триумфе. Марию Сергеевну, правда, смущала предельная лаконичность декораций. Так, кресло посреди сцены изображало гостиную, кровать – спальню, стол – трапезную, а дверь, открывающаяся в раме туда и сюда, разделяла будто бы комнаты. «Ничто не должно отвлекать зрителя от игры актёров», - поучал отсталую актрису далеко продвинутый в ХХI век режиссёр, не добавляя при этом, что скаредность выгодна театру. Мария Сергеевна вспомнила, как недавно один совсем отсталый народный артист из числа театральных одуванчиков, привыкший к реальному реквизиту, вздумал было приносить себе и сценическому чаепитию настоящий чай и настоящие глазированные пряники. Но быстро раскаялся, потому что остальные ненародные, что помоложе, игнорируя текст и действие, подсаживались к нему и несли всякую чушь, пока не уничтожали чужой реквизит. «Хорошо», - подумала, - «что Аркадий разрешил использовать настоящие уборщицкие причиндалы».

На премьере зал был набит до отказа наполовину или, может быть, на две трети. Пустовали лишь передние дорогие ряды, предназначенные для искушённых театралов с толстыми кошельками. Зато на следующий день зал заполнился под завязку. Заглянув в дырку занавеса, Мария Сергеевна увидела на элитных местах полный комплект внушительных фигур с круглыми луноподобными рожами, короткими стрижками «а-ля-Зопа» и неподвижными взглядами, упёртыми прямо в её дырку. И около каждого прохиндея – бывшая служанка, бойко разглядывающая себе подобных. Спектакль пошёл. И в первый, и во второй вечер было много смеха, аплодисментов и поощряющего свиста. В общем, всё как во МХАТе.

На третий спектакль билеты спрашивали далеко на подходе к театру, а спекулянты взвинтили цены втрое. Зал был переполнен. Некоторые блатные сидели даже на стульях в проходе. Артисты были в ударе, зрители в приятном расслаблении, и никто не сомневался, что это лучший спектакль в городе, и «Золотая маска» нашла достойного претендента. Особенно нравилось представление мелким и полусредним бизнесменам, поскольку в лице главного мужского героя они видели своего братка, причём в положительном, по их понятиям, образе. Такого не было в репертуарах ни одного театра. Вначале сидевшие как тумбы с привязанными к ним бойкими собачками ушлые ребята к первому антракту оживлялись до того, что начинали искренне подсказывать «своему» на сцене. Даже щепетильной Марии Сергеевне эти по-настоящему искренние зрители нравились больше снобов из средних рядов, снисходительно похлопывавших в вялые ладони, кисло улыбавшихся, оглядываясь друг на друга и одаривая – нет, не даря, а именно одаривая – одной-двумя розами, еле видными в целлофановой обёртке, тогда как передние шумно и восторженно ревели и кидали на сцену тугие бумажники. Нравилось и то, что если поначалу они симпатизировали пухлым респектабельным дамам и тоже советовали «своему» брать дом и впридачу обеих, то после появления разбитной и предприимчивой служанки, быстро разобравшись в характерах, их симпатии перешли к ней, и они, узнавая в ней свой второй сапог, уже авторитетно требовали наплевать на дом и придачу, а брать помощницу без приданого. В общем, вырисовывался полный ярмарочный балаган. Плохо то, что после каждого буфетного антракта помощники всё больше краснели и всё больше впадали в действие, а по окончании пытались буром прорваться в запертые гримёрки, чтобы лично отблагодарить актрис и пригласить их кое-куда и кое-зачем.

Сидя в самом углу общей гримёрки, отгороженном ширмой, Мария Сергеевна пила холодный кофе и подправляла грим, с беспокойством прислушиваясь к дёргающейся двери и грубым мужским голосам за ней. Открыла сумочку, чтобы достать платок, и вдруг увидела письмо, которое обнаружила утром в почтовом ящике. Обычно она редко проверяла его содержимое, а сегодня почему-то решила освободить от рекламной лапши и выбросить её по дороге в мусорный бак. Когда же ухватила рукой всю пачку, то из неё выскользнул, упав, тонкий конверт, подписанный незнакомым размашистым почерком и без обратного адреса. Она и не помнила, когда последний раз получала письма, зато хорошо помнила, что сама не отсылала ни одного за всю свою жизнь. Повертев в руках неожиданную депешу, Мария Сергеевна сунула её в сумочку, решив прочесть позже, и забыла.

И вот оно снова перед глазами – тонкое и загадочное. Что в нём? Радость или неприятность? Она решительно надорвала конверт и вытянула единственный листок. Бегло прочитала, задумалась, ещё раз прочла, взяла мобильник, отыскала в памяти прибора номер, набрала. Долго не отвечали, наконец:

- Да? – его бархатный басок ни с каким не спутаешь.

- Здравствуйте! – И, не ожидая ответного приветствия, сходу схватила писаку за баки и бороду: - Вы зачем мне прислали похоронное послание? Вы почему в одностороннем порядке решили прекратить наше знакомство? Я категорически против! Разве вы сами не утверждали ещё совсем недавно, что наша встреча предопределена судьбой, и вот, невесть почему грубо отвергаете то, что записано на небесных скрижалях. Вместо того, чтобы помочь судьбе, вы – активный фаталист, позорно и тайно сбежали, не поверив, да что там - не поверив, не захотев поверить судьбе.

Травленый фаталист пытался что-то объяснить, как-то оправдаться:

- Да я… не так поняли… хотел… - но она не дала ему даже этой возможности:

- Да я! Да вы! Да вы мне, в конце концов, со своим фатализмом до лампочки! Просто мне не нравится, когда хорошие знакомые болтают одно, а поступают по-скотски.

И опять оттуда:

- Исправлюсь… виноват…

- А мы ведь и не познакомились толком и, правильно вы заметили, не договорили. Всё вы толкуете правильно, а поступаете наперекосяк. Чего вы испугались и удрали, как нашкодивший юноша?

И опять он:

- Не хотел беспокоить…

Но она, распалившись, не принимала никаких возражений:

- Он не хотел! Да я ещё больше забеспокоилась, когда вы смылись, - наврала в горячке. – Почему не остались? Чего испугались?

- Нет, нет… я…

- Не желаю слышать никаких оправданий! И что вы нагородили про любовь? Зачем так рьяно отвергаете? Или опять боитесь, что и вас захватит эта божья благодать?

Он опять что-то замямлил:

- Зря, конечно… уж извините…

Но она неумолимо:

- И не подумаю! Вы или не знаете или намеренно забыли, что любовь – дар небесный, и вы его не стоите! И никто его вам не навязывает, не беспокойтесь!

- Да я…

- Да вы – большой и слабый… духом. Надеюсь, у вас хватит решимости забежать ко мне на обратном пути? Обещаю: я вам ещё и не то скажу! А сейчас, извините, нет времени: звоню в антракте, скоро второе действие, надо готовиться, а вы мне испортили настрой. Кстати, чем вы там заняты, что затаились и не звоните? Рыбалите, наверное, счастливец? Или, избави бог, отбиваетесь от невест, которых вам сватают родители? Отбивайтесь! Вы ещё вполне, может быть, понадобитесь и другим женщинам. Всё – звонок на выход. Будьте здоровы, ждите ещё скорого звонка и не надейтесь, что я вас оставлю в покое. – Мария Сергеевна, не ожидая последнего «прости», отключила телефон и глубоко, освобождённо вздохнула. Слава господи – отчитала верзилу, и спало нервное напряжение, вызванное удачным началом спектакля.

-8-

Отчитала, и ему стало легко и празднично, словно после защиты геологического отчёта, когда тяжкие полевые труды твои и творческие измышления разносят в пух и прах и неожиданно оценивают на «отлично». Сегодня он не натянул и на троечку – так, троечка с минусом, да и то авансом на будущее.

Весь долгий бесконечный вечер ждал обещанного звонка. Чтобы не мешала мать, ушёл за дом, в угол усадьбы, где под старой яблоней когда-то сам вкопал стол и окружил скамьями. Сел, положив мобильник перед глазами, и, часто поглядывая на него, бездумно наблюдал, как золотое солнце, краснея от стыда за то, что не успело за день сделать всех счастливыми, пряталось за горизонт, подсвечивая оранжевыми сполохами низы облаков, скапливающихся там, чтобы укрыть уставшего настоящего труженика.

Домой из санатория он вернулся с российскими транспортными передрягами последующим ранним, только-только пробуждающимся утром. Чтобы не будить родителей раньше времени, пошёл, убивая время, пешком через центр города, где перед мэрией так же незыблемо, как и при прошлой власти, торчал на высоком постаменте великий вождь всех угнетённых с устало поднятой рукой и в загаженной голубями кепке. Сверяясь с часами, к калитке подошёл в половине восьмого. Мохнатый сторож, приготовившийся было к тоскливой дневной дрёме, встретил блудного сына тройной радостью – и за себя, и за стариков – и не давал шага ступить, преследуя по пятам в опасении, что молодой хозяин сбежит снова.

И не ошибся. Даже не позавтракав толком, Иван Всеволодович пошёл в сарай, нашёл сохранившуюся с прошлого отпуска удочку со снастью, переоделся в старую одёжку, тоже сохраняемую стараниями домовитой матери, прихватил кое-что на зубок, выложил из чемодана дары юга: апельсины, абрикосы, персики, гранаты и, конечно, виноград, крупный и большими гроздьями, взял старую сумку и, окликнув подозрительно посматривающего на него пса, облегчённо вздохнул и, наконец-то, пошёл на свой первый настоящий отдых.

Пошли пешком как в давно минувшие сопливые времена окраинами города, чтобы дать выход накопившейся у Пушка энергии, и не подвергать доверчивую собаку злым и жестоким нападкам оборзевших в тесноте городских жителей, не говоря уж о пассажирах автобуса или трамвая. Потеря лишнего времени, которого у обоих было в избытке, компенсировалась чистым воздухом, утренним затишьем и загородной суррогатной природой. Знакомая тропинка скоро, однако, упёрлась в новые массивные кирпичные и блочные постройки с высокими заборами, почище, чем в зонах строгого режима. Пришлось прокладывать новый маршрут, удлиняя и время, и путь к заветному местечку под старой раскидистой ивой над глубоченной ямой, вымытой Доном на крутом повороте русла. Возбуждённый необъятными просторами и обилием незнакомых запахов Пушок вначале часто останавливался, знакомясь с собачьей почтой, оставленной на углах заборов, столбах, оголённых кустах и высоких кочках. Потом ему пришлось яростно отбиваться от стаи бродячих собак, защищая хозяина и прячась за его спину, мимоходом успевая облаять остервеневших четвероногих стражей за капитальными заборами. Не одолели ещё и полпути, как накопленный за много бездельных дней собачий пыл выдохся, и дальше шли уже дружным тандемом более-менее спокойно.

Дотелепали, когда солнце освободилось от утренних облаков, поднявшихся в высокую и глубокую белесую голубизну, и стало по-южному жарко. «Нет, кто бы что ни говорил, а утро и солнце здесь - не те», - подумалось Ивану Всеволодовичу, - «у нас Ярило поднимается сразу, не медля, большое и чистое, умытое океаном, и так разбрызгивает ослепительные лучи, что шевелятся крупные иголки кедров и мелкие осиновые листья. Невольно щуришься и лыбишься, радуясь просыпающемуся дню. А здесь? И здесь, на русской равнине, и там, на татарском юге, солнце просыпается лениво, усталое и не яркое, как будто уже растратило лучевую энергию на дальнем востоке. Там – лучше, бесспорно». И с этим определившимся мнением они, наконец, добрались до ивы над глубокой впадиной.

На заветном месте нагло расположился сухопарый мужик неопределённых лет и невыразительной внешности. Пригретый солнцем, он клевал носом вместо рыб, не удостаивавших вниманием снасти двух удочек, воткнутых в высокий берег, и вряд ли видел поплавки, унесённые течением под прибрежные кусты. «Не рыбак», - определил Иван Всеволодович, раздосадованный тем, что не удастся посидеть в уединении и не спеша прикинуть, как жить и что делать дальше в связи с усложнившейся сердечной обстановкой, с затосковавшейся душой и размягчившимся серым веществом безработного мозга.

- Это наше место, - брезгливо сообщил захватчику.

Тот, очнувшись, не стал оспаривать сомнительные претензии бугая со страшным псом.

- Здесь не было таблички «Занято», - ответил миролюбиво.

- Вот, чёрт! – не стал раздувать бессмысленный конфликт самовольный арендатор. – Забыл поставить два года назад.

Мужик улыбнулся, поняв, что ссоры не будет, и расправил крупные морщины на дряблом бабьем лице.

- Не здешний, из мигрантов, что ли, туда-сюда мотаешься?

- Точнее – из эмигрантов, - поправил пришелец, - из внутрироссийских.

Сухопарый с любопытством уставился на живое перекати-поле.

- И далече тебя занесло?

- На самый краешек дальневосточной земли, - в голосе эмигранта прозвучала неподдельная гордость, как будто он был, по меньшей мере, соратником Дежнёва и Муравьёва.

Абориген присвистнул то ли от восхищения, то ли от сочувствия.

- Далече, однако. И что, там живётся лучше?

Эн-открыватель крайних земель снисходительно улыбнулся.

- Лучше, - и, чуть подумав и убрав улыбку, невпопад добавил: - Только подыхать я сюда вернусь, в родные края.

- Не велика прибыль, - аборигена явно не обрадовало будущее дохлое возвращение эмигранта. – Здесь и так кладбища переполнены, - и переменил ночную тему на утреннюю: - Слушай, говорят, там рыбалка отменная? Ты, небось, и там застолбил клеевое местечко?

- А то! – похвастался заядлый рыбак. – Весь берег Японского моря – мой!

- Ну! – не особенно удивился местный горе-рыбак. – А опять же говорят, что всё побережье уже занято желтопузыми в несколько рядов. И все – с японскими спиннингами. Врут, что ли, по-рыбацки?

Иван Всеволодович задумался, вспоминая.

- Что-то не припомню у нас на севере хотя бы одного китаёза со спиннингом. У них другие интересы: «купи-продай». Сам-то ты что выловил?

Захватчик поднялся, выдернул поочерёдно оба удилища, извлёк пустые крючки из береговых кустов, снял остатки разлохмаченных побледневших червей.

- Глухо. – Заменил наживку и не очень ловко закинул снасти подальше от берега, за яму. – Здешнее рыбьё, наверное, предпочитает привычную уже химию, от живой пищи отказывается.

- Проверим.

Иван Всеволодович быстро привёл в ловецкое состояние удочку, извлёк из сумки баночку с горстью красной икры, нанизал на крючок две горошины и, подойдя к самому береговому срезу, закинул снасть на дальний край подводной канавы, угадываемый по замедленному течению, и умело подёргивал леску, не давая поплавку приблизиться к берегу. Минут через пять поплавок встал торчком, несколько раз нырнул и поплыл, дёргаясь, против течения. Удачливый рыболов подвёл улов к берегу и только тогда плавным рывком вытянул из воды довольно приличного окунька, прельстившегося подобно людишкам невиданным-нееденным чудом. Подбежал Пушок, опасливо понюхал малявку, беззвучно разевающую пасть, с отвращением фыркнул от неприятного запаха и убежал искать собачьи следы. Второй и третий окуньки попались ещё быстрее. Очевидно, в подводном сообществе сработал ажиотажный спрос на новинку. Подошёл линялый.

- На что ловишь?

Иван Всеволодович вытащил баночку из сумки.

- Возьми, попробуй, - протянул баночку рыбий меценат неудачнику.

Следующий окунёк долго выбирал, какую наживку из двух предпочесть, и всё же сделал выбор в пользу уже проверенной другими.

- Везёт тебе, - ревниво заметил конкурент. – Без удачи никакое дело не сладится, бесполезно и затевать. – Он смотал удочки, бросил на траву и сел рядом. Упёрся локтями в колени, а мятой физиономией в ладони. – Как зовут-то?

- Иваном.

- Я так и думал. – Сморщенный вытянул длинные ноги в резиновых сапогах, оперся ладонями о землю, отклонившись назад. – Иванам всегда везёт. А меня – Виктором, то есть, победителем.

Иван Всеволодович мельком взглянул на дохлого победителя.

- Тебе подходит.

- Знаю, - не отказался от несвойственной для себя клички мозгляк. Судя по всему, ему больше нравилось наблюдать за делом, чем его делать. Для него и это, наверное, было нелёгкой работой. Но после пятого Иванова окунька ему стало обидно, что дурачок оказался удачливее победителя. – На такую наживку не то, что безмозглых окуньков, русалку впору поймать.

Иван Всеволодович рассмеялся.

- Можно попробовать.

Он сменил малый крючок на большой и нанизал на всю дуговину десяток икрин, чтобы железа не было видно и не пахло им, размотал леску на всю длину и с силой забросил ловчую снасть далеко от берега на быстрое течение. Ждать пришлось долго, и ждали молча, чтобы не выдать своего алчного присутствия. Удачливый ловец то и дело подёргивал лесу, перемещая поплавок выше по течению, чтобы разохотившиеся окуньки не объели не им предназначенного корма. Наконец, когда хотел было уже сворачивать манатки, резкий рывок и утонувший поплавок дали знать, что русалка попалась-таки, не выдержав искушения нееданным деликатесом. Иван Всеволодович, затаив дыхание, дал ей возможность пометаться от боли и унижения под водой и осторожно повёл к берегу, возвращая слабину на последние отчаянные рывки, а почти у самого берега длинным потягом выметнул на сушу ополоумевшего от солнца и воздуха… сазана.

- Ни хрена себе! – вскочил с места пассивный наблюдатель, спасаясь от яростно прыгавшего по траве чудища. – Вот бедолага! Ему, наверное, казалось: вот оно, нечаянное счастье, хватай, пока другим не досталось. Хвать! – и на крючке! И не трепыхайся! Всё как у людей.

А счастливец и не трепыхался, выдохся, только изредка изгибался всем сильным телом и жадно хватал воздух, травясь избыточным кислородом. Ивану Всеволодовичу стоило большого труда освободить его от крючка с неиспользованным счастьем, окровенив нижнюю челюсть. Надрав травы, он устлал ею дно сумки, с трудом уместил на ней уснувшего неудачника, добавив к нему двух окуньков за компанию, сверху тоже прикрыл травой и смотал удочку – заботливый сын заторопился домой, чтобы порадовать родителей свежей ушицей на обед.

- Возьмёшь? – спросил пустого напарника, кивнув головой на оставшуюся в траве рыбную троицу.

- А то! – не отказался победитель. – Неудобно как-то возвращаться с рыбалки пустым, домашние могут подумать, что зазря убил полдня лодырь.

Иван Всеволодович поднял приятно отяжелевшую сумку, опрокинул на плечо удилище, позвал Пушка, заскучавшего от обилия новых впечатлений.

- Завтра приходи пораньше, - пригласил вялого, - мы тебе обязательно русалку поймаем.

- Не надо, - отказался Виктор, - у меня уже есть… с хвостом скорпиона. – Оба рассмеялись, радуясь удачному приобретению неудачливого рыболова, и, попрощавшись, расстались, и Иван Всеволодович почему-то не предложил уйти вместе.

Возвратившись домой, едва успел сварганить настоящий рыбацкий кондёр, как завизжал и радостно залаял Пушок, встречая пришедших на обеденную кормёжку кормильцев. Вбежала, запыхавшись, мать, увидела отпрыска у плиты и расплылась в счастливой улыбке.

- Ваньша! Ты? И опять без уведомления, шалопай! Фу ты! – отдышалась. – Дыму-то напустил! А я-то думаю: дверь не заперта – кто-то влез. Пушок прыгает на меня, ластится, будто сообщает, что это ты, а я, глупая, не пойму. Опять ты, словно и не уезжал. – Она неловко обняла выросшего младенца, расцеловала в обе щеки. – Никак чё затеял сготовить? Рыбу? На базар успел сбегать? – Мать подошла к газовой плите, подняла крышку кастрюли. – Пахнет-то словно только что из речки. Ну, уважил! Давай, я помогу, - стала искать передник, подвязанный на поваре.

- Иди-ка ты лучше отдохни малость, - сын взял её за плечи и подтолкнул к двери в комнату, - а я и сам управлюсь, всё уже почти готово.

Вошёл озабоченный отец.

- Мать, ты здесь? – окликнул негромко. – Дверь в сарай открыта, но ничего не взято, - и натолкнулся на вора. – Ты? Тьфу ты, чертяка! Всё-то по-воровски, без предупреждения являешься, - попенял сыну. – Ну, здравствуй, - протянул руки и, ухватившись за Иванову, притянул дитятко к себе и полуобнял. – Будто и не уезжал, - повторил слова матери. – Что так скоро?

- Измаялся, - пожаловался сын. – Народу – толпища, и никто ничего не делает.

- Ну и хорошо, - одобрил родитель то ли бездеятельность толпы, то ли бегство из неё первенца. – Ты и обед нам, что ли, сготовил? Рыбой в нос шибает.

- Он за ней уже на базар смотался, - похвалила мать из комнаты.

Отец усмехнулся

- Как бы ни так! Побежит он на базар! Лучше на речку смотается, - похвально улыбаясь, посмотрел на пострела.

- То-то я чувствую, дух у неё больно едкий, не базарный. – Мать, не выдержав испытания обеденным отдыхом, вышла на кухню. – Кормить-то скоро будешь? – ласково улыбнулась изрядно подросшему кормильцу. Иван шустро накрыл на стол, выложил на плоское блюдо рыбу, разлил по суповым тарелкам кондёр. – Так бы каждый день, - вздохнула мать, и стало заметно, что она очень и очень устала. – И не позвонил, - ругнула отрока ради формы, скрывая смущение от непривычной роли.

У Ивана Всеволодовича при упоминании о телефоне сердце непроизвольно ёкнуло. «Вот ведь», - подумал он, - «хорошую штуковину придумали, в любое время можно позвонить любому», - и вздохнул, нахмурившись, - «любому, но не всякому».

Вымыть посуду мать не дала. Отяжелевшие мужчины вышли во двор, обстоятельно обсуждая перечень первоочередных хозяйственных дел, необходимых для подготовки к скорой и как всегда неожиданной зиме. Хорошо, что помощник не сбрил усы, на которые можно было намотать для памяти. Когда родители ушли, строго наказав ничего не делать, сын с удовольствием принялся за привычную заготовку дров для бани. Употел до мыла, но до конца рабочего дня справился со всеми чурками, даже с забракованными из-за сучков. Успел ещё хорошенько умыться до пояса и начистить картошки, а тут и работяги на подходе. Шуму за ослушание было много, но ещё больше радости от того, что непослушник ослушался. Пришлось устроить внеочередную обстоятельную головомойку. Мать оставили готовить, а сами влезли в жарко натопленную свежими дровишками баньку. Старший умостился, лёжа, на полке, а младший обихаживал его распаренным берёзовым веником, стараясь не сделать больно.

- Давай, давай! – покрикивал Всеволод Иванович на Ивана Всеволодовича. – Не ленись! Разъел ряшку на дармовых харчах, теперь поработай! Шибче, шибче, слабак! – А банщик, глядя на распластанное худое и длинное тело родителя, никак не мог себя заставить хлестать сильнее и всё старался поменьше попадать по тощей заднице. В конце концов отцу надоела банная щепетильность сына, и он, отняв у того веник, сам принялся в бешеном темпе и что есть силы валтузить выступающие кости, покряхтывая и охая от удовольствия и то и дело требуя: - Подкинь-ка ещё! Плесни, не жалей воды!

Не выдержав концентрированного жара, от которого уши начали вянуть, а линяющая от южного обгара шкура отказывалась терпеть адовы испытания, слабак сполз на нижнюю ступеньку, а потом и вообще выполз в мойку. Иван Всеволодович считал себя заядлым и опытным парильщиком, но вытворять то, что делал отец, не смог бы и с целой кожей. «Здоров ещё, курилка!» - подумал с облегчением от того, что старички пока обойдутся и без его помощи. А отец явно переусердствовал перед сыном: выйдя из парилки, шатаясь, красный как рак, с выпученными глазами, он первым делом набрал в таз холодной воды и сунул туда лицо по уши и только потом вышел на холодный осенний воздух.

- Знатно: все косточки помягчели.

Вечером после сытного ужина и обильного чаепития, разомлевшие и умиротворённые, они недолго посидели, зевая, перед теликом, тупо пытаясь понять остроту Петросяновских хохм, и не было, слава богу, томительных разговоров о женитьбе и внуках.

Следующим утром он, как и договаривались с Виктором, вышел из дома пораньше. Родители только-только встали, мать уже готовила обед, и отговорить её от этой привычной затеи было невозможно. Виктор тоже пришёл «пораньше» - ещё и девяти не было. К этому времени у Ивана Всеволодовича уже трепыхались на кукане два приличных хищника, поспешивших неудачно позавтракать. Осеннее солнце выкатилось из-за горизонта красным кругом с резкими границами, будто нарисованное пацаном на голубом ватмане. Стелющийся слоистый туман не торопился убраться с речки. День, похоже, обещал быть хмурым и ветреным, не для клёва.

- Что так припозднился? – без всякого интереса поинтересовался ранний рыбак.

- Так получилось. – Виктор явно был не в настроении. – С вечера лучше ничего не загадывать – никогда не получится. – Пессимист присел, даже не настраивая удочку. – С женой поцапались всласть.

- По какому такому поводу? – опять поинтересовался Иван Всеволодович без интереса, со скукой наблюдая за давно уже неподвижным поплавком.

- Да всё по тому же, - Виктор нашарил под собой мешавший камушек и зашвырнул в реку, распугивая рыбу. – Никак не можем выяснить, кто у нас в семье главнее.

- Выяснили?

- Чёрта с два: каждый опять остался при своём собачьем мнении.

- Так разбегайтесь, - посоветовал опытный семьянин.

- Нельзя, - Виктор тяжело вздохнул, - дочь родили.

Из такого тупика советчик не знал выхода.

- Ну, так смирись! Имей в виду, что чаще всего уступает сильный, умный и правый.

Виктор промолчал, очевидно, не желая причислить себя ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим.

- Слушай, - захотелось ему умным разговором рассеять гнетущее настроение, - какой дьявол тянет нас, мужиков, за дурной язык: «Давай поженимся!» «Выходи за меня!». Бабы, что ли, выделяют какой-то ядовитый газ, что затуманивает мозги и оболванивает нас? Сболтнёшь так, сам не зная зачем, и готов – в ярме!

Поплавок у Ивана Всеволодовича как заговорённый плавал неподвижно словно щепка.

- Сам-то ты давно в ярме? – снова без интереса спросил он.

- Да, почитай, уж два годка. – Неудачливый рыбак и семьянин тяжело поднялся, кое-как наладил удочку, без спроса ухватил из чужой баночки две оранжевые горошины, нанизал на крючок, уколов палец и засосав боль, кое-как закинул снасть недалеко от берега и снова плюхнулся у самой воды, карауля добычу. – До родов была вся шёлковая, только и слышал: «Как скажешь», «Хорошо, сделаю», а после рождения дочери словно подменили бабу: стала пухнуть и всё чаще отбояриваться: «Сделай сам», «Не до тебя, обойдёшься». Потом и вообще с накопленной злостью: «Да пошёл ты!». Отчего это женщины, толстея, становятся нахальнее и злее – прямо пропорционально габаритам? – Затюканный победитель совсем забыл про удочку и тупо, не видя, глядел на дёргающийся поплавок.

- Гляди, у тебя клюёт, - подскочил глазастый напарник.

- А-а, пусть, - равнодушно ответил слепой рыбак. – Вчерашнюю твою рыбу она выкинула кошкам: никак не могли договориться, кому жарить. У тебя как?

- А никак, не успел ещё никому сболтнуть в затмении. – Ивану Всеволодовичу почему-то совсем не хотелось касаться этой болезненной темы, тем более с неудачником.

- Сколько же тебе годков?

- Тридцать с пятериком, а что?

- Годик-два ещё остались, чтобы успеть закабалиться.

Иван Всеволодович не вытерпел и снял с Викторова крючка замученную жертву кухонной философии.

- Чего это ты мне такой короткий срок отпустил?

Семейный оракул подтянул ноги, обхватил руками и сел по-женски, положив подбородок на острые колени.

- А с такой, - с удовольствием начал объяснять выстраданную в частых супружеских стычках мысль. – Жениться надо, если приспичило, как можно раньше, чтобы поставить на ноги одного-двух шкетов и освободиться где-то годкам к пятидесяти для последующей свободной жизни. Ещё можно будет покатавасить! Не поздно, конечно, вздохнуть полной грудью и в 60, но не позже – тогда уже не свобода будет нужна, а тёплая лежанка с обслугой. – Мыслитель оживился, пошевелил затёкшими коленями и поднял с них перегруженную демографическими идеями голову. – Я бы вообще для внутреннего спокойствия в государстве разрешил женитьбу только по контракту и не на всю жизнь, а на определённый срок, лучше всего на 10 лет. Если пара за это время притрётся, то пусть и дальше мается, но по новому договору, и больше двух контрактных сроков иметь нельзя. Тогда бы женщины поубавили наглости и зла. И разводов не надо, судьи бы освободились для настоящих дел. А если вдруг кому захочется увести кого-то из чужой семьи, пусть платит отступные как у футболистов. По тройному согласию. И в аренду можно его или её брать или сдавать на определённый срок по коммерческим соображениям или чтобы выветрилась дурь. Как ты считаешь?

Иван Всеволодович аккуратно смотал снасть, переставил баночку с икрой поближе к Виктору, уложил своих окуньков в сумку и собрался уходить.

- Я считаю, что сегодня клёва не будет. Бывай! – Позвал тоже скучающего под кустом Пушка и пошёл домой.

Он хорошо знал, да и мужики рассказывали: если рядом сядет с удочкой разговорчивый зануда и нытик, клёва не будет в любую погоду, а сегодня с утра и погоды нет. Небо сплошь затянуто мокрыми тучами, хорошо бы до дождя успеть под крышу. Пушок тоже, вон, побежал, не отвлекаясь, прямиком в конуру. Чёртов брачный теоретик! Испортил и клёв, и погоду. Да и день – тоже! Два года на женитьбу! Да Иван Всеволодович готов хоть сейчас да опоздал. А если бы не опоздал? Что бы у них получилось? Из Москвы бы она не уехала, а его не утянешь с Дальнего. Раз! Из театра, даже плохого, она ни за что не уйдёт, а он не мыслит себя без полевой геологии. Два! Ей нужны артистические тусовки, фестивали и гастроли, а ему достаточно гастролей на речку, море или в тайгу. Три! Достаточно? С чего это он решил, что они подходят друг другу? Хорошо, что не ляпнул чего не следует, а теперь она, по-видимому, и сама вляпалась – и слава богу! Значит – не судьба!

По своей улице уже не шли, а бежали под накрапывающим дождём, скрючившись и поджав хвосты. Пока готовил обед, кормил родителей, было ещё сносно, а после обеда захлестнула тоска. Захотелось домой. До жути! Надо же – домой! Корешки-то уже, выходит, приросли там, на краешке земли.

Хорошо в такую погодку, когда нудный осенний дождь равномерно и звонко молотит по палатке, а внутри от весело потрескивающей сухостоем печурки тепло и сухо, заняться обстоятельным разбором накопившихся маршрутных записей, образцов пород, зарисовок обнажений, шурфов и канав, а главное, сосредоточиться на идее, всегда выкристаллизовывающейся в конце сезона и настоятельно просящейся на геологическую карту. Замечательно пахнет свежесваренным кофе в закопчённой до черноты турке, а утомившиеся в последних торопливых маршрутах ноги отдыхают в тёплых шерстяных носках, и можно наметить, не торопясь, дополнительные маршруты, лёгкие горные выработки и отбор контрольных геохимических проб. В промокшем лагере тихо и недвижимо, все восстанавливают силы, а Коля-техник на соседних нарах ещё не просыпался, высунув в щель спального мешка нос и один закрытый глаз. Только изредка где-то вдали слышится звучный шум упавшего подгнившего дерева и глухо доносится рокот ручья, стремительно пробегающего по каменистому руслу. В такие тихие дни Иван Всеволодович любил мысленно углубиться в давно минувшие геологические времена и представить себе, что происходило в регионе за долгие миллионолетия, представить и изобразить на карте и разрезах так, чтобы было понятно и себе, и другим. Тогда-то и рождалась истина и достоверные прогнозы на поиск полезных ископаемых. Зря он, конечно, мотнул на этот богом проклятый юг. Как-то там упираются всеми четырьмя его партийцы, заканчивая сезон без дуролобого начальника. Захотелось позвонить главному геологу экспедиции, порасспрашивать, но тот обещал сразу же отключиться, как только Иван Всеволодович попытается отключиться от целительного отдыха. Будь он проклят! Хо-чу до-мой…

Вздумалось побаловать старичков пельменями. Заглянул в холодильник, а там мяса с гулькин нос. Пришлось переться на базар, благо дождь моросил терпимо. В крытом рынке, где он ни разу не был, стоял тихий цеховой гул, оживляемый щебетом воробьёв, прижившихся под крышей. Оглядевшись в поисках мясного ряда, продвинулся внутрь на звучные резкие удары топора по животине.

- Привет, Каланча! – из-за нагромождения решётчатых ящиков с разноцветными фруктами на него, улыбаясь, глядела сливовыми глазами яблокощёкая женщина с выкрашенными в апельсиновый цвет волосами. – Куда спешишь?

Вглядевшись, Иван Всеволодович с трудом узнал в русской таджичке Дашу Горячеву.

- Дарья!

- Узнал-таки, - удовлетворённо засмеялась торговка.

- По глазам. У тебя самые красивые глаза, и не изменились, - польстил Каланча бывшей однокласснице. Раньше, наездом в родной город, он слышал, что она окончила экономический факультет филиала Воронежского университета, а потом и агрономический фак сельхозакадемии, и – вот! На базаре! И цветёт! И радуется! – Как живётся-то?

- Прекрасно! Как в раю! – Дарья обвела полной рукой благоухающие райским ароматом плоды. – Пропиталась насквозь и «Шанели» не надо.

- А как же… - запнулся Иван Всеволодович на следующем вопросе.

- Два образования? – догадалась она. – Так здесь всё сразу: и экономика, и сельское хозяйство, и маркетинг, только на практике. – Даша опять рассмеялась, довольная ароматным местечком.

- Хорошо платят, да? – всё пытался уразуметь причины её базарной мимикрии идеалист-недотёпа.

- Крохи, - на губах её осталась улыбка, а тёмные глаза совсем почернели. – Облапошиваю лопухов, тем и живу, - и опять засмеялась, радуясь такой жизни. – Дом построили, машину купили, магазинчик у мужа, чем не жизнь? - Ивану Всеволодовичу пришлась не по душе её разбитная радость. Он не понимал, как можно одновременно облапошивать и радоваться. – Ты-то как, насовсем или в отпуск?

- В отпуск, - скупо ответил он.

- Как был чокнутым, так таким и остался, - выдала характеристику неудачливому однокашнику успешная однокашница.

- Ладно, я пойду, - закоренелому неудачнику захотелось побыстрее отойти от дурно пахнущего прилавка. – Тороплюсь: мясо нужно к обеду.

- Давай, топай, там Манька Бардо со своим страшилой Грицацуем орудует, Красуля наша, - чересчур смешливая Дарья опять засмеялась, но в смехе её отчётливо слышались надрывные озлобленные нотки.

Маша в их классе, да и в школе тоже, была первой красавицей, очень похожей на Бриджит Бардо в ранних киноролях. Все старшеклассники млели при виде протобриджитки и тосковали без внимания Мисс Школы, а она взяла и выбрала самого безобразного из них – хохла Гришку, зато весёлого и, главное, инициативного и предприимчивого, умевшего ещё в школе изрядно подкалымить на всяких левых незаконных подработках здесь, на рынке, и в частных лавочках. В нём при рождении была заложена душа торгаша, однако он умудрился параллельно с Машей окончить педвуз, и, оказалось, зря – так и не дождались ребятки деятельного педагога.

- Здравствуй, Маня, - подошёл Иван Всеволодович к крупной яркой блондинке, смахивающей на бюргершу из какого-нибудь захудалого Зальцбурга. К её большим голубым глазам под тёмными бровями очень шли белая рубашка с кружевным воротником, голубой фартук и, особенно, высокая голубая пилотка.

- Ва-а-ня… - овальное лицо местной бюргерши расплылось в приветливой улыбке, украсившись умопомрачительными ямочками на щеках, которые так и хотелось потрогать. – Какими судьбами?

- Да вот, приехал посмотреть на тебя хотя бы одним глазком да узнать – может, передумала? – Когда-то Каланча с упоением расписывал зевающей красотке романтические геологические будни в далёких неисследованных землях и звал с собой, но бог вложил в Бордо хоть и недалёкий, но практический умишко, и она, не поддавшись на непонятную романтику, выбрала надёжную чернявую синицу вместо русого журавля.

- И что бы я там делала, в твоей тайге? – Отвергнутый соблазнитель сразу же сообразил, что так ответит ему любая женщина – и Мария Сергеевна тоже! - если он попытается любую увлечь в далёкий неухоженный шалаш за туманом, мечтами и запахом тайги. Нет, женщинам не нужны мечты и запахи, им подавай мясо, да пожирнее. – Гриша! – Из подсобки вышел огрузневший Грицацуй с ранней сединой на висках, что часто метит жгучих брюнетов.

- Ба-а, Каланча! – он подошёл и не подал ладонь для рукопожатия, а подставил её для шлепка. Так, ладонь об ладонь приветствуют друг друга не друзья, а скрытые соперники, хотя делить им теперь было нечего. – В отпуск, что ли? Или насовсем?

«Удивительное дело, - подумал Иван Всеволодович, - «местные обязательно так спрашивают, даже не сомневаясь, что они-то живут в лучших краях, откуда можно уехать только на недолгое время.

- В отпуск, - изгой давно уже сообразил, что для максимально счастливой жизни кругозор должен быть максимально ограничен – чем меньше видишь и знаешь, тем счастливее живёшь. – А вы, вижу, - выразительно оглядел изрядно раздавшиеся вширь фигуры бывших одноклассников, - живёте недурно.

Гришка откинул голову назад и задорно гоготнул, по-свойски шлёпнув бывшую первую мадмуазель по жирной спине.

- Не жалуемся. Хочешь, возьму в дело? – Грицацуй никогда не был жмотом по мелочам. Ещё в школе, раздавая друзьям всякую дребедень, он верил, что со временем из неё случится большая прибыль. – Мы скоро магазин полуфабрикатов открываем, а то здесь отходов пропадает много, могу взять тебя тяп-менеджером по разделке мяса. Телеса, вижу, ты ещё там, на Дальнем, не проел – осилишь. Учти: два раза здесь такое не предлагают.

Но Иван Всеволодович молчал, то ли ошарашенный царским предложением, то ли насмерть зациклился на бедной житухе. «И эти – магазин! Закуточная перспектива!»

- А хочешь, пристроим за прилавком, - решила и Манька помочь в обустройстве разлаженной жизни давнему поклоннику. – Директором рынка знаешь кто?

- Урюк какой-нибудь? – Иван Всеволодович и знать-то не хотел.

- Прыщ! – распухшая Бардо сделала удивлённые круглые глаза и выпятила красивые полные губы без всяких силиконов. Борька Азарх был у них в школе постоянной и безответной мишенью для злых и обидных насмешек и мелких пакостей. Обросший с ног до головы курчавыми сажистыми волосами, да ещё и с неистребимыми прыщами на впалых щеках, смазанными зелёнкой, он и учился не ахти как, зато был известен всем и каждому как безотказный ростовщик, за что и бит бывал неоднократно.

- А он что кончал? – глупо поинтересовался Каланча, решив, что уж никак не ниже Академии народного хозяйства.

- А ничего, - огорчила Маня, - он не такой дурак как мы, чтобы тратить время зазря, и сразу сюда подался. От прилавка до директора быстро вырос, но на работу, из принципа, берёт только с высшим. Теперь уже не Прыщ, а Шишка!

И эта стремительная карьера не заинтересовала внутреннего эмигранта.

- А ты, Маша, стала ещё краше, - переключился с неинтересного дела на тело отвергнувшей красавицы. – Покупатели, небось, глядя на тебя, и про сдачу забывают?

Манюня, как это бывает у ярких блондинок, вмиг приобрела цвет свежей телятины.

- Э-эй! – вмешался муж. – Не закидывай блесну в чужой пруд – оборву вместе с ушами, - и, не сомневаясь, что клёва не будет, вернулся к прежней теме: - Даю 10 кусков, - и многозначительно уставился на будущего компаньона – ему нужна была здоровая и покорная рабочая сила. Но та опять смолчала, не среагировав на чересчур заманчивое предложение. – Мало, что ли? – удивился работодатель. – Тебе там сколько платят?

- В два с лишним раза больше, - не стал таиться Иван Всеволодович. Правда, бывало и побольше, но не часто, и геолог всё равно на заработок не жаловался.

- За что?! – искренне возмутился уязвлённый в практичное сердце Грицацуй. – За то, что целыми днями прохлаждаешься на свежем воздухе, палец о палец не ударив? – У него были смутные книжные представления о незнакомой и неинтересной профессии. – За ходьбу? Куда только смотрит Беспутин? Ты хоть что-нибудь нашёл, добыл какие-нибудь месторождения для Родины?

- Я - не поисковик, я – съёмщик, - попытался объяснить свою бесполезность сверхоплачиваемый геолог.

-Съёмщик! – не отставал обиженный мясник.

- Гриша! – попыталась урезонить мужа Бордиха, - опять сердце колоть будет.

- Нет, ты слышала? – возмущённо обратился он к ней. – Ни за что, ни про что – и двадцать кусков с лишком! Тут вкалываешь как карла, света белого не видишь, и то… - он не стал уточнять величину «того». – Ты что, думаешь, - опять напал на неудавшегося компаньона, - нам всё просто так даётся? – он часто дышал и даже утёр пот с узкого лба, изборождённого мелкими мыслительными морщинами. – Попробуй-ка, найди не ужимистого поставщика, цену сбей, погрузи да привези…

- У нас же машина с прицепом, - вставилась не к месту простодушная Маня.

- …дай ветеринару, отслюнь санконтролю, отмажь в лапу директору, а раздельщикам? – завёлся купец-молодец. – Машина! Дашка, вон, внедорожник, «КИА» купила, а у нас что? – Что у них, Иван Всеволодович так и не узнал. – У тебя есть колёса? – застал его врасплох неожиданный вопрос.

- Нет. У нас там и дорог-то хороших нет, - смущённо застыдился он за дальние земли. – Я больше – на лошадях.

- Надо же! – продолжал возмущаться предприниматель, но уже стихая. – На жеребцах на свежем воздухе скачут, и нате вам – больше двадцати! А тут целыми днями, а то и ночами паришься в железке, в бензиновой и мясной вони, и всего-то десятка.

- Ну, положим, десятка-то с гаком, - поправила Маня, обиженная тем, что её причислили к бедным, - хватает, чтобы жить по-людски.

Иван Всеволодович знал, чтобы жить по-людски в среднем классе, из которого легко выпасть в осадок и очень трудно всплыть в пену, надо было иметь коттедж в два этажа, иномарку порядка 300 лошадиных сил, доходную спекуляцию или прибыльный чин в администрации, лохматую лапу в органах и еженедельные попойки с обжоркой до блевотины. Ему жить по-людски не светит.

- Маша,- попросил он, чтобы не углубляться в тошнотворную тему, - сообрази мне пару килограммов фарша для пельменей – надо к обеду успеть.

Бардо сразу же вернула на приятную личность дежурную обворожительную улыбку.

- Гриша, у нас есть утренний свежий фарш без добавок? Принеси на пару кило. Сейчас сделаем, - обнадёжила редкостного покупателя. – Женился?

- Да нет, я же, сама знаешь, - однолюб, - выразительно посмотрел на первую симпатию.

- Да ладно тебе, - смутилась та.

Гриша прервал объяснение, притащив чуть больше двух кило.

- Подожди, - остановил продавщицу, когда та подавала фарш, уложенный в пакет, и всунул в него приличный шмат говядины. – Как был ты чокнутым, так таким и остался, - повторил клеймо, припечатанное Каланче Дарьей. – Если всё же исправишься, забегай, экспедитором возьму по блату.

Блатной улыбнулся, удивляясь и завидуя деловитости бывшего одноклассника.

- Не справлюсь, - отказался ещё раз, - совесть заест.

- Какая такая совесть? – снова вспылил мясник. – О чём ты верещишь? Забудь! Ампутируй, пока не поздно, иначе не выживешь. У кого ты её щупал?

Отмирающий совестник поджал губы.

- У нас там её хватает. Почти все такие.

- Пока! – уверенно отрезал, словно аппендикс, удачливый современник рыночной эпохи. – Да пошёл ты! – и подал руку для прощального рукопожатия как другу.

Возвращаясь с богатой добычей, Иван Всеволодович был перегружен нерадостными мыслями. Как ни крути, а грицацуевцы правы: это они, избавившись от совести, делают настоящее, ощутимое дело, полезное не только для себя, но и для Родины. Мясо всем нужно. А кому нужны тонны вынесенных совестливым геологом проб и камней, сотни квадратных километров исхоженных площадей и кипы исчерченных, размноженных и спрятанных в архивах геологических карт и разрезов? Разве только кандидатам в кандидаты тухлых наук да дипломникам вузов? Больше десятка лет исходил Иван Всеволодович впустую, мог пешком обойти земной шар, так и не добыв для народа ни куска мяса. Чем оправдать своё существование? Судьбой? Маленькими делами, которые делал усердно и бесполезно, теша своё маленькое самолюбие и чересчур ранимую совесть? Но маленькие разрозненные делишки не сделают большого, а судьба благоволит не к тем, кто копается под носом, а к тем, кто умеет работать на перспективу и видит далеко вдаль и вширь, не зацикливаясь на приятных мелочах. Иван Всеволодович, как это ни парадоксально, был приверженцем чистой геологии без примеси рудных поисков. Он уже успел осмыслить, что любое найденное рудопроявление вызывает громадный, нездоровый, ажиотаж в геолого-административных кругах и сопровождается переходом на руководство по принципу: «Давай, давай!». А уж ежели засветит месторождение, то тут не до геологии в чистом виде. Сразу слетается самая крупная и подкусывающая мелкая саранча из институтов и главков большой столицы и столицы края и начинается подковёрный делёж приоритетов местными и дальними начальниками, под мудрым руководством которых по неизвестным прогнозам академических корифеев было обнаружено несчастное месторождение. Никто и не думает, и не спрашивает, как оно было найдено на самом деле, всем и так ясно, что оно должно было быть там, где найдено, а первооткрыватель всего лишь выполнил ремесленную работу. Затюканный заумными подсказками и многосторонними обширными объяснениями, как и что он нашёл, бедный геолог-поисковик, в конце концов, будет отодвинут в конец списка претендентов на награды и премии и тихо, незаметно сопьётся. Нет, Иван Всеволодович не хотел заниматься рудной геологией, не хотел добывать мясо и, значит, не хотел быть полезным народу. Но, всё же, в душевной тайне надеялся когда-нибудь найти хотя бы малюсенькое-премалюсенькое месторожденьице, за которое не уцепятся маститые геологи-акулы.

Чтобы как-то оправдать земное существование, весь следующий день занимался обустройством родительского хозяйства. Мать не нарадовалась на первенца: - «Как ты приедешь», - толкует, - «так я и сплю всю ночь без просыпу, и спину не ломит, и на каторге не устаю». А отец молчал, но по смягчённому выражению лица угадывалось, что и он доволен сыном. Неожиданный вечерний звонок вернул утраченную было надежду, а с ней исчезли и гнетущие мысли о земном прозябании. И вот он в уже сгущающейся темноте ждёт второго звонка.

И дождался.

- Всё пропало! – голос у Марии Сергеевны был тусклым, глухим, словно осипшим от внезапной болезни.

- Что случилось? – забеспокоился Иван Всеволодович. – Вы попали в ДТП? Провалили спектакль? – Иногда ему очень хотелось второго, чтобы она не отдалялась от него в успехе.

- Ни первое, ни второе. – От сердца у Ивана Всеволодовича отлегло. – Хуже!

А он-то было успокоился.

- Что хуже?

Она слегка напрягла голос, и слышалось, что начинает злиться.

- Спектакль-то как раз прошёл с триумфальным успехом: было много смеха, аплодисментов и вызовов актёров и режиссёра, были и цветы, и подарки. А потом… - голос её прервался судорожным вздохом, - потом… вместо того, чтобы тихо порадоваться и разбежаться в радости по хатам, решили по русскому обычаю радость усилить, и всей кодлой завалились в ближайшую ресторацию. Тем более что Аркадий орал, что за всё заплатит сам, из собственного загашника. Увы: безмерная, искусственно вздутая радость всегда кончается слезами. Так и у нас. Когда все в радости и эйфории от успеха и дармовой обжорки очень быстро, торопясь, напились и, извините за выражение, нажрались и скучковались по пьяным интересам, как Доменик Троскана начал приставать к молодой актрисе, которой он дал одну из главных ролей, и не исключаю, что требовал расплаты натурой. Вы слышите?

- Да, да, говорите.

- И, вероятно, добился бы своего, но в тайный договор вмешалась ревнивая примадонна. Она умело отправила в нокаут соблазнительницу чужих мужей и по совместительству главных режиссёров, а потом под горячую руку – в нокдаун героя-любовника, заступившегося было за поверженную, схватила живую собственность за ворот пиджака и поволокла к выходу так, что он, беспомощный, надравшийся вдрызг, смешно перебирал ногами, пытаясь устоять и не шлёпнуться на задницу. – Мария Сергеевна слегка передохнула, очевидно, снова переживая ресторанную трагикомедию. – А наши все молча наблюдали, не пытаясь помочь ни ей, ни ему. Когда пара с шумом вывалилась за дверь, радость наша испарилась, а на смену ей пришли слёзы. Чёрт с ним, с непутёвым человеком – режиссёром, главное, он не заплатил за удалое пиршество ни полушки. Пришлось нам сбрасываться. Вот так, дорогой Иван Всеволодович, кончаются незапланированные экспромт-разгулы. Как вы думаете, что теперь с нами будет? Признаться, выходить на сцену под творческим руководством негодяя не хочется.

Чуть помолчав, собираясь с мыслями, маг и советчик начал осторожно, вслух, нащупывать верное решение для неё.

- Не мне вам говорить, что люди по природе своей и воспитанию такие разные, что до сих пор для этих животных не существует толковой классификации. И надо приспосабливаться жить среди них и тем более работать, чтобы жить, не замыкаясь в собственную непроницаемую стерильную коробочку. Все мы как-то влияем друг на друга и, к сожалению, как толкуют психологи, не в лучшую сторону. Что делать – большие дела не делаются чистыми руками и чистыми помыслами, как врут беспринципные политики. У каждого чистюли в голове всегда копошится свой личный интерес. Настоящие дела делаются профессиональными умами и руками и, к сожалению, люди, обладающие ими, часто не отличаются высокими моральными качествами. Но именно такие делают дело не только для себя, но и для обладателей чистых помыслов и рук, не способных справиться с большим делом при отсутствии профессиональных знаний. Среди ваших, судя по жёлтой прессе, немало горьких пьяниц, многожёнцев и просто трусливых склочников и осведомителей-анонимщиков. Это они, а не Сталин, ссылали на каторгу, расстреливали и сажали за решётку, сообразуясь с собственными меркантильными соображениями, а иногда и просто так, из зависти и злобы. К сожалению, таланту часто сопутствует низкопробная душонка, и нет между ними обратной пропорциональности. Смиритесь с тем, что главное в жизни – ДЕЛО, какими бы руками и помыслами оно ни совершалось. Время соседских кухонных чаёв за запотелой бутылкой водки и бесконечным перелопачиванием новостей и сплетен прошло, кануло вместе с перестройкой. Сейчас соседи по лестничной площадке не видят друг друга в упор, работники одного предприятия не знают личной жизни друг друга и, что совсем странно, не интересуются ею. На смену коллективизма грядёт разрушительный индивидуализм, и так во всём мире, а значит, так надо природе. Вы меня слушаете?

- Слушаю, но не хочу слышать, - голос Марии Сергеевны стал совсем глухим и печальным.

- Вы выбрали очень трудную и исключительно эмоциональную профессию. На сцене вам постоянно придётся быть другой, не такой, как в жизни, и с другими людьми, совершенно отличными от тех, какими вы их знаете в обиходе. Не представляю, как к этому можно безболезненно приспособиться, но надо, поскольку вы выбрали такое дело – дело профессионального актёра. Ну, а если вы не можете играть с подлецом и неприятным для вас человеком, значит, вы ещё недостаточно профессиональны. Хотя, помнится, вы сами говорили, что ваш штатный герой-любовник, которого мне посчастливилось спустить с лестницы – отвратное существо, но вы его-то терпите за талант и делаете с ним общее дело. Почему же тогда нельзя так же снисходительно относиться к талантливому режиссёру, прощая ему нравственную гнильцу? Делайте своё малое дело, свою роль, и если она сделана хорошо, то и общее большое дело всех уравняет и примирит. Вам, очевидно, нравится ваша нынешняя роль?

- Да, очень.

- Ну и творите её, пока не надоест, творите, не обращая внимания на других и на их личную жизнь. Работа – отдельно, эмоции – в сторону, так во всём теперешнем жёстком и жестоком мире. Я не знаю, к сожалению, что вы, актёры, испытываете, когда притворяетесь на сцене, и как это притворство в разных красках отражается на ваших человеческих качествах, но меня очень настораживают слова, сказанные как-то музыкантами знаменитого «Скорпиона»: «Мы продали душу дьяволу ради тщеславия, фантазии и лжи». Неприятное признание, если оно сделано всерьёз. Не думаю, что как-то помог вам в том, в чём не разбираюсь, но очень хотелось бы успокоить и укрепить в трезвом размышлении. Вы любите своё дело, ну, и не порывайте с ним, любите его, а не людей, профессионально делающих его. Что скажете?