Вот мы и встретились

Жара установилась не весенняя – влажная и душная, с утренними туманами. Энцефалитки разукрасились серыми потовыми подтёками, ткань в подмышках заскорузла и побелела. Особенно досаждала утренняя роса. Она вымачивала кеды и штаны насквозь до пояса, дубели от холода ноги и всё, что выше. Жорж жаловался, что станет, в конце концов, импотентом. Стали при выходе из высокой травы раздеваться и выжимать одежду. Жара и духота изматывали больше, чем ходьба. Красивые сопки превратились в крутые враждебные горы, а курумники – в раскалённые камни, исходящие струистым жаром. И хотя дождь замедлил бы темпы работ, его ждали с нетерпением, и он, наконец-то, разразился, да какой! – ливневый, с первым майским грозовым грохотом и стреловидными молниями, расщепляющими и валящими деревья. Буревая какофония началась вечером. Туго натянутые палатки промокли только по швам, да на потолке выступили мелкие частые капельки, и можно было, не опасаясь потопа, закутаться в спальники и дремать под усыпляющий шум дождя.

- Ура! – обрадовался Жорж. – Завтра выспимся.

Иван Всеволодович не стал его разочаровывать, он-то знал, что поздняя небесная хлябь к утру обязательно кончится, небо прояснится, а маршрутить придётся мокрыми до обеда. И обязательно появятся голодные комары, роящиеся в воздухе густыми шарами в алчном ожидании кровеносных двуногих тварей.

Так и случилось. Дружно поныв на сырость и холод, всё же пошли, понукаемые извергом-начальником, но чуть позже, когда солнце, умытое океаном, поднялось над вершинами сопок, а роса с капельным шумом полилась с деревьев и кустов, скапливаясь в траве. Пошли и вернулись, вымокшие с ног до головы. Рабочий день жахнул. Молодёжь снова, не теряя драгоценного времени, забралась в спальники и дружно предалась мечтам Жоржа, а вредный руководитель принялся не в очередь варить гречку с тушёнкой. Сварил – долго ли ей надо! – помыкался-помыкался по лагерю, наколол дров с запасом, плюнул в досаде на козни непредсказуемой погоды и, быстро собравшись, почапал… на рыбалку, решив в успокоенье, что всё, что делается, делается к лучшему. Запаковавшись в болотники с подвязкой голенищ на поясе и капюшон, подвязанный под подбородком, вымазав защитным кремом запястья рук и за ушами и под ними, и тем самым надёжно обезопасившись от влаги и комарья, он торопко дошёл до не далёкой речки. Набрав на берегу в траве кузнечиков, безжалостно поотрывал им лапки, чтобы не трепыхались в полиэтиленовом мешочке и не дёргались понапрасну перед смертью, разобрал и изготовил чудо-удочку, аккуратно насадил на крючок зелёную жертву, забросил снасть в речную канаву под прибрежные кусты и, наконец-то, вздохнул глубоко и облегчённо, приготовившись замереть надолго и подумать о вечном. Но не тут-то было! Сразу же задёргало, забурлило, и он, сам не ожидая, вытащил крупного ленка. Потом ещё и ещё… вслед пошла серебристая форель. Ну что это за рыбалка? Так и не отдохнёшь толком, и никакого удовольствия. Натаскав на обед с добавкой, с сожалением собрал удочку и повалил обратно в лагерь. Так вот и в жизни: и когда мало – плохо, и когда много – не радует.

Соратники всё ещё безмятежно дрыхли, выпроставшись по грудь из спальных мешков, и никаких у них нет забот о потерянном дне. Да и правда, что о нём сожалеть, когда теряем не дни, а годы. Успокоенный этим Иван Всеволодович спугнул хозяйничающих в спящем лагере сорок и парочку бурундучков, вычистил и выпотрошил рыбу, начистил и нарезал сморщенной прошлогодней картошки, поставил на таганок воду в закопчённом ведре, щедро сыпанул пшена и принялся варить кондёр. Лишь когда густые запахи рыбного варева поплыли по лагерю, затекая в открытые палатки, засони зашевелились, поводя раздражёнными носами, отчаянно зевая и туго соображая: то ли продолжить кемарить, то ли встать, пожрать и опять завалиться.

Встали, однако все: холодная уха – не уха, лучше пожертвовать сном. Один повар ел мало и без аппетита, а когда благодарные иждивенцы благодушно возлегли на спальники, чтобы спокойно переварить густое варево, он вдруг куда-то засобирался. Оказывается, вопреки медицинским советам решил, что если уж день потеряли, то пусть он будет потерян с максимальной пользой, и вздумал после рыбалки смотаться ещё и на охоту. Предупредив всех, что пойдёт вверх по ручью добывать им ужин, он подпоясался широким ремнём с патронташем, повесил на шею ружьё и под провожающее оханье отяжелевших и завидующих парней полез по подсохшему склону сопки, поднимаясь полого вверх к водоразделу. Первая стайка попалась ближе к середине склона в перепутанных зарослях кишмиша и винограда. Всполошившись, она расселась на нижних ветвях кедра и выглядывала из-за веток на незнакомого зверя. А зря: любопытство им стоило двух убитых собратьев. Пройдя ещё с сотню метров убийца добыл ещё двух птиц, потом ещё и опять пару рябчиков, а потом его напугал шорох шевелящихся листьев высокого папоротника чуть выше по склону. Он мгновенно направил туда ружьё и замер в ожидании, когда кто-то, спрятавшийся там, не выдержит долгой паузы и выдаст себя. И чуть было не нажал на курок, когда между широкими листьями показалась симпатичная мордочка кабарги. Принюхиваясь к чужому запаху, чуть покачивая головой и с любопытством вглядываясь в охотника большими детскими глазами, она тоже ждала первого резкого движения поднявшегося в угрозе на задние лапы неведомого зверя. Иван Всеволодович, заулыбавшись, медленно опустил ружьё.

- Ну, что уставилась, глупая? – произнёс негромко. – Беги, пока не поздно.

Кабарожка высунула голову из папоротника и сдвинула лохматые ушки вперёд, прислушиваясь к голосу нового обитателя тайги. А он не спеша повернулся и пошёл прочь вдоль склона, но скоро остановился опять, услышав шорохи сзади. Зверёк шёл следом как собака, не боясь показаться всем маленьким телом и не в силах преодолеть любопытство.

- Ну и чёрт с тобой, иди, - разрешил охотник, - всё веселее.

Но шли на пару недолго. Впереди раздался уже нешуточный треск сучьев и шум обрываемых кустов, из них стремглав выскочил чёрный-чёрный и по виду молодой медведь и покатился, чуть не кувыркаясь, вниз, мелькая светлыми подошвами и белым воротником. Охотник даже побледнел, вспомнив, что в патронташе нет патронов с пулями, и может быть где-нибудь невдалеке за ним внимательно наблюдает мамаша-медведица. Когда мишка-трусишка исчез в распадке, Иван Всеволодович вздохнул с облегчением, оглянулся – собаки-оленёнка нет, тогда он и сам, не испытывая судьбу, развернулся и пошёл в лагерь, поначалу оглядываясь и надеясь дорогой пополнить пернатую добычу.

Принёс дюжину рябцов, радуясь нежданно выпавшему пропащему дню. Отдал Витьку, и тот в порыве сытой благодарности пообещал завтра отдежурить на кухне за добычливого начальника, правда, в надежде дополнительно напробоваться и рыбы, и рябчиков.

Вечером, когда после мульти-трёпа у костра они улеглись, Иван Всеволодович всё-таки пожадничал:

- Пропал день!

Жорж не согласился с ним:

- Чего это он пропал? Отъелись, благодаря тебе, отдрыхались всласть, завтра рванём за два дня. И вообще, чего ты нервничаешь, ещё всё лето да и осень впереди, справимся.

- Ты знаешь, - объяснил Иван Всеволодович свою озабоченность, - мой многолетний опыт заставляет дорожить каждым погожим днём. Не дай бог, - постучал по деревяшке стола, - кто из нас подхватит ненароком лихорадку или… - сплюнул трижды через левое плечо, - …ещё какую болячку. Я уж не говорю про нашу неустойчивую погоду – как зарядят дожди на неделю, да не раз, не два, вот и пролетели, не имея дней в запасе. А мне ещё понадобится месячишко осенью для детальной съёмки Марьинского.

- А Рябцев? – подсказал Жора.

- Не осилит парень, да мне и самому охота. Так что тебе здесь осенью придётся вкалывать за двоих.

- Ничего, потяну, - успокоил помощник, - мне здесь нравится.

- И ещё, - продолжил начальник, - стыдно сказать, но в конце июня придётся мне смотаться на недельку-другую на базу, встретить невесту.

Жорж от неожиданной новости даже сел.

- Ты… женишься?

- Почему бы и нет, - Иван Всеволодович повернулся на бок, лицом к собеседнику. – Ты же попробовал, - коротко усмехнулся он, - надо и мне.

- А не запоздал? – усомнился опытный молодой.

- Хорошему делу сроков нет, - пошёл в защиту перезревший жених. – А в тебе, я думаю, до сих пор злобится обида за неудачный опыт.

- Не только, - не согласился разведенец. – Гузеева из «Давай поженимся» регулярно спрашивает претендентов: «Зачем женитесь, зачем вам это надо?». Вот и я спрашиваю у тебя: зачем? – и, не ожидая объяснений, сам же предложил ответы на брачный ЕГЭ: - Есть три главные обобщённые причины для хомута: первая, когда обстоятельства припёрли, ну, скажем, заделал бабе или родственники навалились – не отбиться, ну и всякие другие случаи, когда лезешь в женоловку без всякой охоты. Вторая причина, более приятная: захотелось невтерпёж, как кобелю весной, женской ласки, бабьего тела, причём безотказно и в каждую ночь. Ну, а третья, более практичная причина, когда осознал необходимость домашнего уюта, устойчивой семьи и, конечно, детей.

- Ты забыл любовь, - напомнил абитуриент экзаменатору, но тот только презрительно фыркнул.

- Юношеская болезнь. Она всё равно, что бабочка: быстро окукливается, красиво порхает и недолго живёт. Так что выбирай одну из трёх перечисленных мной.

Без пяти минут жених задумался, показывая тем самым, что подготовился к экзамену плохо.

- Пожалуй, все три.

- Не в счёт, выбери одну, иначе наши тупоголовые школяры толпами бы получали по 100 баллов.

- Ну, тогда… пожалуй, третья.

- Я не сомневался в том, что ты назовёшь именно её. Если не врёшь, то это доказывает, что у тебя и впрямь серьёзные намерения, но вот каковы они у неё? Можешь ли положиться на то, что и она мыслит так же? Совпадают ли ваши желания?

- Не знаю, - заколебался Иван Всеволодович. – Думаю, что да, хотя, чем чёрт не шутит. По крайней мере, мне она видится женщиной серьёзной и с серьёзными намерениями.

- Ой ли? – недоверчиво отреагировал на его уверения скептик, обжёгшийся на молоке. – Дожил до зрелых лет, а веришь как мальчишка. Разве не понял ещё, что женщина говорит одно, думает другое, а делает третье – так уж они устроены и всегда считают себя безвинными и правыми. Надо бы каждому мужику дать заглянуть в конец брака. Я бы в ЗАГСах ввёл обязательные курсы для женихов по бракоразводному процессу. Показал бы им видеозаписи склочных свар при разводах в суде, когда в красивой нежной женщине вдруг просыпается невесть откуда взявшееся звериное, подлое, и она, не стесняясь, высыпает на голову любимого и единственного столько непотребной грязи, что хватило бы не одному кандидату в депутаты. Вбил бы им в затуманенные головы всё: и потерю доброго имени, и хорошей работы, и квартиры, и накопленных денег, и – главное – детей, потому что судьи у нас сплошь женщины, а уж они своих в обиду не дадут – только он, мужик, во всём виноват. Да ещё и напомнил бы о четвертной дани с заработка, а если он приличный, то большая часть алиментов в обиду ему уйдёт не на ребёнка, а на утехи бывшей. А тебе – свобода, и вали голым на все четыре стороны. И ещё довёл бы до сведения бездумно липнущих на женский мёд, что на 100 браков у нас в течение первых трёх лет приходится 70 разводов. Задумались бы тогда братья-мужики, прежде чем сделать неосознанный ход. – Жорж сделал передышку в обвинительной речи браку. – Считай, что ты первым выслушал предупредительный курс по разводу, который, согласно статистике, вероятнее всего будет, как бы ты ни старался сохранить семью. Прими на заметку и приглашай на свадьбу. Думай, а мне уже не о чём, меня уже никакими прелестями не заманишь в брачные сети, - поплотнее закутался в мешок и затих.

А Иван Всеволодович и на самом деле задумался. Пожалуй, прав Жорж, и им с Верой, прежде чем зарегистрироваться, стоит пожить пробно, чтобы лучше понять друг друга, смириться с обоюдными требованиями и привычками и определить границы свободы. Ну, а если забеременеет, то ждать не станем, ни от матери, ни от ребёнка, он никогда не откажется. Вот Жорик! Взбаламутил без причины. Зря каркал, всё у них с Верой будет как надо, а любовь придёт, оба постараются. Интересно, как там у Маши с режиссёром? Неужели любовь? Не верится, не хочется верить. Иван Всеволодович тяжко вздохнул, тоже залез в мешок, но не застегнулся. Сколько ни думай, а всё же он прав, что позвал Веру. Ей нужен он, Иван, и только он, а той – только МХАТ, а Иван – впридачу. Могла бы, если уж так любит театр, приехать и здесь организовать драмкружок, а потом, если постаралась бы, и народный театр, а потом… что потом? Потома не будет. Смеху бы было, если бы он, верзила Иван, сыграл чеховского дядю Ваню. Иван Всеволодович рассмеялся заранее, закутался в полы мешка и заснул.

Вернуться на базу из-за долгой непогоды удалось только под вечер последнего дня июня. Пока летел, обдумал план действий: позвонит, договорится о вылете – деньги он ей отослал ещё перед отлётом в поле и тогда же на всякий случай подробно объяснил как добираться – приведёт в порядок квартиру и двинется навстречу, чтобы встретить у трапа «Боинга» на краевом аэродроме. Но, как показывает практика, чем совершеннее план, тем меньше вероятность его реализации – так уж повелось у нас, у русских. Уже подходя к дому, заметил неладное: крыльцо его квартиры в двухквартирном доме было как никогда тщательно выскоблено и вымыто, а у дверей распластался чистый половичок, обычно валявшийся на земле в пыли. Пошарив сбоку крыльца под половицей, где обычно прятал ключ, сейчас его там не обнаружил. «Что за чёрт! Кто это у меня без спросу хозяйничает?» Толкнул дверь – не заперта, вломился в коридор, с грохотом сбросил рюкзак, подался к дверям в кухню, а там… Вера! Стоит русая русская красавица с тёмными нерусскими глазами, повернувшись спиной к столу, смущённо улыбаясь и розовея мраморными щеками, растопырив оголённые по локоть руки, измазанные в муке и тесте.

- Вера?! – вскричал Иван Всеволодович в приятном изумлении. – Вот сюрприз! Сама добралась? Ну, молодчина! – шагнул к ней, хотел обнять, но помешали её испачканные руки, и пришлось, изогнувшись, ограничиться приятельским поцелуем в запламеневшую, но холодную щеку.

- Удалось вырваться раньше, - объяснила она, не очищая рук и не делая встречного движения. – Решила тебя, занятого в тайге, не утруждать заботами о встрече, - и, увидев огорчение на его лице, тревожно спросила: - Ты не доволен? Я сделала не так?

- Что ты, что ты! – поспешил успокоить, досадуя, что говорят они не о том и не так, как надо. – Всё так, - хотя чувствовал, что вовсе не так, не такой ожидал встречи, хотелось крепко обнять, ощутить близость её тела, расцеловать в полные губы, а он, остолоп, побоялся мучных рук, и теперь подходящий момент упущен. – Как добралась-то? – задал дежурный вопрос.

Она повернулась к столу и продолжила раскатывать тесто.

- Нормально, - ответила, всё ещё смущаясь, наверное, тоже в разочаровании от прохладной встречи. – Вчера утром прилетела, а к вечеру была уже здесь, - повернула голову и улыбнулась. – Ты так хорошо объяснил, что я продвигалась словно спортсмен по ориентированию. – Тёмные глаза её необычно блестели, выдавая скрытое, удерживаемое волнение. – А здесь сразу встретила Зину, она показала тайник с ключом, и я влезла в дом без спросу, - и опять улыбнулась. – Не прогонишь? – и, не ожидая ответа: - Хочу сделать ваши сибирские пельмени, будешь?

- Ещё как! – приятно было сознавать, что о тебе заботятся. – Сейчас переоденусь, умоюсь и помогу.

- Нет, нет, - запротестовала Вера, - я сама. А ты пока приведи себя в божеский вид, - оглядела его критически.

- Тогда, пожалуй, смотаюсь в баню.

- Вот и хорошо, и я успею к твоему приходу.

Иван Всеволодович наконец-то сбросил опостылевшие разношенные и драные кеды, грязные, задубевшие от пота, носки, приятно пошевелил освобождёнными пальцами ног и прошёл в комнату, чтобы собрать бельё. А там, бог ты мой – чистота и порядок! Пол вымыт, постель тщательно застелена, мебель расставлена и даже окна вычищены и вылизаны от многолетней пыли, а на письменном столе чинно покоятся в аккуратных стопках бумаги и книги. Всё незнакомо и опрятно, словно в хорошем гостиничном номере. Как здесь жить? Ладно, как-нибудь приобвыкнем и приобживёмся. Быстро собрал бельишко, полотенце, сунул в сумку, торопясь, банные принадлежности.

- Я пошёл, - уведомил хозяйку. Она проводила его улыбкой.

Но прежде бани заскочил в парикмахерскую, попросил отскоблить начисто. Но знакомая мастерица, как и та, московская, наотрез отказалась.

- Не буду, Иван Всеволодович, хоть убей. Тебе густая поросль идёт, ты в ней выглядишь настоящим русским богатырём. Не настаивай, не порть мужественной мужской внешности, - и предложила слегка укоротить везде на шотландский манер.

Он спорить не стал, даже приятно стало от похвалы, решил: «Вере тоже понравится». В бане в темпе смыл полевую коросту, даже в парилку сходил всего раз и заспешил в семью, где его ждала любимая жена и не менее любимые пельмени. А когда пришёл, то понял, что спешил не зря: на кухонном столе торжественно сияла в хрустальном блеске бутылка водки и рядом с ней примостились пажи-рюмашки, о которых он и забыл забытьём. Вот это да! И хотя давно совсем ничего не пил, кроме редкого пива, сейчас придётся изменить строгому правилу, чтобы не огорчать заботливую хозяйку. А она, сияя улыбкой, тоже блестела в своём театральном, тесно облегающем, серебристом платье, и он не удержался, чтобы не выдать комплимента:

- Вера, ты бесподобна! Так и кажется, что богиня сошла с древнегреческого пьедестала. – Правда, женские прелести её, подчёркнутые теснотой, больше соответствовали русской, а не греческой красавице.

Она, довольная произведённым эффектом, улыбнулась, и ему ничего не оставалось, как наконец-то заключить то ли невесту, то ли уже жену в тесные объятья. Вера не сопротивлялась, но и не делала встречных движений, а когда он полез с поцелуями, не прятала глаз, как это обычно делают женщины, а смотрела прямо в его глаза неподвижным тёмным взглядом, и не ответила на его жаркий поцелуй. «Стесняется», - решил он и попытался крепче обнять, но она откинула голову и предложила спокойно:

- Садимся, - и высвободилась из объятий, - а то пельмени остынут. – Какие пельмени? Да пусть они пропадут пропадом! Ему до нестерпения захотелось схватить её, сжать до боли, стащить серебристую броню и отнести в постель, а там… - Ваня, ты меня слышишь? – отошла на другой конец стола. – Фу, совсем исколол! Тебе надо было бы сбрить бороду и подстричь волосы, а то выглядишь как старорусский помещик, неприлично для современного интеллигента.

«Вот тебе и понравился!» - с огорчением подумал Иван Всеволодович, остывая. Когда, раскрасневшись по-юношески, уселись-таки за стол, взял подрагивающей рукой бутылку, свинтил пробку.

- Будешь?

Она чуть поморщилась:

- На донышке.

- Зачем тогда брала? – забрюзжал по-стариковски.

- Тебе, - поставила на угол стола кастрюлю с пельменями и начала раскладывать по тарелкам. – Побольше?

- Вали, - разрешил, - не ошибёшься. Только я не любитель алкоголя.

- Я тоже, - присоединилась Вера, не обделяя духмяными пельменями и себя.

- Смотри-ка, - деланно обрадовался он, - как удачно устроились – есть на чём сэкономить, - улыбнулся ей, восстанавливая дружелюбие, и она заулыбалась в ответ. Иван Всеволодович вдруг, удивившись, сообразил, что никогда не слышал её смеха, только – улыбки. «Ого!» - понял, - «серьёзный характер, сдержанный, без излишних эмоций – трудно будет соврать». – Сейчас, однако, дербалызнем, не экономя. – Ему-то, во всяком случае, нужен был допинг, нужны были развязность и нахальство, уверенность в мужском превосходстве и силе, иначе… Ему не нравилась встреча, не нравилось, что она отстраняется от ласк и не нравился он сам, что пытался лезть нахрапом. «Потерпи», - урезонивал инстинкт, - «не лезь как пацан буром на тело, ей не по душе грубые наскоки, потерпи – целая ночь впереди, и тогда…». – Ну, давай, - поднял наполовиненный стопарь и придвинул к её начетвертённому, - за встречу, за долгий и счастливый союз, - чинно чокнулись, выпили и принялись за пельмени. – Что родители, как приняли твой внезапный отъезд? – начал он спокойный семейный разговор. Она аккуратно вытерла губы салфеткой, и Иван Всеволодович обнаружил такую же рядом со своей тарелкой.

- Нормально. Мои очень огорчились, что ты не зашёл перед отъездом познакомиться, а твои обрадовались и строго наказали, чтобы свадьба была у них и как можно скорее.

Услышав наказ, он тоже обрадовался зацепке, позволяющей оттянуть бумажные отношения. Притворно вздохнул и тоже чинно утёр губы салфеткой.

- Придётся ублажить старичков, ты как считаешь?

Вера неопределённо пожала плечами.

- Как скажешь, - ответила как послушная супруга, а он, воодушевлённый тем, что важное решение можно отложить, запланировал:

- На следующий год весной поедем в отпуск, тогда и сварганим свадьбу на радость всем родителям, - не упомянув о своей радости. Но она почему-то не воодушевилась, оставаясь безучастной, и было непонятно: то ли одобряет мужское решение, то ли вынуждена согласиться с ним. – А завтра пойдём знакомиться с нашими. Зину ты уже знаешь.

- Мне она показалась какой-то странной.

- Почему? – удивился Иван Всеволодович, не заметив за бойкой женой Николая никаких особенностей, кроме, разве, неумеренной стервозности.

- Да так: она почему-то долго извинялась за то, что нагрубила мне по телефону ещё зимой, но я тогда тебе не звонила, - и, глядя в сторону, ожидала его разъяснений.

Иван Всеволодович судорожно проглотил целую пельменину и хлопнул себя по лбу, как будто неожиданно нашёл причину несуразного извинения зловредной Зинаиды.

- Это она матери нагрубила, - и покраснел от вранья. – Не бери на ум, мало ли, что было раньше, - и, помолчав: - Ты что, ревнива?

- Очень, - созналась в неприятном грехе невенчанная супруга, пристально посмотрев ему прямо в глаза непроницаемым тёмным взглядом.

- Ну, со мной у тебя причин для ревности не будет, твёрдо обещаю. Пойдём, посмотрим, чем нас по телеку радуют. – Взял её за руку, вывел как непослушное дитя из-за стола, увёл в комнату, усадил на диван, включил телевизор и сам уселся рядом потеснее. Обнял за плечи, жаркие руки, естественно, потянулись к её груди, легли, подрагивая, на бёдра, но дальше этого дело не пошло: она, не торопясь, встала, освобождаясь.

- Пойду, вымою посуду, а ты ложись, - и, помедлив, обнадёжила: - Я скоро приду.

Раздевшись догола, Иван Всеволодович залез в чистейшую постель, улёгся на бок у стены, оставив ей побольше места, и чутко прислушивался к тому, что она там долго делает. Звякает посудой, ходит, умывается… сейчас!.. опять зачем-то ходит, что-то переставляет… ну!.. идёт! Свет в спальне он выключил. Вошла, раздевается… господи, да что так медленно?.. наконец-то! Легла на самый краешек. Он протянул руку и наткнулся на материю, вгляделся в темноте – на ней ночная рубашка почти до пят и уж точно до самого горла.

- Чего это ты в чехле? – начал злиться. – А ну, давай снимем, - и принялся, торопясь, стаскивать рубашку через её голову.

Она не сопротивлялась, но и не помогала, а он ещё больше злился: «Чего бы сразу не лечь голенькой?». Справившись, не теряя времени на подготовительные ласки, подмял обнажённое тело под себя и… Она лежала под ним недвижимо, инертной массой, и только коротко и шумно вздыхала в такт его движениям, повернув голову набок и тем ограничивая всю активность. Закончив, он отвалился к стене, положил руку ей на грудь и удивился, не ощутив в ней бурных волнений.

- Ну, как? – спросил насторожённо. – Как тебе?

Она продолжала лежать на спине, не поворачиваясь к нему и не делая никаких попыток приласкаться и отблагодарить за доставленное удовольствие.

- Ничего, - ответила тихо, - не особенно больно. – «Вот те на: не больно, и всё удовольствие». – Я в первый раз.

Он сразу же пожалел и простил невинную невесту.

- Чего ж не сказала?

Она взяла его за руку.

- Зачем? Разве это не естественно?

Он хмыкнул, обрадовавшись простому объяснению её инертности.

- Больше не будет больно, а будет только приятно, - пообещал опытный жених и попытался просунуть руку под её шею, чтобы притянуть всю к себе, но она не поддалась.

- Нам надо сменить простыню. – Иван Всеволодович, не сразу сообразив, о чём она, рассмеялся, ощутив себя, дядю, в нелепом положении жениха в первую брачную ночь, которую представлял раньше совсем другой, более романтичной, насыщенной чувствами и страстной. А невеста ещё и добавила уксуса: - Ты меня больше не трогай, мне нельзя.

«Нельзя, так нельзя», - разочарованный и одновременно отчего-то повеселевший от разочарования, он встал, надел трусы и ушёл на кухню. Захотелось закурить, чего с ним давно не было, но пришлось ограничиться крепким чаем. Потом вышел в комнату и уселся в ожидании перед выключенным телевизором. «Радуйся, кретин, ты сполна насладился первой брачной ночью, воспетой поэтами. Почему это Жорж ничего не рассказывал о ней в своём антибрачном курсе?» Когда Вера прошла в балахоне со скомканной простынёй, он предложил вслед в злой радости:

- Может, вывесим за ворота?

- Чтобы меня побили вашими кедровыми шишками как блудницу? – огрызнулась, не останавливаясь и загораживая телом фактуру греха.

- Шишками не надо, - засмеялся допотопный юморист, - пусть лучше швыряют яблоки и апельсины, а я тебя загорожу с мешком в руках.

Когда улеглись на новую прохладную простыню, он всё же притянул её к себе, жалея, погладил отечески по голове.

- Не тужись, перетерпим и переживём, зато такого пацана родим, что будет любо-дорого всем родителям.

Вера пошевелилась, устраиваясь поудобнее головой на его плече.

- Нельзя.

- Это ещё почему? – встревожился потенциальный родитель, усомнившись в её здоровье.

- Только после свадьбы.

Хотел закричать: «Шантаж!», но, поразмыслив, легко согласился:

- После, так после, нам не к спеху, - даже обрадовался разрешению и второй возможной проблемы. – Тогда давай всхрапнём как следует, мне завтра на работу.

Проснулся, как всегда по внутреннему будильнику, в шесть. Вера спала и была прекрасна с разметавшимися по подушке русыми локонами и бледно-мраморным размягчённым лицом. Он попытался осторожно выбраться от стены через неё, подумав попутно, что надо приобретать семейную кровать, но она открыла затуманенные сном тёмные глаза.

- Ты куда?

- Как куда? На работу, дел скопилось много.

- Можно, я ещё посплю? – она сладко зевнула, забыв, наверное, о неприятной ночи. – Я такая засоня.

- Спи, отсыпайся. Приду обедать, если не возражаешь.

- Что тебе сварить? – потянулась всем красивым здоровым телом, и ему нестерпимо захотелось раздеться и снова залезть в постель, но, вспомнив о «табу», вздохнул и поцеловал её в мягкие губы.

- Ничего не надо, отдыхай, доедим вчерашние пельмени, спи спокойно.

В контору пришёл в начале восьмого, прошёл в свою комнатку и притворил дверь. Надо было срочно готовить материалы к полугодовому отчёту. После восьми стали подходить и другие. Женщины, как обычно, подняли весёлый гвалт, радуясь общению, своим и чужим скромным новостям и предстоящему чаю, что готовился к девяти. На этот раз всех занимала только одна новость – женитьба начальника. Наслушавшись всяких комплиментов, лестных и не очень, но терпимых, и услышав детальную разборку достоинств невесты, которая по единодушному мнению стоила шефа, виновник пересудов, когда разговор зашёл о самом интересном – о свадебном подарке, вышел к молодым кумушкам, которые враз угомонились, разбежавшись по своим местам. Он не очень шпынял молодых женщин, остро скучавших без мужей в самую любвеобильную летнюю пору, понимая, что им надо как-то выпустить пар, но и они, когда надо было сделать что-то срочное, не жалели времени. В общем, начальник с подчинёнными ладили.

- Вот что, братцы-бабоньки, - обратился ко всем с лёгкой улыбкой, - никаких подарков. – Женщины недовольно, но сдержанно загомонили. – Свадьба будет осенью, после завершения сезона, - он надеялся уговорить Веру на две свадьбы – здесь и там, - и если хочется сделать мне приятное, да и ей, надеюсь, тоже, то подарите самодельный альбом, в котором на каждой странице будет по вашей фотографии с поздравительной надписью и подписью. В качестве преамбулы можно поместить на первой странице какой-нибудь юморной стишок. Только, избави вас бог, не дарите, пожалуйста, детской коляски. Договорились? Всех заранее приглашаю на торжественное бракосочетание Ивана и Веры. Форма одежды – роскошная со слюнявчиками. А теперь… - он не договорил.

Зина, блестя озорными глазами, вышла из-за стола и близко подошла к нему.

- Иван Всеволодович, мне всегда очень хотелось расцеловать вас в усы и бороду, а то у моего Николая лицо гладкое, - женщины засмеялись, ожидая ожиданного продолжения. – Можно, я сделаю это сейчас, пока не поздно, пока вы ещё не женаты?

Иван Всеволодович даже опешил от такой нахальной просьбы, засмущавшись, протёр усы ладонью и разрешил:

- Давай, чмокай, если уж так очень невтерпёж.

Зина не стала медлить и порывисто, как влюблённая девчонка, не стесняясь, бросилась к нему на шею, притянула к себе лохматую голову и прямо-таки впилась горячими губами в его губы, потом притворно откинула свою голову назад, страстно простонав: «О-о!» и безвольно повисла на его сильных руках. Он осторожно освободился от цепких рук и чуть оттолкнул её от себя, покраснев как варёный рак. И только хотел повернуться и уйти к себе, как услышал:

- Я тоже хочу, - подошла с весёлой игривой улыбкой всегда сдержанная и строгая Лена. – Можно?

Иван Всеволодович обречённо вздохнул, не смея отказаться от женской игры, так необходимой затосковавшим молодкам, взбаламученным чужой свадьбой.

- Можно, - сдался он, подумав, что ревнивая Вера, конечно, не одобрила бы этих братско-сестринских поцелуев, смахивающих на поцелуи любовников.

- А я? А мне? Я тоже! – послышалось вслед и пришлось лобызать всех шестерых.

- И-эх! Жаль, что Иван Всеволодович не персидский хан! – вскричала в экстазе Зинаида.

И всё бы ничего, да откуда-то об утренней поцелуйной процедуре узнали оба здания экспедиции, в которых размещалось шесть партий и порядка тридцати женщин в них, и вся эта взвинченная халявой орава ринулась в камералку Ивана Всеволодовича. Он даже испугался такого женского напора, но не мог никому отказать. Последней подошла Антонина.

- А мне? Мне разрешишь? – маленькие её глазки, всегда невыразительные и печальные, светились ласковыми огоньками.

Он сам обнял многолетнюю надёжную помощницу и осторожно прижал к мощной груди худенькое тело с заметным животом.

- Тебе нельзя, - проговорил, волнуясь, - мне можно, - и крепко расцеловал и в губы, и в щёки, а товарки вокруг дружно захлопали в ладоши, радуясь примирению старых соратников. Уходя, все дружно поздравляли с предстоящей свадьбой, а он всех приглашал на неё, и было до слёз томительно от любви ко всем и от любовного внимания к нему, о котором он даже не подозревал. Чтобы не разрюмиться, поскорее ушёл в свой кабинетик.

Успокоившись, пошёл к Романову. Тот встал из-за стола навстречу, протянул, слегка улыбаясь, руку.

- Привет! – показал на стул у приставного стола, а когда оба уселись, радуясь встрече как старые добрые товарищи, шутливо попенял на правах старшего: - Ну и ловкач же ты, Иван Всеволодович! – и объяснил, почему он так считает: - Мало того, что увёл знатное месторождение у Казанова, так ещё и умыкнул где-то красавицу-невесту. Как это тебе всё удаётся? – чуть хохотнул глуховатым голосом. – А с утра в экспедиции кавардак устроил – всех баб на дыбки поставил, и за что они тебя так любят?

Иван Всеволодович тоже усмехнулся, вспомнив коллективное целование и поразившись быстрой осведомлённости главного геолога.

- Говорят, за усы и бороду, - и предложил тоже шутливо: - Отрасти, и самому не будет отбоя.

- Такие роскошные не вырастут, - безнадёжно вздохнул начальник, погладив почти лысую голову, и уже серьёзно: - Всё у тебя в норме, ничего не надо? Невеста довольна? Свадьба когда?

Иван Всеволодович непроизвольно поморщился.

- После поля, уже всех пригласил, тебя – последнего.

- И на том спасибо, - завершил приятельский трёп начальник.

Они долго и въедливо вникали в состояние работ на Марьинском, где из-за частых аварий застопорилось бурение первых скважин, так необходимых для оценки месторождения. Ещё раз поелозили глазами и пальцами по изрядно потёртой карте Ивана Всеволодовича, на которой были вынесены все пройденные и все намеченные на будущее поверхностные горные выработки. Полученные результаты химанализов проб рудных зон радовали особенно тем, что рудоносная зона, как и предполагал первооткрыватель, вынырнула на той стороне ручья и влезла в проклятый кедровник. Оба согласились, что надо увеличивать темпы работ, усиливая отряд новыми работниками.

- Толковый парень твой крестник, - похвалил Романов, - глядишь, скоро и тебя заменит, не боишься?

- Буду только рад, - искренне ответил крёстный, - не сомневаюсь, что ты меня без работы не оставишь.

Пётр Романович о чём-то задумался, постукивая костяшками пальцев по столешнице.

- В начальники геологического отдела пойдёшь? – спросил, пытливо вглядываясь в заросшее лицо лучшего своего геолога.

- Ни за что! – не задумываясь, отказался Иван Всеволодович от почётной кабинетной должности.

Романов засмеялся, он не сомневался в отказе кандидата, но это ещё не последняя попытка переманить заядлого полевика к себе в помощники.

- Через два дня будет вертолёт на Марьинское, позже нельзя – синоптики обещают плохую погоду. – Он ничего не предлагал, ни на чём не настаивал, а просто поставил в известность, но и этого Ивану Всеволодовичу было достаточно.

- Если добросят до моего лагеря – лечу.

- Добро, - одобрил один главный геолог разумное решение другого главного геолога и, улыбнувшись, предложил: - Заходите к нам как-нибудь вечерком, мы будем рады познакомиться с невестой.

- Спасибо, - поблагодарил жених, - непременно заглянем.

Вернувшись в камералку, остановился у порога.

- Красавицы мои ненаглядные, - весело окликнул всех, - через два дня я улетаю, а нам предстоит кровь из носу сделать в эти короткие дни отчёт за полугодие. Если вы не хотите, чтобы невеста скучала долгими вечерами без жениха, включайтесь на всю катушку. Вопросы есть?

Как всегда, первой подала голос Зинаида:

- Зовите её сюда, пусть тоже помогает, - и рассмеялась, - хотя бы чай готовит.

- Ладно, - пообещал Иван Всеволодович, - предложу, - хотя и знал, что не сделает этого.

Урвав толику времени, сбегал на обед. Вера в светлом лёгком платье, разрисованном крупными розами, свежая и сияющая, со свободно заплетённой девичьей косой, перекинутой через плечо на грудь, торжественно выставила на стол большую тарелку помидорно-огуречного салата с зелёным луком и укропом и вчерашние, аппетитно поджаренные, пельмени.

- У-у! – восхищённо загудел проголодавшийся муж-жених. – Веруня, ну и мастерица-кормилица! – Ухватил большой ложкой, торчащей в салате, побольше витаминов и хотел для пробы отправить в рот, но был остановлен:

- Ваня! Ну, кто так делает! – Пришлось захапанное вернуть на место, а она поставила перед каждым маленькую тарелочку и положила вилку. – Давай, я тебе положу, - и ляпнула ему пару ложек салата, который тыкать вилкой придётся долго и невкусно. – Вот салфетка, положи на колени.

- Может, заправить за шиворот? – огрызнулся он и тут же уронил ломтик помидора. – Прости, зазевался.

Чинно справились с салатом, причём Ивану Всеволодовичу очень хотелось слить с тарелочки салатный сок с маслом прямо в рот, но он не решился на такой плебейский шаг, боясь расстроить домашнего метрдотеля. Пока Вера тщательно разжёвывала несколько пельменей, он, торопясь, заглотил пару десятков, поглядывая на часы.

- Ты торопишься?

- Да, надо за два дня сделать геологический отчёт. Вечером задержусь, - и заторопился на выход.

- А чай?

- Там попью, попозже.

- Ваня!

- Ну? – остановился в досаде.

- У тебя есть два хороших костюма, а ты ходишь на работу в чём попало, неприлично для руководителя. Себя позоришь и меня тоже: женщины ваши подумают, что я не слежу за твоим гардеробом, - Вера плотно сжала губы, глядя на него в упор тёмным осуждающим взглядом.

- Дорогая ты моя и хорошая, - решил Иван Всеволодович не затевать шмоточных споров не ко времени, - вечером примерим, ладно? А сейчас мне вот так, - провёл ребром ладони по шее, - надо бежать. Бывай!

Вечером пришёл около девяти с потёртой пухлой папкой в руках.

- Тебе нужен кейс, - наставительно встретила заждавшаяся жена с Хемингуэем в руках. Встала и пошла на кухню. – Иди ужинать.

После ужина он сразу же уселся за письменный стол.

- Вот и я, как ты, вынужден приходить домой с тетрадками, - сказал, извиняясь за неурочную занятость.

Она никак не отреагировала, не вспомнила ни о каких костюмах, ни о кейсе, вымыла посуду и снова отстранённо занялась Хемом. Так и просидели до полуночи. А спал как убитый, словно не было рядом молодой жены. Встал в пять. Вера, не открывая глаз, повернулась к стене.

В самом начале рабочего дня пришёл Романов. Войдя в камералку, поздоровался и позволил себе по-начальнически пошутить:

- Что, сороки, проворонили сокола? – и засмеялся собственной шутке.

- Так мы все окольцованы, - нашлась с ответом Зина.

- Поспешили, - не нашёл лучшего замечания общипанный петух и вошёл к Ивану Всеволодовичу.

- Привет! Слушай, ты напиши отчёт о съёмке, а я сочиню о Марьинском, идёт? – Ему очень хотелось потеснее притиснуться к открываемому месторождению, чтобы его фамилия не фигурировала в конце длинного списка первооткрывателей.

Иван Всеволодович вздохнул с облегчением.

- Ещё бы не «идёт» - считай, что удружил, можно и лететь, - и ещё раз передохнул, как будто приобрёл второе дыхание на неодолимой дистанции. Можно и домой пораньше приходить, а впрочем, как получится.

В эту ночь они опять соединились, и опять она лежала под ним, не делая ни малейших встречных движений и не меняя ровного дыхания.

- Тебе не нравится? – спросил, удивлённый её бесчувствием.

- Стыдно, - проговорила она чуть осипшим голосом и повернула чуть раскрасневшееся лицо в сторону от него. А он, удивлённый таким беспредельным целомудрием взрослой женщины, ничего не нашёл подходящего, как заметить покровительственно:

- Что ж тут стыдного? Естественный физиологический акт между двумя любящими людьми.

- А ты меня любишь? – быстро спросила, повернувшись к нему и пристально вглядываясь в его забегавшие в панике зрачки.

Надо было как-то выкручиваться, чтобы не очень соврать.

- А ты сомневаешься? – по-женски ответил вопросом на вопрос.

Закрыв глаза, Вера прошептала:

- Я больше не хочу, - и он не настаивал, печально раздумывая о том, что не может, не умеет как следует расшевелить её стиснутые клубки нервных окончаний и подарить радость сближения. Или бог наградил её фригидными свойствами, во что не хотелось верить. «Ладно», - смирился по обыкновению, - «поживём, разберёмся… привыкнем». Настроение резко упало, и пришлось переключить его на работу. Как-то там Жора? Небось, клянёт молодожёнов и по матушке, и по батюшке, а может, плюнул на всё и, не болея душой, отвлёкся на рыбалку и охоту. Он ещё не понимает, что у геолога летом нет свободного и лишнего времени. Надо срочно возвращаться.

На Марьинском они с Николаем обновили новыми фактическими данными карту Ивана Всеволодовича, старший подписал чистые бланки нарядов и актов, доверив младшему заполнить их самому в конце месяца, и поспешил к ожидающим лётчикам. А так хотелось походить по участку, посмотреть выработки, поколупаться в свежих образцах, пробах и керне и, вообще, окинуть взглядом весь значительно выросший фронт поисково-разведочных работ. Но не удалось.

Свой лагерь был пуст. «Ну, молодчаги!» - мысленно похвалил прогульщик. – «Вкалывают, однако, и без погонялы». Помахал рукой улетавшей «двойке» и радостно заорал:

- О-го-го-о! О-го-го! О-го! – спугнув хозяйничавших соек и парочку бурундучков.

Потом, не удержавшись, громко захохотал, ощущая себя по-настоящему дома. К приходу тружеников соорудил знатный салатище на полведра из привезённых помидоров, огурцов, зелёного и репчатого лука, местной черемши, зелёного горошка и свежей капусты, мысленно поблагодарив трудяг-китаёзов за заботу о русских неумехах. Обильно полил растительным маслом, добавил разведённого уксуса, укропа, наклонился и вдохнул ароматные флюиды, закрыв в упоении глаза, а когда открыл, увидел рядом с ведром бурундучиху, которой, видно, тоже понравился витаминный запах. Иван Всеволодович протянул ей ломтик огурца – слямала под неистовый остерегающий скрежет и визг супруга, стоящего на задних лапках в отдалении. А ей понравилась и капуста, и зелёный горошек. Пришлось сорвать лист папоротника, выложить на него горку салата и отнести подальше, чтобы досталось и трусливому самцу. Накрыв оставшееся в ведре крышкой, отнёс его в природный холодильник – в ручей, туда же погрузил десяток банок пива в мешке. Заглянул в кастрюлю – пусто, вымыл, вычистил и сварил гречку, ешь – не хочу, а едоков всё нет. Пришли бедолаги уж потемну, измученные, в потемневших от пота энцефалитках, но, увидев шефа, обрадовались.

- Кто это к нам с неба свалился? – сбросил Жорж тяжеленный рюкзак и шагнул к Ивану Всеволодовичу, протягивая руку. – Вертолёта не слышали, - крепко сжал ладонь старшего во всём, - или ты сам материализовался из другого измерения?

И все подошли, улыбаясь и здороваясь за руку, а Диджей-напарник, обрадовавшись больше всех, заторопился:

- Счас мы его ушицей накормим, небось оголодал на полуфабрикатах, - хотел уже бежать к садку в ручье, но старшой затормозил:

- Не надо, я уже позаботился.

- Вот здорово! – ещё больше обрадовался Витёк. – Ты падай с неба каждый день.

Все быстро переоделись в лёгкую одёжку, развесили рабочую для просушки, поснимали клещей, вымылись до пояса и чинно расселись за столом в ожидании свалившегося с неба. Кормилец водрузил на середину кастрюлю, выдал миски.

- У-у! – разочарованно взвыл Диджей. – Ка-а-ша!

- Погоди, не расстраивайся, - успокоил Иван Всеволодович и принёс спрятанное ведро с салатом и мешок с банками.

Витёк, не удержавшись, поднял с ведра крышку, сунул туда морду и расплылся в довольной улыбке.

- Ну, ты, Севолодович, даёшь! – взвыл теперь уже восторженно.

И все по очереди заглянули в ведро, а уж потом, успокоившись, с вожделением поглядывали на половник, раскладывающий салат по мискам. Ещё больший восторг вызвали банки с пивом. Подождав, когда все откупорят, Жорж провозгласил самый простой и самый дорогой тост:

- С возвращением! – и Иван Всеволодович всеми нервными окончаниями почувствовал, что ему по-настоящему рады как нигде больше и никогда раньше, и большего ничего не надо.

Перед сном у костра под влиянием вкусной и здоровой пищи говорили только о возвышенном и космическом: о пришельцах, но не о тех, что осели на базарах и стройках, а о настоящих зелёных, что свалились на нашу Землю с тарелок и адаптировались до поры до времени к нашей жизни. И о вероятной внеземной жизни тоже порассуждали, сокрушаясь о том, что и там, на других планетах, наверное, тоже такая паскудная житуха. Спрашивали у высоколобого начальника, когда получшеет, и он успокаивал, обещая, что на том свете всем будет хорошо. Высмолив по паре сигарет, разбрелись по нарам. Когда и они с Жорой улеглись, тот спросил:

- Что так быстро сбежал: приехала не та, что ожидал?

- Та, - неохотно ответил Иван Всеволодович. – Всё у нас прекрасно.

- Почему тогда вернулся так быстро?

- Синоптики обещают непогодь, надо спешить со съёмкой.

Жорж зашевелился в мешке, укладываясь поудобнее, и сладко зевнул.

- Синоптики – шаманы, они сами себе не верят, - и ещё раз, не удержавшись, зевнул. – Тем более, миловался бы с невестой, пока не разъяснится.

-Успею ещё, - разговор для Ивана Всеволодовича был неприятен, хотя он и ожидал его. – Вся жизнь впереди.

- Совсем не ценишь ты, трудоголик, главных житейских радостей. Вместо того, чтобы от души наслаждаться подвалившим счастьем, удираешь, ссылаясь на непогоду. Неубедительно. Вторую-то главную радость придётся, может быть, долго ждать.

- Какую ещё вторую? – начал раздражаться счастливец.

Жора усмехнулся:

- Ту, что после развода.

- Слушай, - вспылил, наконец, жених-дезертир, - у тебя прямо параноидальная болезнь по поводу разводов.

Больной не стал отрицать.

- Есть маленько, - и, помолчав, - но выздоравливаю.

- У нас никаких разводов не будет, - категорически заявил Иван Всеволодович и тоже завозился в мешке, забираясь поглубже и намереваясь прекратить глупую перепалку. – Не дождёшься!

Раздражитель опять глухо, сонно, хохотнул.

- Брак – союз двух.

- И в ней я уверен, - отрезал жених, - даже больше, чем в себе.

- Ну, ну, - скептически прогнусавила ехидна и затихла.

А Иван Всеволодович долго ещё ворочался, соображая, как им с Верой поскорее приспособиться друг к другу. Трудоголик? Ну, и что? Вчера она, когда он сообщил ей, что улетает, не подала и виду, что ей обидно, а просто, почти равнодушно, заметила: «У тебя была и всегда будет только одна жена – геология», и всё, и расставались утром с натянувшейся прохладцей. «А у той, что в Москве», - подумал сейчас, - «тоже был и будет только один муж – театр». Потому и хорошо им на расстоянии, потому судьба и хранит их от встречи.

А Марию Сергеевну словно что-то толкнуло под ребро, словно кто-то заставил встать с дивана, подойти к тумбочке и, пошарив, извлечь запылившийся талисман. Подув на него, обтерев руками и потерев о джинсы, она, приблизила его к глазам, заглянула внутрь, но там было мутно, туманно. «Господи!» - испугалась. – «Неужели опять с ним что-то стряслось? Позвонить? Нарваться на грубость мегеры? Подставить Ивана под нахлобучку? Под ложную ревность? Нет, нельзя». Вздохнув, положила камень на прежнее место, на телевизор. «Выкарабкается, он такой», - улыбнулась, явственно представив себе лохматого верзилу.

У неё-то, слава богу, всё оки-доки, а всё с подсказки волшебника-мага. Она, наконец-то, твёрдо встала на обе ноги – и в работе, и в личной жизни. Одной ногой она твёрдо укрепилась в учительском доме, где с присущей ей энергией принялась создавать не просто драматический кружок, а народный учительский театр. И к этому были все предпосылки: и её неистовое желание и опыт актрисы, и неподдельный энтузиазм учителей, желающих разнообразить постылую зарегламентированную жизнь и избавиться от стрессовых приобретений в современной школе. Была и всемерная поддержка от директрисы, оказавшейся фанаткой театра, причём театра классического. Наконец-то Мария Сергеевна стала по-настоящему свободной актрисой, свободным художником. Никто не понукал, не подправлял грубо, ни с кем не надо было спорить – она сама себе режиссёр и постановщик, и это прекрасно. Да и самодеятельные актёры были на высоте – все образованны, начитаны, все хорошо знакомы с театральным репертуаром, работать с такими – одно удовольствие. Не то, что с недотёпистым артистическим молодняком, который ограничивался только зубрёжкой текста роли, не вникая в суть образа, а на режиссёра, когда им втолковывали, как надо прочувствовать героя, смотрели оловянными глазами, прокручивая в тупой башке вчерашнюю тусовку в ночном клубе. Для них театральное искусство – занудное ремесло, а постановщики – привередливые начальники. Со своими же учителями она сразу, уже с третьего занятия и всеобщего согласия замахнулась, не мелочась, на постановку всего любимого Чехова и большей части Шекспира. Приятно было экспериментировать и творить, творить и пробовать, не оглядываясь на предвзятое мнение цеховиков, раздражение продажных критиков и извращённый вкус заевшегося среднего класса. В общем, впереди у неё ясная ровная дорога, чистый горизонт и полная свобода. Наконец-то она обрела то, чего всегда хотела – режиссуру и возможность творить, как ей мыслилось и чувствовалось. А осенью она обязательно пойдёт на курсы театральных режиссёров. Вспоминая иногда театральную каторгу и двух оставленных мужей – маститого режиссёра и успешный театр, она только похохатывала, мысленно обещая обоим, что ещё покажет себя и покажет, каким должен быть настоящий храм словесного искусства. Там было искусство для искусства… и для денег, а здесь, у неё, искусство будет для творчества и для народа.

Вторая нога нашла надёжную опору в загородном доме родителей, куда она всё же перебралась, очень пожалев, что не сделала этого раньше, а в городской квартире теперь бывает наездами и только по необходимости. Очень боялась встречи с малышом, но она, к счастью, подготовленная мудрыми родителями, прошла без прошлого надрыва. «Ты опять уедешь ночью?» - спросил он, накуксившись, не забыв её бегства. «Нет», - присела она к нему на диван, где он разглядывал какую-то книжку с картинками, - «не уеду, я теперь всегда буду здесь жить». Он насупился и непримиримо, в горькой детской обиде, отсёк её потуги к сближению: «Ты мне не мама». Она тяжело вздохнула, освобождая спазм в горле. «Да, я не мама», - и тут же нашлась: - «я буду твоей сестричкой Машей». Он засмеялся и поднял на неё внимательные пытливые глаза, так много уже повидавшие и так много раз обманутые в короткой жизни. «Такая большая?» - не поверил, что сестра может быть больше него. Но тут его внимание привлекла большая красочная коробка, которую она принесла и поставила рядом с собой. «Ты мне привезла?» - «Да». - «Что там, покажи», - и потянулся к коробке через её колени, а она, почувствовав тепло малыша, замерла и чуть не зарюмила. «Вертолёт», - еле выговорила, - «он настоящий, летает». Тогда он совсем залез к ней на колени, обхватил ручонкой за шею и заглянул сияющими глазёнками в её глаза, проверяя: не врёт? «Давай, запустим?» - «Давай», - согласилась сестра, - «только надо в саду, а то здесь места мало». «Пойдём скорее», - потянул он её за руку, она подхватила коробку, и родственная пара короткой цепочкой устремилась в сад. Там они на садовом столике собрали винтокрылое чудо, руководствуясь инструкцией, изучили команды на пульте и подняли радиоуправляемую модель в воздух. И неизвестно ещё, у кого радости было больше. Её домашними обязанностями стало отвозить братика утром в элитный садик, где были бассейн и спортзал, а вечером уложить спать, почитав какую-нибудь сказку. Приходилось утром вставать рано, а вечером не возвращаться поздно. Да она и не стремилась задерживаться, торопясь в обретённый, наконец-то, настоящий дом с настоящей дружной семьёй.

Времени катастрофически не хватало не только на старые знакомства, но и а себя. Вот и сейчас, заскочив в осиротевшую квартиру за кое-каким шмотьём, она и не думала задерживаться и, тем более, вспоминать о ком-то давнем, но что-то толкнуло, попался забытый талисман, и невольно, а, может быть, и волею судьбы вспомнился один старый знакомый, встреченный когда-то в дождливый вечер, убежавший утром, не очень настойчиво добивавшийся встреч потом, признавшийся в любви и женившийся на другой. А она-то, чокнутая и отупевшая от одиночества и потери творческих ориентиров, вознамерилась было искать себя там, в Дальневосточной глухомани, рядом с ним, да, слава богу, не получилось, не судьба, а против неё не попрёшь, только лоб расшибёшь. Как-то он там? Ему-то было проще, он хотя бы одной ногой стоял на любимом геологическом творческом пути. Пусть же повезёт ему и в новой любви, и на этом поставим жирную точку. Хотя шрам, а то и борозда в её душе останутся и ещё долго будут саднить, пока время не затянет душевную рану, оставив только романтические воспоминания, за которые, однако, можно многое отдать. Вздохнув, она окинула комнату взглядом, остановив его ещё раз на мутном кристалле, и заспешила домой. Домой, и только домой!

-16-

На этот раз синоптики не ошиблись. Не успели съёмщики походить и неделю, как зарядили обложные дожди. Небо напрочь затянули свинцово-серые тучи, цеплявшиеся за макушки кедров, всё затихло, только слышался занудливый стук дождевых капель, то затихающий, то переходящий в сплошной барабанный грохот какой-нибудь нанюхавшейся металло-группы. Никуда не выйти, ничего не сделать. Уже спины и бока отлежали, и всё чаще стал слышаться безнадёжный вой парней, заглушающий беспрерывную попсовую какофонию, доносящуюся из осипшего от подсаженных батарей транзистора. Карты надоели, отбитые носы вспухли, чай с сухарями уже не лез в горло, от сигарет першило и мутило, трепаться было не о чем, спать уже невмоготу. Все собирались в шефской палатке, и он рассказывал тогда что-нибудь из прочитанного и особенно запечатлевшегося в памяти или пытался разъяснить в своём понимании всякие политические ситуации в мире, особенно интересовавшую слушавших тихую крадущуюся китайскую экспансия и когда она сменится интервенционным навалом. Когда малость разведрилось, отчаявшийся Иван Всеволодович побежал на речку, но не добыл ни рыбёшки, задремавшей в неподвижных канавах и под обрывистым берегом, и только вымок до нитки. Зато порадовался, наблюдая, как геохимики – техник и двое рабочих, по дурости расположившиеся лагерем на берегу реки, перетаскивали, раздевшись до трусов, палатки выше по ручью, спасаясь от вспухшей реки, выплеснувшейся на берег. И их ручей превратился в грозный горный поток, с рёвом в стремительной скорости проносящийся мимо, с грохотом переворачивая булыги и обламывая береговые кусты.

Однако, как и хорошее, плохое тоже когда-нибудь кончается. К середине месяца стало проясниваться. Ловили каждый более-менее сухой день, не гнушались и половинкой, навёрстывая украденное дождём время. Одолевали расплодившиеся словно от взрыва биологической бомбы комары, мошка и клещи. Приходилось постоянно мазаться, но пот слизывал мазь, и от этой смеси ещё сильнее саднило кожу, а солнце ещё и подогревало разъеденные места. Открытые запястья напухли, надбровные дуги набрякли, уши обвисли, и всё тело нестерпимо чесалось в энцефалитной мультиварке. Все изрядно потеряли в весе, а Иван Всеволодович вообще превратился в ходячий скелет с бородой. Но он не давал передышки ни себе, ни помощникам. И так до конца августа. Они вкалывали, не прерываясь и тогда, когда начался ход горбуши на нерест. Народ сошёл с ума, а вертолёт прекратил транспортировку, сосредоточившись на доставке десанта VIP-браконьеров к нижнему течению речки, где шло массовое истребление рыбы, прорвавшейся через заградительные сети сейнеров, вставших на якоря у самого устья. Конечно, и геологи не остались без красной рыбы и красной икры, но на рыбалку Иван Всеволодович отпускал поодиночке и лишь на полдня. Хранить рыбу в запасе было негде – даже в холодном ручье она белела и портилась уже на третий день, а возиться с чисткой икры было хлопотно, никто не хотел, предпочитая полежать, но на еду хватало вдоволь, и то ладно. В конце месяца, когда выдохлись окончательно, и назревал нервный бунт, начальник, скрипя жёстким сердцем, объявил отдых, но сам, уговорив Витька, подался пешедралом на Марьинское, поскольку попутного вертолёта в ближайшие дни не предвиделось. А быть там ему очень надо: геохимики, буровики и горняки начали работать враздрай, заботясь не об общем деле, а о собственном теле, И Рябцев по молодости и неопытности не мог сладить с оборзевшими руководителями работ.

Шли, ориентируясь по топокарте и делая частые зарубки-затёсы, чтобы вернуться тем же маршрутом. Шли, не напрягаясь, огибая сопки по склонам, стараясь не влезть в чащобу и не попасть на курумники. Шли весь день без продыху, несмотря на постанывания Диджея, и добрались-таки уже в сумерках, осилив порядка двадцати километров. Не веря, что утро вечера мудренее, Иван Всеволодович не стал откладывать неприятные разборки в утренний ящик и сразу после поднадоевшего рыбного ужина попросил Николая позвать бурового мастера. Тот пришёл в грязной спецовке, небритый, нечёсаный, весь какой-то помятый и в явном подпитии. Привёл с собой и ординарца, не лучшего видом, который присел на ящик у дверей, а мастер остановился, не доходя до стола, за которым сидели оба геолога, и, злясь заранее, не здороваясь, спросил повышенным хриплым голосом:

- Чего звал?

Ивану Всеволодовичу не приходилось с ним работать раньше.

- Почему не работаете? – пробасил, хмуро вглядываясь в наглые влажные глаза, говорить по-хорошему с таким не хотелось. – С понедельника, - а сегодня был конец субботы, - начинайте в полную силу.

Мастер переступил с ноги на ногу, отвёл, усмехнувшись, взгляд в сторону.

- И без тебя знаем, когда начинать и кончать. Слишком много вас, командиров, развелось!

Иван Всеволодович, сдерживаясь, поиграл желваками.

- Сам буду проверять соответствие актов обмера выполненному бурению, завышение актов не подпишу. И чтобы не было в лагере водки и бормотухи!

- Да пошёл ты! – Строптивый мастер повернулся и хотел уйти, но Иван Всеволодович стремительно выскочил из-за стола, успел схватить его за ворот у шеи, сжать так, что у того вздулись на шее жилы, а грубиян захрипел, раззявив рот и в отчаяньи вцепившись в мощные клещи геолога, пытаясь отнять их от горла. Но не мог, силёнок явно не хватало.

- Не выйдешь на работу, попробуешь вот этого, - поднёс к носу пленника внушительный кулачище, сопроводив угрожающий жест таким четырёхэтажным матом, что у несчастного глаза на лоб полезли. Потом, не сдерживаясь, с силой толкнул так, что мастер спиной вышиб дверь и вылетел из домика безвольным кулём. Не ожидая расправы, поднялся с ящика ординарец и, сторожко глядя на разъярённого лохматого начальника-зверя, подался следом за вылетевшим.

- Так бы и сказал, - пробормотал испуганно и испуганно выскочил на волю.

Николай осторожно засмеялся.

- Геохимика звать?

- Зови, - разрешил Иван Всеволодович, кляня себя за несдержанность, за то, что так безобразно разрядил нервное напряжение последних дней. – И не бери с меня пример.

Геохимика не пришлось звать, он пришёл сам, сразу, как будто только и ждал за дверью, когда выкинут тело буровика. Одет в опрятный спорткостюм, причёсан и вымыт, произвёл бы приятное впечатление, если бы не знать, что опробование завалил. Уверенно, однако, прошёл к столу, ни словом не обмолвившись об инциденте с предшественником, и сразу же, понимая, чего от него ждут, приступил к объяснениям:

- Мы, конечно, здорово притормозили, каюсь – виноват, но тому были и причины: непогода, болезни, горбуша. Обещаю, что за пару недель отставание ликвидирую, - и замолчал, поскольку больше и говорить было не о чем.

- Договорились, - подвёл итог сверхкороткого совещания старший геолог и поднялся, еле удерживаясь, чтобы немедленно не свалиться от усталости на нары.

На утренний радиосеанс явились, как и положено, все четверо руководителей работ. Из экспедиции переговоры вёл сам начальник.

- Иван Всеволодович, доложи обстановку, - попросил для начала сообщения главного руководителя на важнейшем объекте экспедиции.

Тот был предельно краток:

- Обозначилось значительное отставание геохимических и буровых работ. Особенно беспокоят частые аварии, дезорганизация и необъяснимые простои буровой бригады.

- Мастер там? – сердито спросил начальник.

- Здесь я, - выдвинулся виновник к микрофону.

- В чём дело? Ты опять баламутишь?

- Да сделаем, - заблажил мастер, повысив голос, - нагоним, пусть нам только не мешают, а то уже и до мордобоя дорвались.

- Ну, и что, - поинтересовался начальник, - врезал он тебе?

- Нет, но…

- Собирай манатки, сдай бригаду помощнику и вылетай, - приказал, не слушая объяснений, разъярённый шеф, - я тебе здесь врежу.

- Да чего…

- Заткнись! Это приказ! Иван Всеволодович, что с геохимиками?

- Уже договорились, нашли консенсус: обещали подогнать отставание в две недели. – Ивану Всеволодовичу стало жалко геохимика, и он отвёл от него удар. Да и буровика вдруг стало жалко.

- Добро, - голос начальника смягчился, - напишешь на них рапорт. Вертушка у вас будет сегодня пополудни. Сам не собираешься вылетать?

- Нельзя мне, - не раздумывая, отказался Иван Всеволодович, - не ко времени – конец сезона.

- Знаю, - начальник экспедиции совсем подобрел, в его голосе вдруг проскользнули весёлые нотки: - Тут наука тебя требует, Романова им уже недостаточно, может, прислать пару академиков?

- Ни-ни! Ни в коем случае! – испугался Иван Всеволодович. – Будут тут под ногами путаться, а мы и так отстаём. И вообще, меня здесь нет, у меня неприёмные дни, пусть запишутся у секретаря.

Начальник рассмеялся.

- Ладно, уладим с ними, - и, чуть помолчав: - а может, вылетишь на пару-тройку дней, с молодой женой повидаешься, совсем, ожидаючи, измаялась, глаза до дырок проглядела.

- Ничего, пусть привыкает, - с досадой ответил молодой муж, которому вдруг очень захотелось поддаться соблазну.

- У меня всё, - не стал настаивать начальник, для которого решение главного руководителя объекта остаться было лучшим. – Давайте заявки.

Заявки радисту диктовал Николай, а Иван Всеволодович вышел из балка и заходил по лагерю в растерянности: лететь или не лететь? Хотелось бы, конечно, повидаться с Верой и, может быть, растопить ледок, но, с другой стороны, не хотелось терять хорошие дни, да и надежды на обновление отношений, признаться, было мало. Спас от мятущихся раздумий Витёк, позвавший в баню. Вот это было кстати, на это времени не жалко. Но и после хорошей головомойки он так и не понял, чего хочет больше.

«Двойка» появилась внезапно и, обогнув сопку и низко пролетев над долиной ручья, сходу, без подготовительных манёвров, села на посадочной площадке. Свободный народ устремился к ней, чтобы помочь с выгрузкой да и вообще полюбопытствовать, что привёз воздушный снабженец. Но самое интересное случилось потом, после выгрузки. Высунувшись в открытое окошко, лётчик прокричал фамилию бурового мастера.

- Есть! – бодро откликнулся везунчик и заспешил к вертолёту, согнувшись под тяжестью битком набитого тяжеленного рюкзака и волоча по земле ещё более тяжёлый влажный мешок. Покраснев от натуги, он кое-как допёр багаж до лестничного трапа и хотел было уже рывком закинуть рюк внутрь, когда в двери вертушки появился мужик в камуфляже и форменной тёмно-синей фуражке.

- Что в мешке? Рыба?

- А то! – гонористо подтвердил хозяин.

- Ваша? – уточнил чин.

- Не твоя же! – огрызнулся фартовый добытчик, почуяв неладное.

- Влип Клещ! – сказал кто-то среди провожающих и, довольный, засмеялся.

А закамуфлированный ловко спрыгнул на землю, подошёл к мешку, не спрашивая, развязал.

- Э-ей! Чего суёшься не в своё? – закричал, обороняясь, придавленный Клещ.

Прилетевший как летом снег на голову повернулся к нему, вытащил из кармана синие корочки, раскрыл и сунул буровику под нос.

- Старший инспектор краевого Управления рыбинспекции. Ты и ты, - ткнул пальцем в двух работяг, - оттащите в траву, поможете считать, - а сам влез в вертолёт и вылез с планшеткой. – Будем составлять акт о браконьерстве в особо крупном размере. Что в рюкзаке?

- Тебе надо, ты и смотри, - хмуро ответил прищученный рыболов.

Инспектор не погнушался влезть в чужой рюк и вытащил оттуда три трёхлитровки красной икры.

- О-го-о! – удовлетворённо прищёлкнул языком. – Лихо! Потянет не на один десяток тысяч.

А Иван Всеволодович вдруг решился.

- Николай, - отозвал помощника в сторонку. – Собирайся в темпе и лети. – У Рябцева от неожиданности и удивления глаза округлились и брови подскочили вверх, а всё лицо вспыхнуло радостью. Он что-то хотел сказать, не веря свалившемуся фарту, но начальник не дал. – Я здесь пока побуду, - и почти закричал, заглушая обиду и злость на себя и на него: - Да телись ты, чёрт тебя возьми! – И Рябцев без промедления побежал в лагерь, а благодетель подошёл к лётчику, предупредил: - Возьмёшь Николая.

Подошёл инспектор.

- Твой? – показал взглядом на общипанного буровика.

- Нет, - покачал головой Иван Всеволодович, поморщившись.

- То-то, я смотрю, не защищаешь.

- Обойдётся, - Иван Всеволодович готов был взорваться и накричать и на бурового мастера, и на инспектора, и на всех на свете, а инспектор предупредил:

- Скажи всем, что теперь буду частенько залетать. Икру я конфисковал, а рыбу возьми в общий котёл.

- Только предупреждай заранее, когда будешь, - попросил начальник лагеря, и оба, понятливо посмотрев в глаза друг другу, рассмеялись.

Прибежал запыхавшийся и раскрасневшийся Николай с кое-как набитым рюкзаком.

- Готов,- и полез в вертолёт без досмотра.

Иван Всеволодович пожал руку инспектору, помахал, прощаясь, пилоту и, не задерживаясь, не ожидая взлёта винтокрыла, спорым шагом зашагал в лагерь, мысленно перебирая в уме всё неотложное, что надо сделать здесь.

Но до вечера сделал только одно – выспался. Разбудил Витёк, с шумом отворивший дверь в щитовое командирское бунгало.

- Севолодович! Мы – в гости! – включил звук на полную мощность. – Могём?

Иван Всеволодович рывком поднялся с нар, застеснявшись, что работяги застали его спящим днём.

- Заходите, - разрешил, кое-как пятернёй разглаживая шевелюру. Оглядел гостей – пришли все, кроме Сашки, оставшегося с Жоржем на речке.

- Витёк, давай-ка, смайстрячь чифирок, - распорядился Гривна. – Есть хочешь? – обратился к хозяину, но тот отрицательно помотал головой, ещё отупелой со сна. Но заботливый Семён не отстал. - Тебе надо. Смотри, какой стал – по тебе анатомию изучать можно. Тарута, слетай на кухню, тащи, что покалорийней, скажи – для начальника.

- Не надо, - опять отказался скелет, - там рыба, - поморщился от надоевшего до отрыжки деликатеса. – Посмотрим лучше, что у Николая в запасе есть, - полез в шкафчик, составленный из двух ящиков, завешанных полотенцем. – Вот, - достал бумажный пакет, заглянул в него, - печенье, годится. А тут что? – выгреб ещё пакет и высыпал на стол конфеты в блестящих разноцветных фантиках, - женская радость.

- А помнишь, - вспомнил Тарута, - как мы справляли Новый год, какие классные подарки притаранил дед Мороз-Ивась? – и облизнулся, вспомнив, конечно, шампанское. – Там тоже были конфеты.

Вспомнили, конечно, и как спасали засыпанного Ивана Всеволодовича, как, соревнуясь за приз, открывали месторождение. Спонсор растопил печь, поставил чайник, Гривна вытащил из объёмистого кармана куртки пачку цейлонского чая и всыпал всю в чайник. Иван Васильевич, на правах наиболее приближенного к начальнической особе и старшего по возрасту, поинтересовался насчёт слухов о вероятной женитьбе хозяина, и тому ничего не оставалось, как подтвердить правдивость слухов и пригласить всех на осеннюю свадьбу. Никто не спрашивал, что за невеста и откуда такая ушлая взялась, что окрутила любимого начальника, все приняли случившееся несчастье как неизбежный божий дар. Ещё поболтали о том, о сём, но после неприятной новости уже более сдержанно, как будто заранее отдаляясь от уважаемого руководителя. Поспел чаёк – жиденький чифирок, каждый деликатно взял по конфетине и по печенюшке и не более. Диджей, подув на горячий таёжный напиток, отхлебнул чуток и тяжко вздохнул, что для него было уж совсем необычно.

- Теперь и в гости к тебе по-запросту не зайти, - посетовал на новые обстоятельства, имея в виду, что не удастся при случае необходимости позычить сотенку-другую, чтобы смягчить душевную засуху. Но Иван Всеволодович уверил всех, что Вера – такая же простая женщина, как и он, и что для неё его друзья – её друзья, хотя вовсе не был уверен в том, что тёплая компания ей понравится. – Себе, что ли, жениться? – совсем заскучал Витёк. – Может, квасить брошу?

Гривна, поперхнувшись, ехидно рассмеялся.

- Ага, в институт поступишь, - и все весело заржали, представив себя в студентах без бутыля. – Севолодович, - любовно поглядел на бородатую худобу, не похожую ни на одного из начальников, - ты, давай, там, на речке, открой ещё какое-никакое месторожденьице, чтобы опять нам зимой быть вместе.

- А жена? – некстати напомнил Самарин. – Не отпустит. – И все завздыхали, поняв, что такого классного зимовья и открытия больше не будет.

Иван Всеволодович рассмеялся, глядя на огорчённых соратников.

- Всё будет так, как было, - пообещал твёрдо. – Причём здесь жена? Она – одно, работа – другое, ясно? Не дрейфь, ребята! – Хотя и самому ничего не было ясно.

Ещё поболтали о том, о сём, посочувствовали Клещу, но философски заметили, что Бог шельму метит. Уже и по третьей кружке опорожнили, чайник засипел и ничего больше не выдал, кроме мокрой гущи. Тогда, заметив, что Иван Всеволодович украдкой зевает, Иван Васильевич поднялся, прекращая дружескую сходку.

- Кончай, братва, базарить – Севолодовичу отдыхать надо.

Когда они, вежливо попрощавшись, словно настоящие гости, и не где-нибудь в таёжном лагере, а в обжитом городе, ушли, Иван Всеволодович снова завалился наращивать жир с чая на усталый скелет.

Николай вернулся на пятое утро и вернулся не один, а с новой бригадой бурильщиков, а с моря через растревоженный удэгейский посёлок уже тащилась новая бурильная установка. Пока их не было, Иван Всеволодович, наконец-то, обошёл-облазил весь участок, вдоволь нагляделся на вскрытые рудные зоны, наколупался в образцах, въявь пощупал рудную минерализацию и особенно долго изучал керны: и так, и через лупу разглядывал, и хорошо видел, что обе скважины вошли в ореол интенсивно изменённых пород и вот-вот пересекут рудные тела, но ему этого исторического для себя события увидеть не удастся. Попутно отсыпался и отъедался, чувствуя, что теряет лёгкость в ногах и теле, необходимые геологу-съёмщику. Ещё Николай сообщил, что скоро прилетят в помощь геофизики, совсем не обрадовав этим опытного геолога, давно разуверившегося в способностях «худофизиков» видеть что там, на глубине. С ними обещал посетить объект и Романов, и это намного полезнее, поскольку здесь выпросить у начальника то, что нужно, намного легче, чем на базе, где он прочно сидит на барахле, растопырившись как жирная жадная клуша.

- А это вам, - протянул Николай полиэтиленовую авоську, в которой оказалась пара сменного нижнего белья, два полотенца, мыло и зубная паста, а ещё твёрдые красивые кроссовки, не приспособленные для долгой таёжной ходьбы, и две банки «Нескафе». В уголке притулилась небольшая, сложенная конвертиком, записулька, написанная твёрдым округлым почерком: «У меня всё хорошо, работай спокойно. Вера». И не «целую», не «обнимаю», не «беспокоюсь», не «жду с нетерпением», ничего нежного, ничего, что говорило бы, что пишет любящая жена. Правда, он-то вообще ничего не написал ей, отправляя в спешке Николая. «Ладно», - подумал, - «и на том спасибо, ладно, что у неё всё ладно».

- Что там новенького? – без интереса поинтересовался у взбодрившегося в краткой отлучке помощника.

Тот улыбнулся:

- Все ждут вашей свадьбы.

Иван Всеволодович недовольно фыркнул в бороду.

- Тоже мне – событие года! – и, чуть помедлив: - Невесту видел? – Николай заулыбался ещё шире. – Как она там?

- Красавица! – восхищённо похвалил вестник. – Мужики глаз не оторвут.

А жених не понял:

- Около дома, что ли, пасутся?

- Зачем около дома? – тоже не понял Николай.

- А где же тогда они её выслеживают? – прозвучали нотки ревности в голосе жениха.

- В экспедиции.

Иван Всеволодович недоумённо поднял брови.

- Что она там делает?

И Николай поднял брови:

- Как что? Работает.

Совсем стало непонятно.

- В экспедиции? – спросил, уточняя.

- Ну да.

Собеседники явно не понимали друг друга.

- Учителем? – вопрос был глупым, но необходимым.

- Почему учителем? – Николай не мог себе представить, что жених не знает про невесту того, что знают все. – В компьютерном отделе.

- Вот как! – Иван Всеволодович вместо того, чтобы порадоваться за инициативную подругу, расстроился: «Что ж это такое? Собственная жена, которая ещё пока невеста, ни словом не обмолвившись, делает крутой финт, не поставив в известность голову семьи, и даже не удосуживается черкануть о том в записке. Как это понимать? А учительство? Сеять разумное, светлое, ясное? А любимая профессия? Сменила любимую профессию на ещё более любимую? Уж не такой, верно, любимой была первая.» Помнится, однако, правда, смутно, что ещё там, в России, намякивала, что не прочь бы побродить по тайге, но он как-то не воспринял всерьёз эти пожелания, да и вообще, не сторонник женской геологии. Может, и рванула-то не к нему, а в места эти дальние, манящие экзотикой и романтикой, может, ещё ищет свою дорогу и место в жизни, а заодно и того, кто был бы ей надёжным спутником? «Ладно», - подумал ещё, остывая, - «вернусь, разберёмся, кто кому и зачем нужен, и почему меня отодвинули в сторону».

Вернуться и побеседовать получилось только в конце сентября, когда тайга на севере начала окрашиваться в предзимние жёлто-оранжево-красные цвета, а реки стали мелеть, оставляя меандры, заполненные оставшейся водой, в которой застряли обманутые природой рыбы. Нередко можно было видеть, как влажными утрами многие из них, движимые инстинктом спасения, пытались, кувыркаясь и больно шлёпаясь нежными боками о гальку, перебраться прыжками в реку, но их зорко караулили глазастые сойки и коршуны, а на суше подстерегали злобные и хитрые хорьки. Не многим удавались собственные волоки, и некоторым помог Иван Всеволодович. Он всё-таки добил в срок свою большую половину площади и вышел к границе съёмочного планшета, откуда в затишье были слышны шумы работающих генераторов на Марьинском. На месторождение они пришли втроём с Диджеем и Гордеевым по старым затёсам, налегке, если не брать в расчёт рюкзаков, плотно набитых одёжкой, и спальников сверху. Всё остальное оставили Жоржу с Травиловым, которым предстояло устранить общие недоделки, сделать зачистки, выполнить детализационные и контрольные маршруты и организовать вывоз на базу имущества и каменного и опробовательского материала. Прикинули, что на всё про всё ему понадобится ещё пару вёдреных неделек октября, а Ивану Всеволодовичу не терпелось поскорее взяться за детальную съёмку Марьинского. Но перед этим он всё же выкроил несколько деньков, чтобы слетать на базу, привести в порядок хозяйственно-бумажные дела да и повидаться-пообщаться-потереться с невестой захотелось.

Прилетев в пятом часу, не стал заходить в экспедицию, где, конечно, застрял бы надолго, а прямиком направился домой. Веры не было, квартира сияла идеальной чистотой, в холодильнике – не густо, варева вообще никакого нет, хозяина явно не ждали. Не задерживаясь, подался в баню, помылся-попарился, подстригся всё у той же парикмахерши всё под того же шотландца, вернулся домой – Веры нет, хотя стрелки на часах давно убежали за пятёрку. Пришлось при живой жене самому варить макароны с тушёнкой и луком, резать салат из помидоров и огурцов да кипятить воду. Чёрт те что и сбоку бантик! Знает ведь, что он дома, не может быть, чтобы сороки не разнесли по всей экспедиции, знает и не торопится броситься мужу на шею, ну что за хлад-баба! Прилёг в ожидании на диван и незаметно закемарил. А проснулся от поцелуя в губы, первого за всё лето, и сразу всё простил, прижал к себе, приятно ощущая мякиши грудей.

- Заждался? – спросила о явном. – Пришлось задержаться, понадобилась срочная обработка лабораторных данных проб по Марьинскому. Сам знаешь – так бывает, - уела мимоходом злостного вечерника. – Есть хочешь? – встала, оправляя платье и волосы и намереваясь уйти к рабочему станку на кухне.

- Не надо, - остановил он заботливую супругу, тоже поднимаясь, – уже сделал.

Вера приостановилась и покраснела.

- Мне стыдно. Ты с дороги, а я…

- Вот ещё, - перебил он её, - будем по пустякам рядиться, - прошёл вперёд и уселся за стол. – Давай, хозяюшка, корми.

Она улыбнулась, и было видно, что ей приятно, что он подменил её на готовке, и ласковое обращение к ней. Быстро, в охотку, сметали и салат, и макароны – салфеток на этот раз не было, выпили по большой чашке кофе, можно и поговорить о насущном.

- Как же ты попала в экспедицию? – спросил Иван Всеволодович, попытавшись собрать и вымыть грязную посуду, но она не дала и сама унесла её в раковину, не сразу ответив на вопрос.

- Случайно. - Он ждал разъяснений. – Романов как-то вечером встретил и спросил, умею ли я обращаться с компьютером, а когда услышал, что умею, что хорошо изучила его ещё в институте, тут же предложил опробовать себя у них в отделе на обработке материалов. Это было сразу после твоего отлёта. Я была свободна, сидеть без дела было тошно, и я согласилась. Согласилась и не пожалела: мне работа понравилась, да и мной довольны, так что со всех сторон хорошо, - и добавила к резону, улыбнувшись: - Ещё подумалось, что работать вместе лучше, - и сразу же, торопясь: - Но если ты против, то я уйду, - и смотрела пытливо, очень надеясь, что он не потребует такой жертвы. Он и не потребовал, сражённый последним доводом.

- А как же профессия? – всё же попробовал усомниться в правильности её выбора. – Образование? Потерянные годы?

Вера насупилась, отошла к мойке, занялась посудой и уже оттуда, не оборачиваясь:

- Я была в здешней школе, мне не понравилось: архаичная убогость, школьное здание запущенно, брошено на развал, учителя – всё зачуханные бабы, замордованные и занятые по горло бытом, им и дела нет до современных методов преподавания, они и Сухомлинского-то, наверное, не знают. Да и вообще, - высказала самое главное, - учительствовать мне не хочется, школа опостылела – гам, дневная бестолочь и вечерние тетрадки, и всё без права на самостоятельность. Не хочу. Я там устаю дико.

- Ну, что ж, - принял к сведению Иван Всеволодович неубедительные объяснения дезертирства, - будем считать педагогическое образование девической ошибкой, - и окончательно смирился ночью, которая была у них потеплее прежних. Вера даже позволила, не сопротивляясь, стащить с себя рубашку, которую раньше позволяла только задрать до подбородка, и, сама себе понравившись, разгорячённая, закинула на его бедро ногу, прижалась увлажнённой грудью к его боку, обняла одной рукой за шею и, часто дыша в его ухо, прошептала:

- Вот какая я бесстыжая, да?

Он сбросил закрывавшую их простыню в ноги, повернулся к ней, обнял, подумав: «Как хорошо, что она приехала, что мы вместе».

- Ты развратнее всех путан Франции, - подтвердил щедро и снова овладел податливым телом.

Потом они лежали рядом на спинах, и она, не выдержав испытания развратом, приподнялась и натянула простыню на обоих до пояса. Можно было и покачать семейные права.

- Ваня, почему все в экспедиции знают, что у нас осенью будет свадьба, только одна невеста в абсолютном неведении?

Иван Всеволодович хмыкнул, припомнив, что и в самом деле не поставил в известность о событии, касающемся и её.

- Чтобы она не сбежала раньше времени, - решил как-нибудь отшутиться, но Вера обнадёжила вполне серьёзно:

- Не дождёшься! – и замолчала, сердясь на пристыженного жениха. – Ты и вправду решил сделать свадьбу здесь осенью?

Что он мог ответить? Всем обещал, не скупясь, свой праздник, а её забыл и даже не предполагал, что ей такая инициатива может и не понравиться.

- Почему бы и нет? – ответил осторожно, нащупывая дорожку к доброму соглашению. – Сыграем здесь, зарегистрируемся, а у родителей повторим… и обвенчаемся, - обрадовался придуманному спонтанно торжественному финалу. – Но если ты против…

- Нет, нет, - согласилась она, и, помолчав: - Просто ты поставил меня в неловкое положение.

- Ну, прости! – он повернулся к ней, обнял за плечи. – Я не подумал, набрался нахальства подумать о нас обоих, - и потянулся, чтобы поцелуем смягчить вину, но она отстранилась.

- Фу-у! И не сбрил эту ужасную колючую бороду.

Он разочарованно откинулся на спину: всё возвращалось.

- В поле борода и шевелюра спасают от комаров, - объяснил раздражённо, - вернусь, тогда уж и оскоблюсь, раз тебе не нравится.

- Давай спать, - она встала, надела сорочку, легла к нему спиной, но через пару минут повернулась и сама обняла за плечи, положив голову на мужнино широкое предплечье. – Знаешь, только сейчас, в экспедиции, я по-настоящему узнала, что ты за человек.

Он не ждал и не хотел теперь серьёзного разговора.

- Надеюсь, я не упал до дна твоих чувств? – опять попытался свести неудобное объяснение к шутке, но Вера не настроена была на лёгкую болтовню.

- Женщины, так все от тебя без ума, - он невольно вспомнил коллективное целование, - любая готова кинуться в объятья, только свистни. Даже Зинаида, несмотря на беременность, и та, не задумываясь, повисла бы на шее.

- Зина беременна? – удивился Иван Всеволодович.

- Ты весь в этом вопросе: о тебе все и всё знают, а ты, увлечённый работой, ничего и никого не замечаешь. – Она, конечно, имела в виду и себя. – Говорят, Антонина пыталась беспредельной преданностью и бескорыстным рабством завоевать твою симпатию, а ты в упор ничего не видел.

- Антонина? – ещё больше удивился Иван Всеволодович. – Она же с Казановым?

- К Казанову она подалась с отчаянья, - объяснила женщина эмоциональный женский срыв. – Когда я появилась, она вообще отдалилась от тебя, ушла из партии, а теперь вот уволилась и уехала рожать куда-то к матери.

- Антонина уехала? – не переставал удивляться Иван Всеволодович оглушительным житейским новостям. – Без Казанова?

Вера отодвинулась на подушке и отстранённо уставилась на него потемневшим непроницаемым взглядом сказочной ведьмы, ворошащей его душу.

- Мне порой кажется, что, ревнуя, ваши женщины посматривают на меня исподтишка презрительными и враждебными глазами и, уж наверное, не очень-то огорчатся, если нашей свадьбы не будет.

Иван Всеволодович возмущённо крякнул:

- Ну, что ты выдумываешь? Почему ревнуют, почему враждебными? Им-то что до нас?

- Ты ничего не видишь, - упорствовала Вера, ревнуя сама. – В экспедиции все разговоры, - утрировала она, распаляя себя, - и мужские, и женские, так или иначе, крутятся вокруг тебя, лучшего и самого талантливого геолога, умного и отзывчивого человека, судьба которого волнует каждого в экспедиции – этакий большой коллективный любимчик. Тем более волнует всех, что за жена тебе досталась, достойна ли она тебя.

- Веруня, - он всё же привлёк её к себе, - перестань терзать понапрасну и себя, и меня. Ты мне дороже всех женщин вместе взятых, - «кроме одной» - мелькнуло в голове, - и наша свадьба обязательно будет, что бы и кто ни говорил. Слушай себя и меня, и всё у нас будет распрекрасно, и я тебе говорю как на духу: я счастлив, что ты приехала, что ты рядом.

Больше они ни о чём не говорили и заснули, тесно прижавшись друг к другу.

Утром была суббота. Он, как всегда, проснулся раньше, осторожно поднялся, нежно укутал любимую невесту-жену одеялом, а сам, одевшись и прихватив кучу деньжат из общей кассы, устроенной в коробке из-под обуви, подался в местный супермаркет, занимавший бревенчатый особняк. Он слишком разогнался, и пришлось посидеть до открытия с часок и потолковать с бичами-алкашами о неустроенности жизни, когда надо и есть на что, а не возьмёшь. И ему очень надо было, и тоже не возьмёшь, и приходилось терпеливо ждать продавцов, дрыхнувших почём зря в субботу. Он помнил, что как-то видел в отделе культ-барахла то, что ему сейчас, в это раннее солнечное утро, надо, и на радость себе не ошибся, визуальная память геолога не подвела – голубой ноутбук был на месте. С ним и с приподнятым чувством дарителя вернулся, спеша, домой. Вера, на счастье, всё ещё дремала, разметав роскошные русые волосы по всей подушке. Иван Всеволодович присел на краешек постели, взял кончик локона и пощекотал ей нос, а когда она ещё во сне смешно и поспешно зачесала кончик нюхала, засмеялся, заставив засоню открыть глаза.

- А ну-ка, посмотри, что бородатый волшебник добыл, - вспомнил не к месту, как его звала та, далёкая, и положил этой, близкой, на живот ноутбук в коробке и полиэтилене.

Она, мгновенно проснувшись, села, взяла вневозрастную игрушку в руки, освободила от упаковки.

- Это мне? – спросила, ещё не веря, а руки уже умело открыли крышку, чтобы можно было заглянуть внутрь и убедиться, что это не сон.

- Тебе, и только тебе, - подтвердил Иван Всеволодович, - нравится?

Вера осторожно провела, ощупывая, ладонью по клавиатуре.

- Ещё как! Я о таком мечтала всю жизнь, - улыбнулась благодарно обрадованному больше её дарителю, - только стального цвета, - капнула на радость малостью дёгтя. – Спасибо, - аккуратно уложила дарёную вещь в коробку, попросила: - Уйди, я оденусь. – Пришлось мужу удалиться, не насладившись жениным стриптизом. Появившись одетой, аккуратно положила ноутбук на письменный стол, так и не запрыгав от счастья и не расцеловав волшебника. – Есть хочешь?

Он чуть не вспылил, услышав сейчас такой обыденный вопрос, хотя уже почти привычный, который лучше бы не задавать, а просто накормить мужа, похваставшись чем-нибудь вкусненьким.

- Давай, я сварю, - вызвался сам, зная, что готовку она не любит, и к качеству и разнообразию пищи равнодушна – лишь бы она была и побольше, - а ты пока изучай. А будет у нас, - стал придумывать на ходу, не особенно напрягаясь, - гречка с тушёнкой и морской салат. Годится?

- Я всё ем, - равнодушно согласилась Вера и ушла умываться и долго расчёсываться, а потом без промедления уселась за освоение электронной техники.

После обильного завтрака он, всё ещё пребывая в приподнятом настроении, предложил:

- А не смотаться ли нам на море?

Она улыбнулась, чуть осветив затемнённые зрачки.

- С тобой хоть на край земли.

- Вот поедем на самый-самый краешек. Собирайся-одевайся по-походному, а я пойду готовить транспорт.

У него был замечательный трёхколёсник – японский мотоцикл с коляской «Хонда», который приобрёл на зависть всем местным браконьерам на краевой таможне и пригнал своим ходом сюда. В это лето чудо-вездеход ютился невостребованным в сарае. Ивану Всеволодовичу очень захотелось посидеть за рулём сильной машины, для которой местное бездорожье было вседорожьем. Заправить её, подкачать шины, почистить и выкатить на старт не заняло и четвертушки часа, и Вера, молодчина, не задержалась, вышла к тому времени в брюках и куртке, хотя и не знала, что её ждёт мотоиспытание.

И вот они покатили – он в седле, она в люльке за щитком, и полевая грунтовая дорога убегает под колёса, годная только для проезда внедорожников. Оставляя густой шлейф пыли, которая всё равно забиралась и под шлемы и в уши, и в носы, оседала на шее, они рванули на большой скорости аж в 40 км/час, а больше сделать было нельзя, чтобы не превратиться в каскадёров. Дорога с подъёмами и спусками шла, в основном, по высокому берегу реки, а когда упиралась в скалу, то спускалась в речку и, преодолев её вброд по ступицы колёс, они выезжали на пологий низкий берег, а объехав скалы, снова возвращались на высокий, не затопляемый в половодье. И так несколько раз, пока долина не расширилась, река не разделилась на несколько рукавов, и дорога потянулась ровной лентой, позволив увеличить скорость до 70-80 км/час, и можно бы и наддать, но благоразумный водитель, беспокоясь за сохранность пассажирки, не стал рисковать, да и ехать-то было всего каких-то 20 км, так что очень скоро, не успев загримироваться пылью, они уже подъезжали к морю, ещё не видя его с низины.

На коротком низком пирсе сидели грузчики в ожидании катера, челноком сновавшего на мелководье между громадной баржей, замершей на рейде, и пирсом, перевозя всякие грузы. Около побелённых домишек пристани никого не было видно, не было никого и около десятка бараков посёлка. Не доезжая до них, Иван Всеволодович свернул на крутой серпантин, поднявший их на сопку, наполовину срезанную береговым скалистым обрывом, и там заглушил мотор. Когда Вера с его помощью выбралась из тесной капсулы и подошла к обрыву, он, не в силах сдержать экстаза, воскликнул, протягивая руку в сторону водной стихии:

- Посмотри, какая силища, какая мощь, какая красота…

- … и какой ужасный и холодный ветер, - продолжила она, оборвав его пафосную тираду.

Он обернулся к ней, улыбаясь.

- Тебе не нравится?

Она равнодушно пожала плечами.

- Я представляла себе его другим, - и объяснила: - таким, как показывают по телевизору: синим и голубым, с длинным и широким солнечным пляжем с красивыми загорелыми людьми, а вдали – корабли под парусами и многопалубные лайнеры. А здесь, - она стянула рукой ворот куртки под подбородком, - много воды, и больше ничего. И та сизо-синяя и тёмная, почти чёрная, горизонт закрыт стелющимся туманом, и никого на узком грязном пляже, а в море одна баржа с ржавыми бортами. Неуютно и тоскливо. Чем ты восхищаешься? Меня уже продуло насквозь, и если останутся какие-нибудь впечатления, то только жестокий насморк. Поедем отсюда.

Иван Всеволодович ничего не сказал, никак не защитил одно из чудес своего Дальнего Востока, молча сел за руль и даже не помог ей забраться в коляску. Ему было смурно от её, в общем-то, верного сегодняшнего впечатления, но и жалко, что природа такую красавицу наделила чёрствой холодной душой без чувства прекрасного и взлётов фантазии. Она всё чаще напоминала ему ожившую мраморную статую, внутри которой всё твёрдо.

Скатились вниз, обкатили пристань с другой стороны и выкатились на грязный пляж. Конечно, он не был усеян навезённым и просеянным кварцевым песочком, а был покрыт природными эрозионными отложениями, перемешанными за много веков со сброшенной сухой береговой растительностью, выброшенной морем морской капустой и водорослями, которые и сейчас валялись коричневыми, ржавыми и зелёными космами, высохшими маленькими крабиками и раскрытыми раковинами. Да и сам по себе песочек был не только кварцевым, но и с большой примесью других тёмных пород.

- Посмотри-ка, какое архитектурное совершенство и красота, - указал ей на скалы, громоздившиеся в береговом обрыве, уходящие гребнеобразной лентой в море, торчащие из воды толстенными пальцами и высоченными арками, - гляди-ка…

- И всё украшено птичьим помётом, - дополнила она красоту.

«Нет», - подумал Иван Всеволодович, - «рождённого ползать летать не научишь». Побрели медленно, проваливаясь в песок, по самому краешку набегавшей с шипением волны, и он не стал ей рассказывать, какие бывают грозные водяные валы, как шумит под ветром разбушевавшаяся в шторм стихия, как хлещет о скалы вспенившийся прибой, не стал, потому что ей не понять, не увидев, да и засомневался, что рассказ будет ей интересным. Брели, не торопясь, подбирая и рассматривая раковины, гальку, погибших крабиков. Она попробовала рукой температуру воды, сказала: «О-го!», попробовала на вкус и с отвращением сплюнула. Около скалы, в небольшом углублении, в хрустально-прозрачной воде нашли болтающихся в размеренной качке оранжево-зелёных морских звёзд и чёрных игольчатых морских ежей. Иван Всеволодович хотел вытащить и дать ей подержать, чтобы лучше рассмотреть, но она отказалась, спрятав руки за спину и пожаловалась на чаек:

- Как они скверно кричат, - и попросила:

- Поедем домой.

Вечером Вера уткнулась в ноутбук и просидела за ним до ночи, а Ивану Всеволодовичу ничего не оставалось, как заняться опостылевшей диссертацией, и он дал себе слово закончить её к льготной пенсии. В воскресное утро он снова попытался размягчить мрамор и предложил слазать на самую высокую гору близи посёлка, которую непременно покоряли все молодожёны, клялись там перед небом в вечной любви и верности, иначе можно было и загреметь вниз, а лететь туда аж 1200 м. Вера не выразила энтузиазма, но и не возражала, и они полезли. Хорошо, что у комаров, в отличие от геологов, завершился сезон, и только редкие и крупные кровопивцы пытались напоследок ещё насладиться последней кровушкой, предпочитая высасывать её из полнокровной альпинистки. Иван Всеволодович больше боялся клещей, и потому поднимался впереди, надеясь, что мелкие, но опасные тварюги осядут на нём, и всё равно проверял ведомую со спины через каждые четверть часа и снял-таки пару красненьких носительниц яда. Вера, надо отдать ей должное, не ныла и не канючила, а упорно продвигалась следом, изредка цепляясь за деревца и за выступы скал. Последние пару сотен метров надо было пролезть между известняковыми выходами и вскарабкаться по ним, и вот они уже на вершине, небольшая плоская площадка которой вытерта до блеска штанами многочисленных покорителей. Присели и новички. Вера тесно прижалась к Ивану Всеволодовичу, прислонив голову к его плечу.

- Ну как, впечатляет? – спросил экскурсовод, гордясь вторым чудом Дальневосточной земли – бескрайним зелёным морем с вздыбленными волнами сопок, а далеко-далеко в золотистом мареве солнечного света прозрачно голубели исполины главного хребта Сихотэ-Алиня, и близко-близко внизу убегала к морю, змеясь, серебристая река в белых берегах. – Глядя на всё это, чувствуешь, как мал человек и ничтожен, чтобы совладать с природой и отнять у неё богатства, накопленные за многие миллионы лет.

- Всё так зелено, - вяло согласилась она, - что рябит в глазах. Может, и красиво, но мне больше думается о том, что придётся спускаться.

- Устала? – догадался Иван Всеволодович. Вера, опершись на его плечо, встала и шагнула к обрыву, он придержал её за руку и тоже поднялся. – Ты куда?

- Знаешь, - сказала глухо, вязко, - мне почему-то хочется подойти к самому краю и заглянуть вниз.

- Не вздумай! – предостерёг он. – Не дай бог, сверзнешься.

- Так и тянет, - попыталась сделать ещё шаг, но он не позволил.

- Ты что? – догадался о смутных, тревоживших её, мыслях. – Сомневаешься в нашей верности? – На подъёме он рассказал ей о роли скалы для влюблённых.

Вера вся как-то сжалась, напряглась, рука её в его руке дрожала.

- Мне очень хочется заглянуть вниз.

Он обнял её за плечи и отвёл подальше от притягивающей пропасти.

- Не надо, ты всё равно ничего там не увидишь, лучше загляни в свою душу.

Воскресный вечер ничем не отличался от субботнего: Вера опять зациклилась на электронике, а Иван Всеволодович мучился с собственными мыслями, запечатлёнными в диссертации. «Вот так», - подумал, не выдав ни одной новой и дельной, - «работаем в одной организации, занимаемся, можно сказать, одним делом, а сидим врозь, каждый со своими тетрадками, и пообсуждать нечего».

- Вера, тебе не скучно здесь? – спросил, попытавшись оторвать от наркотической техники.

- Нет, - ответила, не отвлекаясь от клавиатуры, - с тобой мне не скучно.

А ему не то, что скучно, даже тошно сидеть так и маяться без трёпа. Мария со своим режиссёром, небось, каждый вечер полощут друг друга вдрызг, обсуждая очередной театральный успех или провал, и, конечно, забытьём забыла давнего-предавнего знакомого, который в кобелиной горячке как-то признался в любви, а она не соизволила ответить тем же, обреча… обрекя… обрякнув… фу, ты! – заставив его кинуться в омут. Ни бе, ни ме, ни нет, ни да! Так с хорошими верными друзьями не поступают. Забыла начисто!

Нет, Мария Сергеевна не забыла кудлатого мага и волшебника, а наоборот – вспоминала каждый день. Утром, проснувшись, обязательно в короткой, но ёмкой молитве: «Боже, сделай так, чтобы они разбежались, стукнувшись задами, в разные стороны. Или пусть он деранёт от своей лахудры, или она пускай пропадёт ко всем чертям собачьим! Сделай, родной, так, чтобы он снова был один, чтобы был ничей, а мой. Господи, надо же мне кому-нибудь поплакаться в рёв или порадоваться всласть, с кем-нибудь посоветоваться, а с кем, кроме него? Он же волшебник, он всё понимает и всё знает наперёд». Так вот причитая, вставала, торопясь с Сашулей в детсад, а по дороге в учительский дом снова вспоминала, тем более сейчас, когда у них созрел первый спектакль и не какой-нибудь, а сразу «Дядя Ваня», в котором и она, скрепя сердце и образумив разум, решила сыграть, нет, не Соню, для этой роли её годы фь-ю-ить! – улетучились. Нет, она сыграет Елену Андреевну, что чуть постарше, хотя до сорока все женщины одного юного возраста, но всё же Соня помоложе Марии Сергеевны. Хорошо бы с ним посоветоваться – не с актёрами же ей, режиссёру – а он захомутался, стервец лохматый, залез под каблук, попробуй, посоветуйся и враз нарвёшься опять на ту, и наслушаешься не того, чего хотелось бы. Дождётся он, что она опять выскочит замуж, тем более что претенденты есть, да ещё какие, не чета охломону. Один – так прямо трюфель в золотистой обёртке – директор, и не какой-то там школы, а элитной гимназии. Даже напросился в артисты, и она дала ему соответствующую рольку – отставного профессора Серебрякова, и получается ведь у директора. Ну, как от такого отказаться? Правда, есть пара сдерживающих недостатков. Во-первых, умён до скуки, во-вторых, красив до приторности, в третьих, импозантен до тошноты, в четвёртых… нет, такого ей не надо. Потерпим, какие её годы, ещё есть время, ещё дождётся своего рыцаря, может, даже того, лохматого неандертальца, выползет же он, наконец, когда-нибудь из тайги. Она бы нашла ему применение и здесь. А директор к тому же выбрит до синевы, и плешь блестит. Возвращаясь домой поздними вечерами, усталая и счастливая, Мария Сергеевна первым делом хватала талисман и всматривалась внутрь, каков он сегодня. И если мутен, то, слава богу, у кроманьонца нелады, ему плохо с лахудрой, а ей, Марии, радостно: дождёшься, гад полосатый, так тебе, изменнику, и надо. А если кристалл был светел, то она тяжело вздыхала и, подняв глаза к небу, шептала: «Боже, ну за что мне, кроткой твоей овце, такое наказание? Да провались ты там пропадом, слышишь?».

-17-

Но Иван Всеволодович не слышал – он закончил-таки трудоёмкие геологосъёмочные работы, и у него по этому поводу было прекрасное настроение, а, как известно, в таком состоянии человек отгораживается от всех мощным энергетическим барьером и никого не слышит, кроме себя. Можно было бы и сматываться на базу, где Жорж уже давно пудрит мозги какой-нибудь местной красотке, объясняя прелести развода. Он-то кончил раньше, а Ивану Всеволодовичу понадобился ещё целый месяц, чтобы основательно замаршрутить Марьинское, и вот, слава Сварожичам, он тоже закончил, и вообще все геологосъёмочные работы закончились благодатно, без недохоженных концов и стланиковых пятен. Пора, пора было возвращаться к заждавшейся жене да готовиться к обещанной всем свадьбе. Хотя, если честно признаться, ему почему-то не хотелось ни скорого возвращения, ни свадьбы. Но - надо, и против этого не попрёшь, долгого терпения невесты испытывать не стоит. С другой стороны, надо и здесь, на Марьинском, в предзимье помочь Рябцеву, замордованному руганью с подрядчиками, а потому, как ни крути, придётся задержаться ещё на недельку-другую. Приняв нелёгкое решение, Иван Всеволодович облегчённо вздохнул и с возвратившейся энергией взял на себя все начальнические бразды организационного и координационного правления, освободив повеселевшего Николая на горные и опробовательские работы. По вечерам они вместе, перелопачивая полевую фактуру, составляли рабочий вариант геологической карты рудного поля и радовались, что она получается такой, какой мыслилась изначально. Очень помогли геофизики, попались толковые ребята, и с их помощью удалось проследить большинство разрывов, даек, контактов плотных пород, скрытых под делювием, выявить мощные зоны трещиноватости и вулканические жерловины. Всё это пригодится для прогнозной оценки площади. Обнадёживали и результаты бурения: в трёх скважинах уже подсечены рудные тела с промышленным содержанием металлов, в общем – месторождение рождалось. Можно было, можно возвращаться на базу, тем более что и погода призывала к зимней спячке, да и вообще вдруг захотелось домой, в семейное тепло и уют. Решили, что он побудет ещё день-другой и с первым вертолётом – как не хотелось или хотелось? – отчалит.

Но не получилось. На вечерней связи Романов, выслушав, как у них дела и что надо, сообщил, что вот уже три дня на связь не выходит Казанов, припозднившийся со съёмкой. Два его отряда уже вывезли, а он остался на доделки. Таёжник он опытный, с ним двое рабочих, скорее всего что-то случилось с рацией. Завтра на Марьинском будет вертолёт, пусть Иван Всеволодович подсадит кого-нибудь с запасной рацией и отправит в лагерь Казанова проверить на всякий случай, не случилось ли чего похуже. Когда МИ-2 прилетел, Иван Всеволодович решил слетать сам, так будет спокойнее.

Лагерь молчуна, располагавшийся в верховьях большой реки, состоял из двух шестиместок и навеса над столом. На шум вертолёта никто не вышел, никто не встречал, очевидно, в лагере никого не было. Спасатель бегом бросился к одной палатке, что похуже – точно, никого и нары голые, ко второй – кто-то лежит, закутанный в спальный мешок. Предчувствуя неладное, Иван Всеволодович отвернул полу мешка и увидел бледное, заросшее чернотой, лицо Казанова.

- Вячеслав! – потолкал за плечо.

Тот слабо пошевелился, открыл пожелтевшие мутные глаза, высвободил одну руку и бессильно уронил на мешок.

- А-а, это ты…

- Что с тобой? – Иван Всеволодович приложил ладонь к его влажному лбу, он был горячим.

- Да вот… прихватило… сейчас встану, - но подняться не смог. – Вроде бы вертолёт… или мне пригрезилось?

- Не пригрезилось. Где работяги?

- Ушли, сволочи! – глаза Казанова то закрывались в немощи, то открывались, пожелтевшие и невидящие.

- Куда ушли? Когда вернутся? – бессердечно допытывался Иван Всеволодович вместо того, чтобы как-то помочь больному.

- Не знаю, - равнодушно ответил Вячеслав Львович, не открывая глаз. – Где-то есть зимовьё, туда и таскают продукты и имущество.

- Зачем? – не понял Иван Всеволодович, но ответа не было – Казанов впал в полузабытьё и бормотал что-то невнятное.

Пришлось идти к лётчикам и просить помощи. Вдвоём со вторым пилотом они кое-как дотащили страдальца прямо в спальнике до вертолёта и уложили куль в передней части кузова. Неугомонный и здоровый Иван Всеволодович попросил подождать, пока он погрузит заодно весь геологический каменный материал, все бумаги и всё Казановское имущество. Сверху навалил снятую палатку, что была с пустыми нарами, и всё, что попало под руки, кроме скудных остатков гороха в мешке и половины ящика с ненавистным концентрированным борщом, которым, будь его воля, он кормил бы директора-производителя трижды в день.

- Иван Всеволодович, - окликнул первый пилот из окошка кабины, - пора лететь: синоптики сообщают, что надвигается снежный фронт, успеть бы. Давай, прыгай, в следующий раз доберём остальное.

- Сейчас. – Иван Всеволодович рывком, ухватившись за стенки дверного проёма, поднялся в заваленное нутро вертушки, окликнул, повысив голос: - Вячеслав, ты как там?

- Ещё живой, - чуть слышно ответил невидимый больной.

«Ну, слава богу», - облегчённо вздохнул санитар по случаю, - «раз иронизирует, значит, не так плох».

- Что с рацией? – спросил, вспомнив о долгом молчании лагеря.

- Разбили, сволочи! – послышалось из-за барахла.

- А ружьё у тебя было? – ещё спросил, вспомнив, что ружья в палатке не нашёл, и надеясь, что геолог был безоружным.

- Забрали, гады, - не обрадовал тот.

Пока спрашивал, окончательно решил, что надо делать. С трудом нашёл свой спальник, захваченный на всякий случай, выкинул из вертолёта, спрыгнул на землю и захлопнул дверцу.

- Летите, - махнул рукой пилоту, - я остаюсь, буду ждать рабочих.

Летуны не стали уговаривать опытного таёжника, к тому же начальника, да и время поджимало. Мотор взвыл, раскручивая винт, спасательная стрекоза недолго потряслась на месте, оторвалась от земли и полетела с опущенным носом, словно принюхиваясь к дороге, вдоль реки на подъём. И только тогда Иван Всеволодович вспомнил, что оставил в ней запасную рацию. В отчаяньи он замахал руками, призывая лётчиков вернуться и отдать связь, но где там, они были уже далеко и не оглядывались, удирая от снежного фронта. Хорошо ещё, что не забыл своё ружьё.

Надо было устраиваться. Печки не было. Ревизовал продуктишки – ничего, кроме уже увиденных гороха, твёрдого как дробины, и борща в банках, не нашёл. Прошёл к речке. И там, в холодильнике, пусто. Из посуды нашлась одна грязная изнутри и снаружи кастрюля и помятое закопчённое ведро. Ни ложки, ни миски. Охотничий нож у него всегда был на поясе, талию надёжно обнимал полностью снаряжённый патронташ. В общем, дотерпеть до вертолёта втроём можно.

Любое благоустройство начинается с очага, а поэтому, не теряя времени, наломал в окрестностях сушняка, поскольку топора не было, и разжёг костёр. Установил таганок, набрал в ведро воды, проверил – не протекает, повесил греть. Стало веселее. Когда вода согрелась, тщательно, с песком и золой, отмыл и ведро, и кастрюлю. Стало ещё веселее. Плохо, что не было заварки, и заменить нечем. В ведро всыпал горох, пусть отмокает, а кастрюлю приберёг для борща. Можно и устраивать ночлег. Снял полог над столом и застелил им высохший и слежавшийся лапник на нарах, развернул свой мешок и – о, счастье! – из нутра выпали буханка чёрствого хлеба, банка тушёнки и банка сгущёнки – Николай постарался. Живём, ужин будет не хуже, чем в «Астории» - гороховый борщ с мясом и сладкое молоко. Стало совсем весело. Надо только запастись дровами. Пришлось полазать по кущам, отдаляясь и отдаляясь от лагеря, а потом и по реке, собирая сушняк, пока не насобирал не меньше, чем понадобилось бы, чтобы выжечь ересь из Джордано Бруно. Пора браться и за готовку. Пересыпал подмякший горох из ведра в кастрюлю, залил доверху водой, чтобы не выкипела вся, и повесил над тихим огнём, пусть преет. А сам занялся ломкой сушняка, а когда закончил, то на всякий случай притаранил и пару сухих упавших деревьев. Можно и передохнуть. Присел на дерево у костра, задумался. Бичёвские нары перетаскивать к себе в палатку не стал – сами перетащат, когда придут, а ему без топора не с руки. Только вот придут ли? Сомнения всё больше начали одолевать Ивана Всеволодовича. Если собирались вернуться в лагерь, то зачем утащили спальники, продукты, посуду? Даже топоры. Скорее всего, мужики решили зазимовать в каком-то найденном ими старом зимовье и побраконьерничать всласть. Но почему оставили одного больного Казанова, своего начальника? Значит, должны вернуться? Почему не сообщили о больном по рации? Казанов со злостью сказал, что они, сволочи, разбили рацию. Что значит разбили? Уронили нечаянно и разбили? Не намеренно же? А если с умыслом? С каким? Хотели утащить всё, кроме Казанова, а того, больного, бросили на самовыживание, надеясь, что их не найдут? То есть, фактически, они драпанули? Почему? Вопросы и вопросы, и на все надо Ивану Всеволодовичу найти точные ответы. Кроме того, он как руководитель не имеет права оставить работяг в тайге, пока они числятся в штате экспедиции. Вот вернутся на базу, уволятся, тогда пусть и валят ко всем чертям в любое чертячье зимовьё. Следовательно, ничего не остаётся, как ждать беглецов, сделать внушительную выволочку, потребовать внятных объяснений и отправить в экспедицию. В крайнем случае, пусть здесь настряпают заявления на увольнение и вернут имущество. Тогда и морды можно будет начистить за брошенного Казанова. Что-то всё же не так в этой истории. Раздолбанная рация, оставленный без всякой помощи больной начальник, ограбленный лагерь, фактически отказ от заработка – всё это детали, очень смахивающие на уголовщину. Вполне возможно, что мерзавцы и не собирались возвращаться в посёлок. Им по какой-то причине надо было исчезнуть, затеряться в тайге, отсидеться и уйти весной туда, где их искать не будут. Если не появятся до вертолёта, придётся полетать и поискать берлогу. Впрочем, это уже забота не Ивана Всеволодовича, а ему стоит подумать о собственной безопасности. У беглецов есть ружьё, и они, конечно, не пожалеют заряда на нечаянного свидетеля – другого выхода у них нет. Пока так размышлял, добираясь до истины, горох упрел, можно было и порадовать затосковавшее брюхо борщом. Сварил на троих, истратив банку тушёнки, подумал, что если нахлебники не придут, то готовое хлёбово останется ему на завтра. Только-только густое сытное варево поспело, распространяя раздражающие кислые ароматы по всему опустевшему лагерю, как полетели первые снежинки, сначала редкие и планирующие, а когда вскипела вода в ведре, повалил, словно выждав, густой снег. Снежинки были пушистыми и тёплыми, приятно было собирать их в подставленные заскорузлые ладони, не начальнические, а рабочие. Он осторожно подул на них, и они слетели, оставив мокрое пятно. Зима здесь, на севере, не то, что в посёлке, всегда ранняя, спешащая с началом, приходит без раскачки и слякоти. Правда, всё же теплилась надежда, что это разведка, к утру разъяснится, и вертолёт будет. Ну, а если вертолётчики не решатся на прилёт, то не беда, ему ждать их не впервой, есть палатка, мешок, огонь, ружьё, леска с крючками и здоровье, так что – дотерпит, разгадает загадку гадёнышей. Стало быстрее, чем обычно, темнеть. Чреву угождал уже почти в полной темноте, но опытная рука не промазала мимо рта, вырезанная деревянная ложка-лопатка попадала куда надо. Насытившись, узник ненастной тайги повеселел, зная твёрдо, что при всяких ненастьях и невзгодах всегда найдётся что-то, пусть и маленькое, но хорошее. Таким сейчас можно считать то, что бичи, нет, не бичи, это слишком почётное для них звание, мерзогады в такую погоду, если не совсем идиоты, не придут, и можно переночевать спокойно, без беспокойных гостей. Но на всякий случай – бережёного бог бережёт – натаскал в палатку побольше валежника, начисто отгородив нары от входа – давайте, идите, пока спотыкаетесь, я возьму вас на мушку. Его бельгийка с вертикальным расположением стволов – один, гладкий, сверху, другой, нарезной, ниже – никогда ещё не делала промаха и будет ночевать рядом, вдвоём они отобьются от кого хочешь – не хочешь. Жаль, что не было света, поневоле нечем заняться, да и делать-то нечего. Никогда ещё не приходилось ему бездельничать вечерами в палатке. Остаётся только думать, пока думы, перебегающие с одной на другую, не смажет сон, похититель времени. Однако, прохладно. Ночевать придётся одетым. Хорошо, что прилетел в телогрейке и в сапогах на шерстяной носок, на голове согревающей шерсти и так порядочно, околеть не должен. Для страховки укрыл спальный мешок половиной тента, вторая осталась под мешком. Темень – непролазная, одинаково, что с закрытыми глазами, что с открытыми. Лучше закрыть. Вера, конечно, балдеет за голубым… а Мария… у них ещё день, светло, тепло…