Вот мы и встретились

- Зина! Вали сюда! – Вошла Зина, жена Николая, корпевшая над шлифами. – Слушай, я тут нечаянно выбросил в окно мобильник… - у Зины от удивления округлились глаза, - …найди и пользуйся. Приеду – отберу. Хорошо? – и, не ожидая согласия, заспешил на выход – он не умел заставлять себя ждать и терпеть не мог ждать других. Почти бегом пересёк двор, рывком вскочил в кабину вездехода «Урал». – Давай, Сашок, трогай с богом, - разрешил шофёру, и они поехали. А следом за ними двинулся ГАЗ-66 – фургон с зимовщиками.

И сразу все лишние мысли отошли в сторону, осталась только одна: что забыл? Не могли не забыть, так не бывает, но что? Он последовательно перебирал в памяти собранное таёжное имущество, перечислял в уме несколько раз и никак не мог вспомнить забытого. Неужели ничего не забыли? Плохая примета. И вдруг вспомнил: эврика! Он, растяпа, забыл новенький двухлитровый да ещё с насосом китайский термос с зелёными драконами по тёмно-красному фону с жёлтыми цветами, сохраняющий кипяток внутри в течение двенадцати часов. И сразу стало легко и свободно: всё начинается как обычно.

В аэропорту на взлётной полосе уже ожидала «Восьмёрка», много лет прослужившая в армии и теперь дорабатывающая рабочий срок на экстремальных таёжных транспортировках грузов для геологов, лесников, таёжных посёлков и на браконьерских охотах и рыбалках оборзевших от жира чинуш из краевого центра. Подкатили прямо к воздушному трудяге, споро и умело разместили груз почти строго по инструкции и так, что он чуть не касался потолка, оставив узкий проход для лётчиков и для восьмерых пассажиров. Вспомнился Гуга с его инновационной идеей вертолётной геосъёмки, для которой, хотелось верить, когда-нибудь и настанет время, а пока – вот так, только транспортировка, пока ноги геологов и дешевле, и эффективнее вертолётной техники. Иван Всеволодович по-хозяйски осмотрел груз и транспортник в целом, подивившись в который раз тому, что узенькие и длиннющие прогнувшиеся лопасти винта способны поднять в воздух громадину и держать её там, ни на что не опираясь. До чего только не додумается гомо сапиенс. Подошли летуны, заглянули внутрь, пилот покачал головой, но ничего не сказал, не заставил, умница, выгружаться. Он хорошо знал, как дорог, как нужен в тайге каждый, казалось бы ненужный, предмет быта, сам стал поневоле таёжником, не раз ночевал в полевых лагерях, да и геологи не забывали подкинуть экипажу то хороший меховой спальник, то новенькую чешскую палатку, то крепчайшие яловые сапоги, а то и несколько бутылок чистейшего медицинского спирта, не говоря уж о тушёнке, икре и рыбе. Лётчики заперли на всякий случай дверь, чтобы никто не вздумал выйти по дурости, прошли в кабину, все замерли, но это не значило ещё, что полетят. Взревел, чихая и набирая обороты, мотор, всё сильнее раскачивая утяжелённую машину, казалось, что вот-вот она и развалится на части, а разогнавшиеся лопасти улетят в синеву словно детская игрушка. Но и это ещё не признак того, что полетят. Наконец, чудо-техника прокатилась сотню метров, с натугой оторвалась от притягивающей согласно закону Ньютона земли и полетела, низко опустив нос и будто принюхиваясь, и только когда под шасси промелькнули верхушки приаэродромных сосёнок, можно стало облегчённо вздохнуть: летим! Все сразу задвигались, устраиваясь поудобнее, из кабины выглянул второй пилот, Иван Всеволодович показал большой палец: всё в порядке, летим!

Лететь часа три. Иван Всеволодович любил полёты на винтокрылых трудягах. Небольшие скорость и высота давали возможность не торопясь, обстоятельно разглядеть все суровые впечатляющие красоты гористой Сихотэ-Алиньской страны. И каждый раз его охватывала необъяснимая, переполняющая душу и разум, гордость за то, что он, пускай и мизерная, но часть этой страны, и часть активная, хотя, к сожалению, и разрушительная. Сейчас всё внизу было покрыто искрящимся белым покрывалом, ярко блестевшим под ослепительными лучами нового солнца, недавно поднявшегося из затихшего океана. На горных вершинах и крутых склонах снежную пелену прорывали, стремясь ввысь, тёмно-серые и буро-серые скалы, а долины прорезали свинцово-тёмные быстрые реки и ручьи, суженные снежно-ледяными заберегами. Леса замерли, неподвижны под снежной нахлобучкой, особенно тяжкой на хвойниках, да и вершины оголённых лиственных деревьев, перегруженные пушистым, казалось бы, невесомым снегом, склонились, образуя дырявый серебристый полог, который прохудится ещё больше, когда солнце наберёт дневную силу. И – ни-ко-го! Таинственная, заснеженная, заповедная земля! Ан нет, вон среди редкого лиственничника на склоне сопки увиделось небольшое стадо тёмно-коричневых оленей, убегающих тяжёлыми прыжками от громко рокочущей громадной стрекозы. Они хорошо знакомы с ней, знают её миролюбивый нрав, но инстинкт самозащиты всё равно гонит в укрытие, в хвойник, где угрозы сквозь густое покрывало не видно. Коля толкнул в плечо, показал рукой вперёд, по ходу лёта, а там, невдалеке от близкой вершины полуобнажённой горы, парит красавец орёл-белохвост. В мощных когтях он цепко держит за хребет молодую кабарожку и планирует к скале, где грузно опустился и, распластав широченные крылья и выгнув шею с наклонённой головой, угрожающе раззявил пасть в сторону железного соперника. Иван Всеволодович невольно улыбнулся, радуясь и за удачливого охотника, и за то, что в их стране водятся такие красавцы-птицы. А внизу, беспрепятственно пересекая снежные засыпи долин, распадков, пологих вершин сопок, реки и ручьи стелилась тёмная тень вертолёта, и хотелось скорее прилететь и заняться своим маленьким и любимым делом. Пока летели, всё думал: что же она хотела увидеть? Может быть и всего вероятнее, его там, в зрительном зале, а вдруг – и подумать страшно и радостно – здесь, в тайге? Уж он бы потаскал её, хвастаясь всем тем, чего она никогда не видела, уж обязательно бы влюбил в этот прекраснейший край, и тогда… И улыбался, не решаясь представить, что тогда. В конце концов успокоился, решив, что наиболее вероятен первый, прозаичный вариант, вздохнул с сожалением и закрыл глаза, предавшись трескучей дрёме. Зимовщики уже давно распластались кто где и кто на чём, собирая силы и не отвлекаясь на заиллюминаторные красоты.

В день прилёта и следующий в поте лица своего и всех остальных занимались обустройством лагеря, остро необходимом для долгой и суровой зимовки, когда морозы ночью достигают -30 градусов, а постоянные ветра и частые снега вносят свою существенную лепту в бытовые невзгоды. Заброшенные ещё в предзимье четверо рабочих соорудили основу лагеря – два бревенчатых зимовья с плоской крышей и маленькими окнами и поставили две утеплённые брезентовые палатки, одна из которых предназначалась для кухни и склада, а вторая для святая святых зимовщиков – бани и сушилки. И прибывшим не мало досталось забот по благоустройству. Добавили надёжный лабаз, защищённый от ветра туалет с помойной ямой и дружно принялись за заготовку дров. Кое-как устроившись в меньшем домишке вместе с Николаем и двумя старшими рабочими, Иван Всеволодович с удовольствием присоединился к дровоколам, с радостью ощущая прилив всяких сил. Пришлось даже раздеться до рубахи. По ранней темноте зажгли настольные российские керосиновые генераторы вместо хвалёных Гугой немецких, подкрутили для яркости фитили, раскочегарили железные печурки, вмиг согревшие уютное тесное жильё, и начальник, приглядываясь к рабочим, с удовлетворением отметил, что среди них нет ни одного с отстранённым постно-унылым лицом – значит, будет рабочий коллектив. И уже обозначились лидеры, слышались безобидные подначки, ядрёный мат, в обоих домиках надрывались из транзисторов далёкие поп-звёзды, нисколько не мешая начинающейся настоящей мужской жизни. Она вдобавок подкрепилась парящей картошечкой, тушёной на чистейшей воде, с обалденной по запаху тушёнкой, да впридачу к ней густейше-чернейшим чайком с добавкой сгущёнки, а на десерт – суперимператорским блюдом – мороженой брусникой с сахаром. Где там московские рестораны с жёваной гадостью, примятой пальцами поваров? Наконец-то мужики наелись по-настоящему и… хоть двери открывай.

Устроив себе гладкую столешницу из куска фанеры и полочки из использованных ящиков, Иван Всеволодович вышел подышать свежим воздухом. Темь была такая, что, казалось, можно потрогать. Окружающий высоченный кедрач приблизился и навалился на лагерь, а темнющее небо нависло так, что мерцающие и прыгающие как на резинках звёзды касались вершин деревьев, и было их так много, что приходилось удивляться, как они все там, в небесной полусфере, помещались. И тишина. Разве такое увидишь и услышишь в какой-то там Москве? Сюда, а не в планетарии надо возить экскурсии, чтобы запендрившийся от гордости люд мог ощутить свою микроскопичность и не лезть в пупы мира. Надышавшись и охладившись, пуп зимовки пошёл к соседям, узнать перед сном, как они там устроились, да и вообще потрепаться – он привык завершать день вольной беседой с бичами на любые интересующие их темы, от зарплаты до освоения космоса. И работяги любили эти беседы, выравниваясь в них с начальством и уважая его за то, что не боится стать одним из них. На сей раз тема была одна: за каким дьяволом они сюда зимой припёрлись, и какого чёрта здесь потеряли? Опытный лектор, которого не смущала любая аудитория, не растерялся и доходчиво объяснил, что летом из-за отсутствия геохимических анализов не успели здесь застолбиться, а поскольку в редких канавах и шурфах заблестело, и пробы оказались с приличным содержанием серебра, свинца, цинка и многого другого, и рудопроявление обязательно должно попасть в геологический отчёт во втором квартале, то и приходится корячиться зимой.

- Ясно, – уразумел один из молодых, Витька Диджей, любитель покрутить регуляторы транзистора, - почти год, как всегда, промудохались зазря, а в конце – аврал, всё как у людей.

- Тебе-то что? – не поддержал государственной озабоченности Гривна, по паспорту – Приходько Семён, оценивающий любые события для себя в грошах. – Будешь получать по-зимнему, плохо, что ли? Да и Севолодович не обидит с нарядами, - пытливо взглянул на всемогущего начальника.

- Севолодович никогда своих в обиду не даст, - присоединился к тонким намёкам на толстую тему и самый авторитетный и опытный канавщик Иван Васильевич, или Ивась. – Так, тёзка? – он давно уже так звал младшего по возрасту Ивана Всеволодовича, но тёзка не оправдал надежд будущих стахановцев и ответил уклончиво:

- Посмотрим, как вкалывать будете. Мне главное – успеть к маю, тогда и делить будем бабки и шишаки. – Он не стал огорчать бичей тем, что дорогие зимние работы выгодны не только им, но ещё в большей мере начальникам-паразитам.

- Не беспокойся, - заверил Тарута, Лёня Тарутин, - выкопаем мы тебе твоё месторождение, ты только правильно наряды составляй, - подводил обе неравные стороны к разумному компромиссу. – За нами не пропадёт.

И он был прав, потому что на зимовке собрались все опытные таёжники и горняки, проведшие не одну зимовку, им не надо было объяснять, что и как делать, а главное – обеспечить тёплым жильём, сытной жратвой и выгодной работой. Иван Всеволодович подробно разъяснил, что они ищут и что должны вскрыть, как выглядят контакты пород, трещины, дайки и, главное, оруденелые зонки и жилы. Для порядка повторил всем знакомые и постоянно нарушаемые правила техники безопасности при проведении канавных работ на пожог и правила зимовки, а в заключение добавил:

- Кому первому подфартит с рудой, тому выкачу пару бутылей.

- Ого! – обрадовался Диджей. – Тогда я пошёл.

- Ку-у-да? – не понял тугодум Тарута.

- Как куда? Копать, - серьёзно ответил претендент на приз, и все засмеялись, радуясь дружеской атмосфере.

Вернувшись в свой угол, Иван Всеволодович аккуратно разложил по полочкам чистые полевые журналы, пикетажные книжки и справочники по петрографии и минералогии, подвесил рулон с ватманом, миллиметровкой и калькой, подточил всякие карандаши и полюбовался новенькими фломастерами и шариковыми ручками в удобной прорезиненной оболочке. Надёжно закрепил в углу в изголовьи ящик со стареньким микроскопом. Всё! По времени, однако, спать было рано, а по усталости от хлопотного дня – в самый раз. Коля уже не терял даром времени, и оба старших кемарили, дружно выводя носами и ртами неизвестную мелодию тяжёлого рока-рыка. Поколебавшись, Иван Всеволодович достал лист писчей бумаги, ненадолго задумался.

«Здравствуйте, дорогая Мария Сергеевна!

Опять я беспокою вас своим посланием. В моём телефоне в самый неподходящий момент сел аккумулятор, и я так и не услышал, что бы вы хотели увидеть. А любопытство гложет! Вдруг – меня? И вдруг здесь, а не там? Может такое быть? И ещё: в том письме, что вы не получили, я не только попрощался, но и осмелился признаться в своих чувствах, но вы не только не обрадовались, но даже не намекнули в разговоре, чтобы я валил на все четыре стороны с попутным западным ветром. И как мне вас понимать? Может быть, я вас напугал тем, что сказав А, скажу Б? Не пугайтесь: признание в любви совсем не означает, что последует предложение выйти замуж. Мы, к великому сожалению, отданы разным делам, и наши пути не могут пересечься, но это не значит, что нельзя встретиться хотя бы на краткое время на ответвлениях пути в отпусках, командировках, гастролях или по обоюдному желанию и на любой территории, хоть на вашей, хоть на моей, хоть на нейтральной. Когда я был на море, мне так хотелось, чтобы вы были рядом! Встретиться, объясниться и… расстаться. И этого достаточно. Не знаю, как вам, а мне приятно сознавать, что есть где-то, пусть и далеко, женщина, которую, будем говорить откровенно, я люблю, и которой, признайтесь и вы себе, я не безразличен, иначе бы не позвонили. Может быть вас беспокоит, что при встрече я могу повести себя настырно, по-хамски и попытаюсь взять вас нахрапом? Напрасно! Обещаю, что не сделаю ни одного лишнего движения, если не почувствую, что встречу ответное. Я ещё не настолько оварварился, чтобы причинить боль той, которую люблю. Как это ни прискорбно, но я понимаю, что вам нужен муж из вашей среды. Хорошо бы из числа значимых актёров или режиссёров, а ещё лучше – из главных режиссёров, чтобы ставил для вас спектакли, а вы бы в них блистали. Ну, а мне, видно, не суждено иметь семью. Очевидно, создатель в хлопотах не удосужился подобрать для меня ребро. Что ж, пусть будет для меня семьёй тайга и геология. Один мужик как-то говорил мне, что если не женюсь в ближайшие два-три года, то останусь бобылём до конца дней своих. Осталось потерпеть немного. А может, вы боитесь потерять свободу? Если так, то страхи ваши напрасны. Ну какая она у вас в большом переполненном городе и в театре, где каждый ваш шаг контролирует, подправляя, директор и режиссёр, а оценивает зритель? Свобода ваша – эфемерна! Она – здесь! Не бойтесь потерять свою дегенеративную, разделить её с любимым человеком, любите кого-нибудь для полноты чувств, для более яркого выражения себя на сцене, и даже если избранником буду не я, пусть, главное, чтобы вы были счастливы. С тем и остаюсь

надоедливый Иван сын Всеволодов».

Почти половина следующего дня ушло на расстановку канавщиков и заготовку дров. Иван Всеволодович хотел было расставить по паре, но опытные горняки заартачились, не желая вкалывать на дядю. Тем лучше: будет азарт, и соревнование, и желание заполучить приз и не оказаться слабаком. Все были одеты в ватные костюмы времён социалистических строек и современные солдатские ботинки больших размеров, чтобы можно было втиснуть сменные портянки, и все были вооружены железными листами, тычковыми и совковыми лопатами, ломами, кайлами и топорами – целым рыцарским арсеналом. Когда задымились первые костры, отогревая верховую мерзлоту, Иван Всеволодович с Колей занялись рекогносцировочной привязкой будущих выработок к геофизической магистрали с помощью мерной ленты и буссоли. Точную привязку потом сделают топографы. Первые выработки образовали две магистральные строчки, пересекая головки геохимических ореолов с тем, чтобы сразу подцепить оруденелые трещины и уж потом, если окажутся достаточно богатыми, тянуть точечными выработками по простиранию. Закончив привязку и нанеся выработки на рабочую геологическую карту, Иван Всеволодович поднялся на плоскую вершину сопки, на северо-западном склоне которой копошились горняки, чтобы обозреть поле битвы за рудопроявление и оценить будущий фронт наступления в целом.

В прошлые годы он составлял геологические отчёты сам, а в этом, в связи с необдуманным отпуском, впервые переложил это ответственное и утомительное занятие на ведущего своего геолога – Антонину Александровну Алёшину. Она и раньше была у него в соавторах, обрабатывая и подготавливая весь фактический материал и излагая общие текстовые главы, но первым автором стала впервые, и Иван Всеволодович очень беспокоился, как она справится с основным документом, подводящим итоги деятельности партии на отработанной поисково-съёмочной площади.

Тоня, одногодка Ивана, была опытным и квалифицированным петрографом и минералогом, кропотливым и работящим обработчиком, про которых говорят, что берут они не умом, а задницей, неплохо разбиралась в геологии региона, но звёзд с неба не хватала, за горизонт не заглядывала и часто, цепляясь за отдельные факты, брела по материалам наощупь с подсказками, отдавая инициативу начальнику, обладающему и фантазией, и кругозором, и умением объединить фактуру в единое целое, в общем, они были удачной парой, ведущий и ведомая, но как будет теперь, когда поменялись местами? За десять лет, что работали вместе, они прекрасно понимали друг друга, знали возможности напарника и, хотя и спорили порой, но ведущий чаще всего оказывался прав, и она привыкла в конце концов подчиняться и следовать за широкой спиной, не высовываясь со своим мнением на сторону. А он не то, чтобы уважал ведомую, но, привыкнув к повиновению, больше, пожалуй, жалел, а жалость, как известно, не пара уважению. Жалел и за приземлённость, за слабость характера, и за неудачную личную жизнь. Несмотря на неказистую внешность – белёсые брови, сближенные малоформатные глаза, тонкий хрящеватый нос, тонкогубый рот, худощавость, - усугублённую неизносимыми двумя свитерами, один бледно-зелёного, другой светло-оранжевого цветов, она как-то умудрилась дважды выскочить замуж, правда, оба раза неудачно. Первый муж, тоже геолог, перебравшийся к ним из другой партии – Иван Всеволодович не любил летунов, - оказался горьким пьяницей и через два года по пьяни оступился на рыбалке в осеннюю холодную речную яму, был по пьяной слабости вынесен сильным течением под залом, откуда, напившись, наконец, вдоволь, не смог выбраться. Тоня не переживала на людях, сдерживаясь, только сделалась ещё суше и угловатее, появились старческие морщинки в уголках губ и глаз, да последние живые искорки в них потухли. Тем необычнее и неожиданнее было её второе замужество за мастера-буровика, но и оно продлилось всё те же два роковых года, и новый муж сбежал с молоденькой смазливой дипломницей в далёкое северное Хабаровское управление. От пьяницы остался вялый памятью шпингалет, частот приходивший в контору, где садился за свободный стол и портил бумагу и фломастеры, бесконечно рисуя изломанные фигуры каких-то четвероногих, не похожих ни на собак, ни на кошек, ни на лошадей, и людей, виду которых позавидовал бы любой Пикассо. «Вырастет модернистом», - как-то определил Иван Всеволодович, и все стали звать парня так, вкладывая во взрослую кличку и пренебрежение, и жалость, и сочувствие к сиротству. В летние сезоны, до школы, мать постоянно брала огольца в поле, а он и там всё рисовал свои фантазии, совершенно не похожие на детские рисунки. Уходя в маршруты, мать оставляла сына в лагере одного, и чем он занимался целый день, никто не знал. Во всяком случае хлопот с ним у Тони не было, и вообще пара была тише воды, ниже травы.

Как ни странно, но, проводя вместе достаточно много времени, особенно в периоды составления отчёта, когда приходилось задерживаться в камералке на долгие вечера, у начальника с подчинённой ни разу не возникло ничего похожего на естественный в таких случаях флирт, а то и что-нибудь посерьёзнее - только работа, только деловые отношения, и даже побочных разговоров о внутрипартийной жизни почти не было, до того разной энергетикой они обладали с абсолютно не синхронными частотными ритмами душ. И в тот раз было всё так же, по-деловому. Только, пожалуй, Иван Всеволодович был более нетерпелив и категоричен, а она – более послушна и даже улыбчива. Сейчас, на сопке, он вдруг вспомнил, что на ней почему-то был не свитер, а белая кофточка и вроде бы плиссированная юбка забытого им цвета. Зачем? Они в деталях обсудили геологию площади, которая оказалась не очень сложной и понятной обоим, тезисно набросали скелет текста, составили упрощённую схему геологической карты и разрезов – и никаких конфликтных стычек. Иван Всеволодович даже пожалел, что уезжает от такого благодатного материала, сулящего быстрое прохождение отчёта по всем инстанциям с досрочной отличной защитой. Но вот на поисково-прогнозной карте они споткнулись, вернее, тормознул шеф, его насторожил северо-западный уголок площади, где он сам закартировал южную оконечность субвулкана сложной конфигурации, свидетельствующей о глубоком срезе площади. Северная и большая часть структуры уходила на соседний северный лист, а юго-западная утыкалась в соседний западный лист, где съёмку проводил новичок экспедиции Казанов Вячеслав Львович, пришедший к ним из Южной экспедиции опытный специалист-съёмщик, за плечами и ногами которого не одна заснятая сотня квадратных километров и не один толковый отчёт. Здесь же, в южной части вулканической структуры обнажилась более ранняя малая интрузия гранодиоритов-диоритов, окружённая широким ореолом контактово и гидротермально изменённых пород, что давало возможность судить о вскрытии только купольной части интрузива. И здесь же, в южном обрамлении интрузива выявлены с запозданием геохимические ореолы серебра, свинца, цинка, висмута, молибдена и других металлов, а в маршрутах Иван Всеволодович нашёл прокварцованные рудоносные образцы туфов, а в двух шурфах вскрыли две трещинно-прожилковые зоны, правда, маломощные, но с богатым содержанием металлов. В общем, наклёвывалось не ахти какое, но рудопроявление, которое можно было, не кривя душой, рекомендовать для дальнейшей более скрупулёзной оценки горными работами, не задерживаясь на нём при издании геологической карты. Более-менее похожие были и на других участках заснятой площади в мощной зоне северо-западного разлома, но этот почему-то Ивана Всеволодовича насторожил. Тот, кто долго и серьёзно занимается геологией, знает, что у увлечённого геолога, обладающего хорошей зрительной памятью и умением мыслить образами, есть, кроме умения соединять факты, ещё и собачий нюх на рудоносность. Он срабатывает там, где скептику ничего не светит, его не объяснить простыми словами, но он давит на черепушку с такой эмоциональной силой, что противиться невозможно. Именно на таком участке и в таком состоянии Иван Всеволодович и сделал стойку. С трудом удалось уговорить главного геолога экспедиции Романова передвинуть сдачу отчёта на второй квартал и получить от него разрешение на зимние канавы. Надо, однако, признаться, что кроме нюха сработало ещё и непреодолимое желание не отдавать унюханное другим, а получить добычу самому. Он очень верил, что не обманывается в удаче.

И не зря! На четвёртый вечер со дня начала работ Саня Травилов приволок по темноте два интенсивно прокварцованных куска сильно изменённой породы с прожилками и гнёздами жёлтых сульфидов и полиметаллов. Позже Иван Всеволодович под мощной лупой увидел блёстки и вкрапленники аргентита. Это уже было кое-что и так сразу! Фортуна явно благоволила зимовщикам.

- Везёт же тихоням! – с завистью и досадой произнёс Диджей, подойдя посмотреть на первую добытую руду.

- Мощность измерил? – нетерпеливо спросил начальник. – Хорошо зачистил? В зоне взял или так, поверху, лежали?

Сашка, волнуясь, вытер заскорузлые грязные руки о телогрейку, шмыгнул уже подтекающим носом.

- Не знаю. Я только колупнул кайлой, они и вывалились. Подобрал и – сюда.

- Тетеря! – обрадовался Диджей. – Самого главного не сделал. Не в счёт, так? – обратил умоляющий взор на Ивана Всеволодовича, намекая на приз. Подошли и другие поучаствовать в интересной теме.

- Не так, - огорчил завистника распорядитель призового фонда. – Всё как уговорились: нашёл первым – получи три бутыля.

- Как три? – ещё больше возмутился Витёк. – Ты ж обещал две! – Ему стало жалко не доставшейся ему третьей.

Иван Всеволодович счастливо улыбнулся.

- А так – ты плохо врубился, - и объяснил: - Я сказал: первому – три, второму и третьему – по две, а четвёртому, пятому и шестому – по одной. Все слышали? – Не нашлось ни одного, кто слышал бы другое.

- Это ж что тогда, - быстро сообразил Диджей, - значит, могу, если буду вторым и, скажем, пятым, тоже три отхватить?

Соблазнитель-психолог согласно гоготнул.

- Можешь. Считаешь, как после университета. – И все сокурсники одобрительно засмеялись, обрадовавшись не утраченным стимулам.

- Слушай, Севолодович, - задумчиво вертя руду в руках обратился к всезнающему начальнику Тарута, - а что, если и впрямь найдём месторождение? Что здесь тогда будет?

Ответить не дал Гривна. Сладко втянув выпущенную от предвкушения больших доходов слюну, он авторитетно сообщил:

- Чё, чё! – со вздохом положил не реализованный доходец на стол. – Ясно чё – город построят.

- Че-го-о… - недоверчиво протянул Диджей. – Трепись трепало да не затрёпывайся.

- Заткни хлебало, студент, - спокойно обрезал Тарутин. Витёк и вправду осилил один год посудо-хозяйственного института, после чего был изгнан за неуспеваемость. – Будет месторождение, будет и город. Проспекты понастроят, асфальт проложат, высотки понаставят в двадцать этажей, по всем улицам сплошняком зеркальные витрины ресторанов и супермаркетов – гуляй - не хочу, а в них водяру будут продавать круглосуточно, и ночью…

- Причём, по сниженным ценам, - не утерпел встроиться в строительство будущего города и заводной Витёк.

- Во, во, - влез и со своим кирпичом даже умудрённый пресной жизнью Иван Васильев, - а на главной площади поставят памятник из… как его… ага – пирита. Чего зазря в отвалы сваливать! Жёлтый, блестящий, статуя будет как из золота. Подножник сварганят из сверкающего кварца, и золотая надпись: «Нашему благодетелю, мэру Александру Травилову, благодарные жители».

- Ещё бы не благодетелю! – опять встрял Диджей. – Он ведь, тихоня-то, мэром бизнес свой здесь организует, и какой, а? – Никто не знал. – Водку будет из кавказского спирта делать под названием «Травиловка» и подешевле сбывать согласно собственного постановления, а почётным горожанам, первооткрывателям значит, чтобы не блажили густо, отдавать бесплатно за «голос» на выборах, и сколь хошь возьми, хоть залейся. Наш будет мэр, точно, Саня?

- Так я что, я не против, ответил будущий глава будущего города, сладостно улыбаясь и подмигивая избирателям, - и себе – тоже, - уточнил на всякий случай бесплатную раздачу водки.

- Семёна выберем в главные депутаты, - продолжил капитальное строительство Тарута. – Он у нас мужик ухватистый, таких там и надо.

- Не прогадаете, хлопцы! – Всенародный избранник горделиво выпятил грудь. – Перво-наперво смастрячу коттеджик на три этажа, прислюню к нему землицы с гектар, обнесу трёхметровым кирпичным забором с колючей проволокой, заведу волкодавов – приходи, кому не надо, всегда рад. Джипик, конечно…

- Бабу – модель, - подсказал Диджей.

- Не-е, - отказался хозяйственный депутат, - свою с Украйны привезу, гарную в теле, справную в руках, швыдкую в голове, а ещё… - но скромные депутатские запросы прервал шеф.

- Назовём же город как и все знаменитые города с приставкой «святой», и будет он зваться Саньк-Травибургом.

Нечеловеческое ржание с захлёбыванием слезами и соплями было всеобщим ликующим согласием. На том градопроектирование и закончили.

К Новому году лимит поощрительного фонда был исчерпан, а будущее градообразующее месторождение обогатилось на дюжину солидных пересечений с богатой комплексной минерализацией, почти на три десятка минерализованных трещин и на десяток минерализованных даек диоритов. Создавалось такое впечатление, что куда ни ткни канаву, всюду вскроется оруденелая трещина, и общая ширина рудоносной трещинно-жильной зоны уже достигала 300 метров. Осталось только проследить её по простиранию, определить протяжённость и получить общую площадь оруденения. Горняки уже работали на прослежке вниз по склону сопки, но работы замедлились из-за всё увеличивающейся мощности перекрывающих рыхлых отложений, вызывая нешуточные страдания у главного первооткрывателя. Общее простирание рудоносной зоны было северо-западным, она контролировалась и вмещалась мощным разломом, ныряла под аллювий незамерзающего ручья, и очень хотелось, чтобы вынырнула на другом берегу, но там была территория соседнего листа, на которой работал Казанов, и на его съёмке ничего рудопримечательного не было. Не было и приличных геохимических ореолов. Неужели зона отсекается поперечным разломом, проходящим вдоль ручья в направлении на интрузив и вдоль субвулкана? Тревожная эта мысль всё чаще подтачивала уверенность Ивана Всеволодовича в успехе затеянного им поиска. Неужели нюх ему изменил, и они копаются на мелкомасштабном рудопроявлении? Очень хотелось самому хорошенько промаршрутить чужую площадь и убедиться, что там на самом деле нет никакой зацепки. Зимой это невозможно. Горько было от бессилия до боли в сердце. Стоп! Зачем маршрутить, когда можно под сурдинку выкопать пару-тройку канав? Выкопать партизаном. Почему бы и нет? Что мешает? Чужая территория? Какая же она чужая? Своя, российская, а он не захватчик, а разведчик, и сделает это сам, задарма, во благо трудящихся всей России. Иван Всеволодович даже рассмеялся вслух, найдя простейшее решение неразрешимой тупиковой задачи. «Вот так, дорогуша Марья Сергеевна! Думать надо, выход всегда есть. Думать и делать своё маленькое дело, и судьба обязательно смилостивится». Загоревшись чем-либо, он уже не мог остановиться, не сделав того, что втемяшилось, но сдерживался, решив хорошенько обдумать пиратский рейд и уж тогда приступить к реализации втихомолку.

Прилетел вертокрыл. Привёз новогодние подарки. Больше всего зимовщики обрадовались свежему хлебу и, пока разгружали, успели изрядно пощипать румяные буханки. Пришлось начальнику, чтобы не остались одни ободранные мякиши, завязать мешки и упрятать деликатес от пацанов в своей резиденции. Обрадовались и картошке, и луку с чесноком, и капусте, и кусманищу сала. А ещё прилетел накрепко забитый деревянный ящик с крупной надписью поверху: «Ильину».

- Севолодович, - Диджей с трудом поднял личный подарок начальнику, обнюхал, потряс, - что-то там булькает, не пролилось ли ненароком, откроем? – заулыбался догадливо.

- Ты осторожнее с ним, - предупредил хозяин, - там кислота, не урони, разобьёшь – враз отравишься.

- А-а, - разочарованно протянул Витёк и унёс ящик, держа на вытянутых руках, в домишко Ивана Всеволодовича. – Сам не траванись.

С вертолётом на большую землю отправили накопившиеся пробы, лётчикам отдали выловленных накануне Тарутой ленков и ведро собранной впопыхах и не очищенной от листьев брусники, а руководитель работ передал для Романова пару сложенных пополам листков с сухим отчётом о проделанной работе, не упомянув ни о возникших трудностях, ни о сомнениях, ни, тем более, о намерении внедриться без разрешения в чужую епархию. Уже когда «птица» была в воздухе, вспомнил, что не отдал письмо. «А, да ладно, скажу, что замотался, как она», - оправдал себя, - «не до того было. Перетерпится».

30-го затеяли предновогоднюю баню и постирушки. На банной печке помещались всего два ведра, поэтому воду грели и в жилье, а отмывались и отстирывались поочерёдно с самого раннего утра, пропустив первыми, как и полагается в демократическом обществе, начальство. Потом они с Колей блаженно томились в одних трусах поверх спальников, предварительно надувшись горячим чаем с брусникой. В печурке жарко полыхали, потрескивая, берёзовые поленья, на протянутых верёвках сушились бельё и вкладыши к спальникам, было тепло и влажно, а за стенами разгулялась нешуточная метель со снегом, и было приятно, что не надо лезть в сырые промёрзшие канавы. Коля изредка покхекивал.

- Оденься, - посоветовал старший, - застудишься после бани, не рискуй.

В последние дни на хиловатого помощника напала простудная хворь – он чихал, сморкался и кашлял, но упорно отказывался от лежачего перерыва, стыдясь за недомогание и пересиливая его брусничным чаем, хвойным настоем и размягчёнными сухарями с чесноком, да ещё всякими таблетками, в которые никто из таёжников не верил. Ивану Всеволодовичу нравился упорный волевой парень, но беспокоило, что тот может занемочь по-настоящему, и придётся вызывать сан-вертолёт, а это дорого и не всегда возможно из-за зимней неблагоприятной для лёта погоды, да и оставаться одному не хотелось – тогда начисто рушилась вся его задумка о канавах на том берегу. Подумав, он всё-таки предложил болящему улететь с вертолётом, прилетевшим с продуктами, но Николай категорически отказался и даже ушёл в избушку, чтобы его не видели и не уговаривали. Теперь вот на старшего свалилась ещё одна напасть – вылечить или хотя бы не уморить помощника. В бане он хорошенько отстегал его берёзовым веником, и парень вроде бы повеселел. Дай боже, чтобы молодость одолела временную немощь.

Рябцов - такую фамилию имел Николай, по прозванию Рябчик - приехал к ним давно после окончания техникума и уже здесь за восемь лет осилил заочный институт. В работе от этого для него ничего фактически не изменилось – всё те же летние маршруты, всё те же зимние канавы, редкие недели в камералке и постепенное одичание и обичевание. Как-то незаметно они поладили с Зинкой, и вдруг у них родилась дочь. Зина прочно засела в камералке, а Николай стал худеть, экономя на полевых харчах. Чувствовалось, что в молодой семье не всё ладно, а у Ивана Всеволодовича всё не было времени и настроения поспрошать детально, да вроде и неудобно лезть незваным без надобности в чужую жизнь. Сейчас, после бани, они оба размякли и готовы были к доверительному разговору.

- Ну, как ты? – начал старший.

- Ничего, - младший повернул к нему лицо, употевшее от горячего чая. – Оклемаюсь. Вы всех вирусов из меня выколотили.

Иван Всеволодович повернулся на бок.

- Завтра и послезавтра лодырничаем, придёшь в норму. – Замолчали, нащупывая нить беседы.

- Отмантулю здесь зиму и уволюсь, - рубанул наотмашь, без подготовки, молодой.

Иван Всеволодович ждал чего-то подобного, но не сейчас и не здесь. Он ещё осенью заметил, что парень стал чересчур вялым и замордованным, зацикленным на какой-то тайной мысли, и даже не хотел брать его на зимовку, но тот сам напросился.

- Что, устал?

Николай лёг на спину, чтобы легче было объясниться, не глядя в глаза шефу.

- Зинаида заела.

- Что же её не устраивает? – удивился Иван Всеволодович, вспомнив, что та не очень-то напрягалась на работе, и приходилось не раз делать ей замечания за болтовню и небрежные минералогические определения. Николай чихнул. – оденься! – Младший послушался и влез, не поднимаясь, в шерстяной спортивный костюм. – Что хочет-то твоя Пенелопа? – разозлился начальник, предполагая, что основой семейного конфликта является низкий, по мнению супруги, оклад мужа. Но он ошибся, причина оказалась намного обширнее и серьёзнее.

- Говорит, я выходила замуж не для того, чтобы сидеть по вечерам одной и летом, и зимой, думала, канючит, будет муж, будем вместе по хозяйству, в кино ходить, в гости, гулять, а вместо мужа получила приходящего раз в месяц любовника, да и тот вместо того, чтобы заниматься любовью, спит без просыпа. Дочь, мол, отца не узнаёт – это она врёт, ещё как узнаёт, мы с ней – не разлей вода! Хоть бы, зудит, зарплата была стоящая, а то ни самой одеться, ни дочь не одеть, ни в Египет в отпуск не смотаться, на два дома живём. И вообще, говорит, надо бежать из этой берлоги в город, туда, где по-людски живут. Житья от её попрёков-щипков не стало, домой из тайги возвращаться не хочется. Дура, обзывает себя, была, когда за тебя замуж выходила. На пределе у нас, дальше так жить невтерпёж.

«Мария Сергеевна не дура», - подумал в сердечной горячке исповедник, - «она за геолога-бродягу не выйдет. Чем её, интеллектуалку, здесь развлекать? На охоту, идиот, вздумал утащить! Там она тебя и пристрелит с отчаянья. На рыбалку? Утопит в речной канаве от безысходности. По тайге намерился потаскать? Может, и согласится разок, да и то, если на лошадях, без комаров. Будет она тебе томиться, ждать по редким вечерам, держи карман шире! В худой самодеятельности предложить корпеть? Одно расстройство для профессионала. Хотела, вот, приехать посмотреть на тебя здесь – приедет, посмотрит и ужаснётся! Права Зинаида – женщине нужен город.

- Куда пойдёшь работать?

Николай перевернулся на бок, коротко и облегчённо вздохнул, поняв, что неприятная часть разговора закончилась и закончилась удачно, взглянул виноватыми глазами на уважаемого руководителя.

- Всё равно, лишь бы не было скандалов. – Помолчал и высказался более определённо: - Думаю попытать себя в руднике или на стройках. – Ещё помолчал и добавил чуть слышно: - Там и платят хорошо, не то, что у нас.

«С этого бы и начинал!» - зло подумал Иван Всеволодович.

- Вали, удерживать не буду, – и громче, и злее, чем надо: - Вместе с Зинаидой! - Встал, оделся и вышел наружу, охлаждаясь от обиды.

Падал густой крупный снег, изредка срываемый порывами ветра в снежную круговерть. Из густо дымящей бани доносились довольные задорные голоса и незлобивая матерщина. Всё вокруг было белым-бело, и деревья стояли побелённые снегом – красота неимоверная, такой не увидишь даже в компьютерном обмане диснеевских мультфильмов. Подняв лицо вверх, подставил его, уже заросшее баками и бородой, пушистым снежинкам, глубоко и удовлетворённо вздохнул и взялся за колун. Жизнь продолжается, господа геологи!

С размаху саданул по виноватой толстенной чурке, развалив её надвое. Нет лучшего лекарства от хандры, чем рубка дров. Если вдруг приживётся в Москве, то придётся заказывать на зиму машину чурок, и будет он колоть их в тесном московском дворике, заставленном иномарками и огороженном высотками, удивляя торчащих в окнах пенсионеров. Иван Всеволодович улыбнулся, представив себе эту нереальную сцену. А Марии Сергеевне достанется роль сбытчика плодов от стресса. Николая, конечно, жаль, но Иван Всеволодович не терпел предателей любимого дела даже на нюх и расставался с ними без сожаления. Зинаида, конечно, вымотает из него ослабшие от постоянных уступок нервишки, оторвёт от дела, которое ему по силам и по нраву, и окажется парень в воздухе, потеряет ориентиры и связь с геракловой землёй, превратится в тряпку, полощущуюся на бытовом ветру во все стороны, а заносчивая баба вытрет о неудачника ноги и выставит за дверь. Тогда-то он и вернётся в геологию, на путь свой, но уже не геологом, а бичом, прячущимся от жизни. И предостеречь его от такого финала нельзя – не поверит, каждый должен сам преодолевать судьбоносные испытания, только собственный опыт ценится в нашей жизни. Стало жарко. Дровосек сбросил ватник, шапку и с ещё большим остервенением принялся за физиотерапию. Нет и нет, нельзя двоим, безмерно увлечённым разными делами, объединяться – дороги их будут расходиться всё больше и больше, и в конце концов, находясь рядом, они потеряют друг друга из вида и разбегутся. Так что – прощайте, Мария Сергеевна, прощайте и не томите раненую душу. Из баньки выскочили трое голышей с загорелыми по локоть руками и шеями и девственно белыми телами, не знающими лучей солнца, выбежали и – в сугроб. Закопошились там с отчаянными и восторженными матерными воплями, обсыпая друг друга снегом, а обварившись снегом до красноты, разом вскочили и опрометью убежали в жар. Иван Всеволодович, расслабляясь, невольно расхохотался: как мало надо обычному человеку, не развращённому расцивилизованным интеллектом. Проще надо жить! Не журись, старшой, ещё не вечер!

Праздничное утро решением начальника зимовки под давлением общественности было отдано восстанавливающему сну. Лежали, закутавшись с головой в спальные мешки и дыша собственным тёплым смрадом. Один лишь бугор, вымахав сдуру почти на два метра, вынужден был прятать обросшую голову в ватник. Однако, ему не спалось. Почему-то было тепло. Он приоткрыл один глаз и увидел, что полевой русский обогреватель вовсю старается, а перед ним сидит на пустом ящике и курит Иван Васильевич.

- Чего не спишь?

Ивась как-то безразлично посмотрел на неподвижного шефа, не решающегося так сразу расстаться со сном, втянул и выдохнул никотиновую струю, почесал обросший жёсткой щетиной подбородок.

- Да, вот, понимаешь, сижу, вспоминаю, когда и где я встречал Новый год по-человечески, чтобы с ёлкой, подарками и хорошими друзьями, и не вспомню. Всё какая-то муть в башке: водка, бабы, алкаши, ругань, драки. Очухаешься, выйдешь на улицу, спросишь у прохожих какое число, оказывается уже третье или четвёртое. – Он опять затянулся самокруткой, да так, что засверкал и зашипел раскалившийся кончик, выдохнул, закашлявшись. – Память напрочь отшибло, уже и не помню, была ли у нас в детстве ёлка. Вряд ли. Не было в нашем почерневшем от копоти горняцком посёлке такой интеллигентской манеры – ставить и наряжать ёлку. Нажраться водки – это да, это свято, а ёлка и подарки – извините, пусть интеллигентики балуют. – Он вдруг хорошо улыбнулся, даже как-то стеснительно и виновато. – Вот и думаю: давайте-ка мы сегодня здесь, в лесу, поставим у себя ёлочку и как-нибудь нарядим, а? Как ты думаешь?

Иван Всеволодович смял телогрейку под голову, высвободил лицо, расстегнул спальник, вытащил из него руки.

- Это ты здорово придумал. Обязательно поставим, обязательно нарядим и обязательно отпразднуем. – Он и сам без подсказки хотел это сделать, но на душе стало много теплее, когда такое предложил закоренелый проспиртованный бич. – Тебе и поручаю, идёт?

- Ладно, - охотно согласился инициатор.

- Там поставим, у тех? – предложил Иван Всеволодович.

- И там, и здесь, - подправил дед Мороз.

После обеда наладились всем гамузом лепить праздничные вареники с мятой картошкой, да с томлёным, чуть поджаренным лучком, да на сливочном маслице, да со шкварками – объедение! Витёк попробовал совать ложку с начинкой через раз в рот, но, получив другой ложкой пару щелбанов по лбу, отлынил от муторного дела будто в обиде и сосредоточился на подсчёте и складировании готовой продукции на фанеру да ещё поддерживал огонь в тоже повеселевшей от коллективных хлопот печурке.

- Смотри, паря, пожара не наделай, - предостерёг его показное рвение главный вареникодел и вообще кухмастер в их колхозе Гривна.

- Я-я? – возмутился Диджей. – Да я, знай наших, не один пожар потушил! Людей сколько спас!

- Давай, давай, трепись, сорока, - подначил Тарута, - всё польза для общего процесса.

- Обижаешь, дядя, - спасатель прикрутил орущего гнусавым голосом Киркорова, любимца пятнадцатилетних недорослей. – В позапрошлом, тож под Новый год, случилось как-то дефилировать…

- Дефигилировать, - подправил «дядя».

- …мимо одного пятиэтажного небоскрёба. Гляжу, народ из подъезда сыплет, что тараканы, а из окна на самом пятом дым чёрный валит, погуще, чем из нашего генератора. Кругом орут: «Пожар! Пожар!», а чего блажить-то? И так ясно, что пожар – действовать надо.

- Точно! – согласился Семён. – Под шумок-дымок можно и грабануть пару квартирок.

Но Диджей не соблазнился лёгкой наживой.

- Смотрю, близко к тому окну водосточная труба подходит, взглянул и вмиг скумекал.

- Направить её в то окно, - догадался и Тарута, - и дождаться дождичка до четверга.

Витьку подсказки, однако, ни к чему.

- Сымаю, - продолжает, - штаны, чтобы сцепление лучше было…

- …на улице -20, - не унимался Лёня.

- …стаскиваю новенькие разноцветные штиблеты, - хорошо, что когти давно не стриг, – новенькие итальянские носочки, складываю всё аккуратной кучкой, подзываю пацана, чтобы стерёг от мародёрства, а сам, поплевав на ладони…

- Не забудь и на ноги, - напомнил Николай.

- …вцепляюсь в железяку и мощными махами пошёл наверх, только труба поскрипывает. Снизу кто-то из сбежавшейся со всего квартала кодлы советует – у нас всегда советников хватает: «Надо было», блеет, «застраховаться на всю жизнь!».

- И самому страховку получить, - посоветовал Ивась.

Витёк проигнорировал и этот мудрый совет.

- Ничё, - ору, - если чё, то не погребайте на Красной площади, отдайте останки…

- Во, - прервал насмешливый хохол, - из тебя от страха уже и остатки посыпались, хорошо, что без штанов.

Диджей посмотрел на него презрительно-убийственно.

- …отдайте в Медакадемию, а плату пусть перечислят в банк на счёт Приходько Семёна, пусть заткнётся.

- Добрый хлопец, - похвалил жертвователя Гривна.

- Да, так вот, дополз я мощными рывками до уровня чадящего окна, а достать до него не могу – далековато.

- Спускайся, Витёк, - посоветовал сердобольный Тарута, но спасатель не послушался.

- Тогда я покачался из стороны в сторону и рывком – раз! – в сторону окна. Оторвавшееся колено трубы отпустил, а сам зацепился цепко за решётку балкона…

- Ты ж говорил – окно? – некстати напомнил Ивась. – Или построили, пока ты рывками полз?

Мелкие неточности не могли сбить Витька с панталыку.

- …рывком перемахнул через неё, мускулистой ногой – в дверь, она распахнулась с треском…

- Чё, не заперта, чё ли, была? – съехидничал Лёня.

- …а оттуда – дымища и огонь аж с рёвом. Я – на пол и по-пластунски, зажав ноздри…

- А чем грёб-то? – опять пристал Тарута.

- …рывком вполз в комнату, осмотрелся – никого. Тогда – в спальню, а там на кровати лежит полураздетая баба, то есть, девушка…

- Ты чё, проверял, чё ли, гинеколог? – сладко зачёкал Семён.

- …неописанной красоты. Сую ей руку под титьку…

- А больше никуда не суёшь? – поинтересовался любознательный Гривна.

- …сердце колотится, но медленно. Набираю в свои лёгкие как в мехи побольше воздуху и, прильнув к её алым губам, с силой вдохнул…

- Она и кончилась, - удручённо вздохнул Тарутин.

- …смотрю – зашевелилась, глаза открыла, что голубые озёра…

- Ты и утонул по уши, - определил Иван Васильевич.

- О-о, шепчет серебряным голоском, вы – мой спаситель, возьмите меня…

- Взял? – Гривна с силой втянул слюну, пожалев, что не он там был.

- …я хватаю её немедля поперёк, прижимаю к себе…

- Но-но, - предостерёг Семён, - от этого шкеты рождаются.

- …и бережно несу к окну.

- Мощной мускулистой ногой – раз! – и выбиваешь раму, - подсказал молчавший до сих пор Санёк.

- Да-а, гляжу, внизу толпа собралась как на митинг в пользу Жирика, все интересуются: подохну я в огне или выкарабкаюсь? Огонь уже к ногам подбирается.

- Хорошо, что ты пятки послюнявил, - похвалил предусмотрительность отважного спасателя Николай.

- Не медля вспрыгиваю с драгоценной ношей на подоконник, весь в зареве и дыму, внизу МЧС-ники растянули полог с большой нарисованной мишенью, чтобы не промазать, а рядом устанавливают столик, покрытый белой скатертью, и…

- Выставляют на него разный закусь и беленькую, - догадался Лёня.

- …врачиха раскладывает всякие свои причиндалы и примочки. Разглядывать, однако ж, некогда. Тесно прижимаю к мощной груди спасённую и рывком прыгаю, руля свободной рукой как крылом, чтобы попасть в десятку. Попал – тюлька в тюльку! Тут все на меня накинулись, поздравляют, хвалят, а врачиха наливает целую мензурку грамм на 300 чистейшего и подносит. Я, конечно, сначала дал глотнуть девахе, она и обмерла и совсем на мне обвисла, обхватив жаркими руками за шею.

- Дал бы подержать, - опять втянул слюну Гривна.

- Тут и её отец подбегает, орёт от радости: «Ты её спас! Она – твоя!». Но меня не больно-то на арапа возьмёшь: девка почти голая, квартира сгорела, чего хочет всучить жох из Жмеринки? Только хотел потолковать с ним откровенно, как подкатывает целая колонна чёрных джипов. Из переднего вываливается мэр, важнецкий такой, затылок сросся с шеей, подходит ко мне и целует в обе опалённые огнём и покрытые сажей щеки. «Герой!» - орёт, – «Орёл! Вот тебе медаль «За спасение на пожаре». Достаёт из красной коробочки бляху и хочет нацепить на меня. Ну я, конечно, отнекиваюсь, говорю: «Не за ордена стараемся, извините, я без фрака, погодь, пока штаны свои найду. На, подержи пока», - сую дочь отцу и пошёл за штанами. Искал, искал – нету! И почти новых штиблет нету! И пацана-гадёныша нету! Ну что у нас за народ: страшное бедствие, а они под шумок тырят! Вернулся к мэру. «Извините», - говорю, - «нету штанов, стырили!». Как он разорался: «Как стырили? В нашем городе? Кто посмел?». Оборачивается к своим корешам и как рявкнет: «Дать ему штаны!». Они от страха аж побелели, стаскивают с себя и мне протягивают, а я уточняю: «Штиблеты тоже спёрли». Они и разуваются. Я из скромности всё не взял, а выбрал одни с лампасами с генерала, хотел было и носки взять, да поостерёгся – неизвестно, когда они последний раз ноги мыли, только и взял, что меховые ботинки. Оделся чин чином, выпячиваю мощную грудь, мэр мне медаль навесил, все закричали «Ура!», а я: «Служу трудовому Отечеству!», и несут тут ящик «Пшеничной», наверное, из подвалов Ельцина, стаканы достают из бардачков, и понеслось…

- Слушай, - прервал затянувшийся монолог Иван Васильевич, - а что с домом-то?

- С каким домом? – запнулся в недоумении герой.

- Ну, с этим, что горел, куда ты лез? – уточнил Ивась.

- А-а, с этим… так он сгорел, дотла, - объяснил спасатель, - не до него было. Сеня, - заискивающе обратился к шеф-повару, - мэр пожмотился на закусь, наскреби пару ложек картопли, а? Сосёт под ложечкой, невмоготу.

Щедрый Гривна подал большую кастрюлю из-под начинки.

- На, скреби, тебе после «Пшеничной» хватит.

Витёк тяжко вздохнул:

- Не ценят у нас героев.

Вкушать праздничные вареники решено было в 10, а пока начальник распорядился привести жилища и себя в надлежащий Новому году вид: побриться, постричься и срезать ногти. Бриться, однако, никто не пожелал, да и нечем, разве как топором, ногти на пальцах ног оставили на всякий пожарный случай – а вдруг придётся кого спасать на верхнем этаже – а ногти на пальцах рук сами собой регулируются обгрызанием и обламыванием. Зато постричься захотели все, тем более и мастер свой, проверенный – Гривна, он уже и ржавые ножницы подточил, обещая не слишком драть, ему, умельцу, всё равно, кого стричь: собаку, овцу, человека, - всех на одинаковый манер. Ивана Всеволодовича тоже подровнял со всех сторон, притворно сетуя, что от его соломы ножницы вмиг тупеют. Другой Иван, Васильевич, вместе с Витьком притаранили с утра подсмотренные ёлочки, но их, непривычных, встретили не с таким энтузиазмом, как вареники, и нехотя, под команду режиссёра, принялись устанавливать и украшать лесных красавиц. Травилов смастрячил опору-крест, другие подвесили шишки, а Ивась нарезал из шефской бумаги мелких флажков, и желающие разукрасили их севолодовскими фломастерами. Организатор и распорядитель предупредил, чтобы не рисовали ничего срамного, как в сортирах, и не писали мата. Одну ёлочку, побольше, поставили на улице, другую, среднюю, - у бичей в углу на нарах, в головах терпеливого Сашки, а третью, маленькую, - у начальников на столе. Последнюю украшал Николай. Он заметно ожил, повеселел и смотрел на шефа преданными глазами, как человек, получивший спасение. В общем, убивали медленно утекающее в небытиё старое время кто как мог. Еле дождались десяти, выкурив по десятку дефицитных сигарет и ошалев от карт.

В десять наелись до отвала, запили крепчайшим чаем, славя шеф-повара, и завалились на нары в ленивом ожидании заветного двенадцатого удара курантов. Лица у всех были просветлёнными и глаза улыбающимися в ожидании чего-то необыкновенного, что должно произойти, когда нагрянет Новый год, и жизнь начнётся не та, что была, а чистая, с чистого листа. В половине двенадцатого в большое зимовье, где собрались все, шумно ввалился дед Мороз. В ватнике, обляпанном кусками ваты из всех аптечек, с накладной ватной бородой, в шапке с макушкой из ваты он очень походил на сбежавшего из зоны, посаженного туда за прелюбодеяние со Снегурочкой. Но и такой вызвал у зимовщиков неописуемый восторг, и никто не хотел узнавать в нём Ивана Васильевича. А тот, тоже взволнованный необычной ролью, рявкнул как старшина в казарме:

- Здорово, детки! – и все вразнобой в ответ:

- Здравствуй, дедушка Мороз!

- Пришёл я поздравить вас с наступающим да не с пустыми руками, - и бухнул на стол ящик с надписью «Ильину». – Ну-ка, Лёничка, тащи топор, посмотрим, что нам передала Снежная королева, мать моя.

- Чё ругаешься-то? – осёк его Тарута и опрометью выскочил за топором. – Открывать? – спросил, вернувшись, глядя не на дедушку, а на дядюшку Ильина.

- Давай, - разрешил тот, - только осторожнее.

Все тесно сгрудились, с любопытством глядя на подарок, свалившийся с неба, а точнее, с вертолёта. Ещё большее, почти ошеломляющее удивление вызвало появление из ящика, словно из короба коробейника, одной за другой шести тёмных в серебряной фольге бутылок шампанского. А следом за ними щедрый дед Мороз выгреб прямо на стол ярко-оранжевые мандарины, красно-зелёные яблоки, конфеты в цветных фантиках, хорошие сигареты, две банки «Нескафе» и даже коробочку с десятком ёлочных шаров. Каждый, не веря глазам своим, старался дотронуться до бутылок, подержать в заскорузлых пальцах оранжевые мячики, поближе рассмотреть рисунки на фантиках, понюхать сигареты и потрясти банки с кофе.

- Кончайте смотрины, - распорядился, наконец, кудесник, счастливый больше всех, - а то не успеем услышать нашего государственного кота Леопольда. Давай, Иван Васильевич, готовь застолье.

А что там готовить – кружки на стол, выслушали президента, не очень-то вникая в правильные слова, отскакивающие от мозгов словно мячики пинг-понга, дождались боя курантов, сдвинули над столом заполненные железные бокалы с ручками и осторожно – не дай боже капнуть! – выпили по трети. И всем досталось по паре мандарин и яблок.

- Не поманил Севолодович, - поцокал языком Диджей, - точно – кислота, - заглянул для уверенности в кружку.

Когда выкурили по дорогой сигарете, встал Иван Всеволодович.

- Дорогие товарищи, - от избытка чувств все слова, теснящиеся в голове, казались бессмысленными, пресными, и он не знал, что сказать, какими словами определить состояние общности с этими людьми, обделёнными судьбой, но не потерявшими человеческой сущности. – Вот и ушёл ещё один год нашей недолгой жизни. Всё в нём было: и плохое, и хорошее, но мы забудем первое и отложим в памяти второе, пожелав, чтобы в наступающем году хорошего было вдвое, втрое, вчетверо больше, и не будем отчаиваться, когда на смену радости придут краткие неудачи, помня, что жизнь вся состоит из рваных отрезков, но в наших силах удлинить хорошее, так постараемся, чтобы оно было как можно продолжительнее. Лишь бы не подвело здоровье – главное наше богатство, которое надо беречь, не отравляя сами знаете чем. Здоровья вам всем! И пусть у тех, у кого есть семья, родится сын, а те, у кого её нет, счастливо обзаведутся ею, пусть на новой дороге будет меньше колдобин и шлагбаумов и больше хороших встреч с добрыми заботливыми женщинами, с верными друзьями и обязательно с родными и родителями. Сейчас, в эту самую минуту, они тоже вспоминают нас и желают нам, а мы им, доброго здоровья, счастья и успехов. С Новым годом вас, дорогие травиловцы!

И все снова встали, сдвинули кружки и выцедили, не торопясь, ещё треть.

- Никогда не думал, что шампанское вкуснее водки, - с ясной улыбкой произнёс Ивась, - никогда и помыслить не мог, что встречу Новый год насухо, вот так. Дурни мы всё же, сами себе подножки ставим. – В углу нар отсвечивала отражёнными в ёлочных шарах огоньками зелёная красотуля, радуясь всеобщей радости. Только у Травилова вдруг выступили на глазах слёзы. – Ты чего, Санёк?

Тот смущённо утёр ладонью предательскую влажность.

- Хорошо сидим… аж сердце замирает.

- Вот и тост, - быстро нашёлся Иван Всеволодович, и опять сдвинули кружки, улыбаясь друг другу.

- Пошли на улку! – завопил разгорячённый Диджей и первым заспешил, не одеваясь, а за ним бросились и остальные. Там сцепились руками и закружились в языческом хороводе вокруг ёлочного божества, выкрикивая невпопад и перевирая забытые слова новогоднего гимна: «В лесу родилась ёлочка…». Пришлось вести мелодию Ивану Всеволодовичу, да и тот помнил только несколько первых куплетов, но их хватило, чтобы ощутить дружескую сплочённость и радость от общения. Потом гоняли чаи с конфетами, да так, что печурка не справлялась с вытяжкой никотиновой отравы, и пришлось в конце концов открыть дверь. Истошно орал транзистор, шумели картёжники, громко смеялись нехитрым шуткам трепачи, а Иван Всеволодович вдруг затосковал и ушёл, никем не замеченный, по-английски, восвояси.

Растопил печь и улёгся на лежанку, подложив руки под голову. Ему, похоже, в новом году никаких новых встреч не светит – ни с хорошей женщиной, ни с новыми друзьями, ни с родителями, и вообще не предвидится ничего нового: зимовка на канавах, летняя съёмка на северном листе, осенняя нервозная подчистка летних огрехов и предзимняя инвентаризация и обработка собранных материалов, - вот и всё, всё как обычно. Да и здесь, на Травиловке, нахрапом ничего не удастся получить. Очевидно, придётся сочинять проект и настраиваться на длительные поиски и оценку, и будет этим заниматься, вероятнее всего, кто-то другой. Рудопроявление есть, но какое? Название – отталкивающее, а от него многое зависит. Он назовёт его Марьиным, надеясь, что мужики не будут против. Интересно, вспомнила Мария Сергеевна о нём в канун нового года хотя бы раз? Безусловно вспомнила. Но как? Со снисходительной усмешкой, или равнодушно, или… нет, третье «или» исключено! Но почему? Что ей мешает? Женский максимализм, подразумевающий всегда и во всём или всё, или ничего? Ладно, будем надеяться, что мил, но не нужен, и на том спасибо. Что же всё-таки делать с Марьиным? Отступиться? Спрашивать Романова и тем самым расписаться в несостоятельности? Не хочется. Как она тогда о нём подумает? Надо, однако, не размётываясь в сомнениях, делать своё маленькое дело и, значит, покопаться в чужом огороде, убедиться, что там пусто, и уж тогда поднять лапки вверх. Только так!

Новогоднее утро родилось ненастным, подстать перспективам. Было сравнительно тепло, откуда-то набежал густой туман и сыпал мелкий льдистый снег, больно секущий открытую кожу лица и рук. Иван Всеволодович зябко поёжился, прижав руки к груди, и заторопился натаскать в оба зимовья дров и воды в чайники из незамерзающего ручья. Затопил обе печурки, не опасаясь разбудить засонь, которые дремали, затаившись в застёгнутых наглухо спальных мешках и храня скопленное за ночь тепло. Разжёг и большую печь в напрочь застывшей кухне, поставив варить гречку с тушёнкой в большой ведёрной кастрюле. Потом умылся снегом и в ожидании чая попытался наметить план действий на день. Бичи будут отдыхать, а он, пожалуй, начнёт, не откладывая и не поддаваясь сомнениям, осуществлять свою задумку. И потому, напившись крепкого чая с хлебом и сиротским ломтиком сала, не дожидаясь каши, предупредив поднявшегося Николая, что до полудня уйдёт на канавы, оделся в ватный «мундир» и выходные валенки, подпоясался широким солдатским ремнём с медной пряжкой, которым очень дорожил, засунул за него сзади топор, прихватил широкую совковую лопату и двинул торить тропу, изрядно засыпанную снегом.

Пробрался к самой последней, нижней, канаве, а от неё, не останавливаясь, приметив издали кучку растущих на заметённом снегом берегу ручья деревьев, стал пробиваться к ним. Снега было здесь выше пояса, до деревьев – метров тридцать, и пока добрался, всё на нём вымокло и задубело. Поверху копалось легко, снег был рыхлым, а внизу слежался слоями, словно древние геологические пласты, и был тяжёл как лёд. Оглядев деревья, выбрал на смерть два, наклонённых к ручью, умело подсёк с двух сторон так, что они завалились кронами на тот, более высокий, берег. Потом вырубил толстую лагу и, действуя ею как рычагом, соединил корневые части, предварительно обрубив ветки. Из молодых деревцев вытесал два опорных шеста, один оставил на этом берегу, а со вторым и лагой перешёл по деревьям, обрубая ветки, на другой. Там тоже подчистил стволы и соединил вместе. Всё, переправа через рубикон готова. Можно и посидеть, отдыхая, на одном из угробленных деревьев. Отдохнув, вернулся к канавам, вытесал и поставил вешки, отмечая наиболее удачные рудные пересечения и определяя тем самым визуальную ориентировку рудоносной зоны. На душе полегчало и даже вроде бы стал подсыхать, да и погода, смилостивившись, стала налаживаться. Низовой ветерок погнал туман, цепляющийся за кусты, вниз по долине, сквозь марево увиделось мутное солнечное пятно, и снег перестал сыпать холодными иголками, сменившись на редкие мягкие и тёплые снежинки. Пора возвращаться, но он ещё отметил по буссоли азимут простирания зоны и приметил дальний ориентир на чужой земле в виде сопки-голыша. Нестерпимо захотелось идти туда и копать прямо сейчас, и Иван Всеволодович еле сдержал себя, тем более что наступил уже контрольный полдень, а нарушать дисциплину безопасности ему, руководителю, не пристало.

Сноровисто сметав оставленную ему щедрую миску каши и приготовив несладкий кофе, Иван Всеволодович в который уже раз разложил на столе разодранную по сгибам на отдельные листки полевую геологическую карту с отмеченными на ней точками отбора проб и образцов, линиями маршрутов и обнажений, дополненных свежими канавами с тоненькими нераженькими красными штришками рудных пересечений, и уже в который раз стал размышлять, где эта чёртова рудная зона выныривает на том берегу и где её можно будет ущучить с первого раза. И уже в который раз отматерил себя за то, что не скопировал чужой уголок с карты Казанова. Чтобы точнее установить положение зоны, нужен тамошний контур субвулкана и интрузива и их пустые пробы и образцы, а он, понадеявшись, что всё свершится на этом берегу, не сделал копии. Хотя помнится, что заикался, но у соседей, по их словам, ничего готового не было. Иван Всеволодович удручённо вздохнул – ему и не надо ничего готового, хотелось только посмотреть на полевую карту, но ему её, увиливая, не показали. Надо всё же в ближайшую связь переговорить с Антониной на эту тему, пусть хоть на словах подскажет, что там у соседей в углу. А пока… Пока готовь, горе-канавщик, инструмент, в любом случае пойдёшь делать своё совсем маленькое каторжное дело.

Погода совсем наладилась. Ярчайшее солнце высвечивало такие ослепительные искры в белоснежном покрове, что глазам смотреть было больно, а губы невольно растянулись в улыбке. «Ладно», - решил Иван Всеволодович, - «соберусь потемну, а пока смотаюсь куда-нибудь недалёко с ружьишком и удочкой». Долго уговариваться не пришлось, и уже через 15 минут он был готов. Закинув на плечо верную «тулку» убойного 32-го калибра и складную удочку и привязав к валенкам бесподобные снегоступы, сделанные в эксклюзивном варианте из сверхгибкого ивняка и сверхпрочного лыка, за которые бывалые браконьеры со стажем, не торгуясь, давали 10 соболей, Иван Всеволодович предупредил помощника об отлучке и двинулся вниз по берегу ручья.

- Туда уже ушли Витёк с Тарутой! – крикнул вслед Николай.

Вот как! Тем лучше! Он скоро увидел их глубокие следы и пошёл параллельно, не проваливаясь. Идти надо было порядка километра до впадения ручья в речушку, тоже не замерзающую, и там искать чуть парящие канавы с замедленным и более тёплым течением. Рыбаков нашёл недалеко от устья ручья, закрытого вспученным льдом и заваленного снегом. Опасно подобравшись к открытой воде реки по берегу, они дружно вытаскивали пеструшек, соблазняя их блестящими металлическими бусинками. Ивану Всеволодовичу такая детская рыбалка была не по нраву, хотя ушицу из запашистой мелочёвки он любил.

- Пройду чуток дальше, - предупредил ловцов, и Витёк, не отвлекаясь от затягивающего занятия, разрешил:

- Давай, - и снова сосредоточился на обманной ловле, а заносчивый рыбак потопал дальше, отойдя от реки и лавируя между деревьями и кустами.

Удалившись метров на триста, он вернулся к реке, выискивая канаву, нашёл её и стал было, присев, налаживать чудо-удочку с новенькой посеребрённой японской блесной, перед которой, по утверждению продавца, не устоит ни один ленок, как вдруг внимание его отвлекли шелест осыпающегося снега и негромкий, но явственный хруст ломаемых веток. Осторожно, не поднимаясь, огляделся и заметил между деревьями среди дальних склонённых кустов мелькающие бурые пятна. «Так…» - подумал, - «не до ленков: вроде покруче улов светит». Снова сложил и спрятал удочку в чехол, поднялся на ноги и, таясь за деревьями, пошёл к тем кустам. До них оставалось с полсотни метров, когда маскирующие деревья кончились и можно стало разглядеть шесть оленей, обгладывающих молодые ветки и усердно добывающих копытами старую пожухлую траву из-под снега. На чьё-то счастье, а на чьё-то несчастье, порывистый ветерок дул в сторону стада. Иван Васильевич осторожно снял ружьё, вложил патрон с круглой пулей, почти бесшумно, с лёгким щелчком, не потревожившим зверей, закрыл затвор, взвёл курок, вскинул ружьё к плечу и стал высматривать подходящую жертву. Ею стал потерявший бдительность самец, хозяин стада. Заядлому охотнику понадобился всего один выстрел, чтобы свалить раззяву. Упав, тот ещё немного подрыгал сильными красивыми ногами, сопротивляясь горькой участи, а когда убийца подошёл, уже затих, безразлично глядя открытым мутнеющим глазом на оставленный подлый мир. Пуля браконьера попала точнёхонько под левую лопатку и сократила мучения красавца до минимума.

- О-о-о…-во…-лыч! Е-е…-ть? – послышался далёкий крик Витька.

- Е-е-есть!! – заорал в ответ охотник. – Давай сю-ю-да-а!

Убить – что: раз – и готово! А вот разделать добычу на морозе и утащить по снегу – проблема. Иван Всеволодович не любил никакой разделки – ни зверя, ни рыбы, всячески увиливая от неё, предпочитал спихнуть на других. Так и теперь, когда запыхавшиеся Витёк с Тарутой, наконец, протолкались к нему по глубокому снегу, он оставил их у туши, надеясь, что парни примутся за дело – разделывать надо было на месте и отходы прятать здесь, подальше от лагеря, - а сам пошёл в лагерь, обещая быструю подмогу. Ивану Васильевичу стоило только сказать об олене, как всё остальное он привычно организовал сам без понуканий и подсказок, полностью освободив удачливого добытчика от грязной работёнки. Пока они вошкались, он успел наладить и собрать инструмент в рюк для завтрашней вылазки и снова уселся над картой. Подошёл Николай, спросил искательно, вероятно, тяжело переживал охлаждение между ними:

- Что вы всё там высматриваете, поделитесь, если не секрет?

- А тебе интересно?

- Да.

Вот как, парень-то, вроде бы, не совсем ещё потерян для геологии, и Иван Всеволодович подробно объяснил ему свои предположения о продолжении рудоносной зоны на том берегу и, пока обосновывал, ещё раз утвердился в необходимости покопаться там и придавить червя сомнения.

- Вместе пойдём, - предложил помощник, но старший решительно отклонил помощь, обосновав тем, что нужна своевременная обработка канав здесь. К тому же ему не хотелось делить ответственность за собственную авантюру с кем-либо ещё.

Вечером на связь вышел Романов. Он сообщил, что в вывезенных пробах обнаружены приличные содержания серебра, что даёт основание застолбить участок в качестве нового рудопроявления.

- Кстати, - спросил, - как назовём?

- Марьиным, - без раздумий окрестил первооткрыватель.

Главный геолог настоятельно предложил закругляться с канавами, возвращаться, оформлять документацию и проталкивать рудопроявление на нормальные поисково-разведочные работы с составлением проекта и сметы, пока ещё в Управлении продолжается распределение годовых ассигнований по объектам.

- Когда вернёшься? – поинтересовался.

Иван Всеволодович замялся.

- Подчищу здесь за недельку-две и… можно возвращаться, - ответил с неохотой, представив себе, какую предстоит там проделать муторную бумажную и нервную работёнку. – Может, кто другой сделает?

Романов засмеялся, зная отвращение закоренелого полевика к документальным истязаниям.

- Ты нашёл, тебе и столбить.

«Ладно», - смирился Иван Всеволодович, - «каждое хорошее дело всегда сопровождают неприятности, и надо их пережить. И потом, они ещё в будущем, а пока…»

- Пётр Романович, позови Антонину на связь, она наверняка ещё в камералке.

- Жди, - коротко пообещал Романов. – Удачи! – и отключился.

Антонина подключилась минут через десять.

- Слушай, Тоня, - заволновался вдруг Иван Всеволодович, даже не поинтересовавшись, как дела с отчётом, - расскажи, как ведут себя и где располагаются по рельефу субвулкан и интрузив на казановском листе? Ты уже видела их карту, уладили стык?

- На их сопредельной с нами площади не закартированы ни мощные кварцевые образования, ни интрузивные гранодиориты, - равнодушно, как показалось ему, огорошила верная помощница. – Вся территория северо-восточной части занята покровными туфами и туфобрекчиями.

- Как не закартированы? – чуть не задохнулся от негодования Иван Всеволодович.- Куда же они делись?

- Вячеслав Львович считает, - продолжала спокойно лить дёготь в его бочку Антонина, - что субвулкан у нас вытянут языком вдоль границы планшета, а интрузив ушёл круто на глубину. И вообще у Вячеслава Львовича было в практике немало случаев таких сложных по конфигурации субвулканических структур, вытягивающихся на флангах клешнями вдоль зон трещиноватости. Я не могу подвергать сомнению авторитет такого опытного съёмщика.

- А мой можешь? – взорвался отверженный авторитет.

Алёшина, помолчав, добавила ещё один, по её мнению весомый, аргумент:

- Пётр Романович тоже согласен с нашими заключениями. – «Вот как! Уже – нашими! У них уже общее мнение?» - Вячеслав Львович согласился сделать отчёт на квартал раньше, чтобы экспедиция смогла выполнить годовой план по списанию затрат… - «А Романов получил бы за это премию! Лихо!» Ивана Всеволодовича душила бессильная злость, но что сделать, когда сам умыл руки, а Казанов быстро сообразил, что тот, кто успел, тот и прав, вслед бежать бесполезно, нужна неоспоримая фактура. Так что придётся Романову подождать. И никто не разрешит распространить поисково-разведочные работы на казановской площади без внятного геологического обоснования.

- Карту и отчёт я не подпишу, - грубо, мстительно сообщил помощнице, - сделаешь без моего участия. - Это всё, чем он мог насолить, оставив тяжёлый осадок на совести, человеческой и профессиональной.

- Вячеслав Львович, - задолбила было она снова, но он выключил связь.

Отвратное настроение не исправила и вечерняя обжорка: жиденькая ушица и гора постного мяса. Иван Всеволодович ел мало и рано ушёл спать. А утром, ещё затемно, был на ногах и решительно потопал в партизанский рейд, оставив лагерь в сонном состоянии. Топокарта участка за многие часы рассматривания контрастно сфотографировалась в глазах, ориентир-голец маячил вдалеке чёрным расплывчатым конусом на фоне тёмно-синего ночного неба, залепленного мерцающими звёздами, под ногами хрустела высветленная луной белая гладь, и вообще было достаточно светло, чтобы не заблудиться на сравнительно открытой местности, тем более опытному таёжнику, не раз ходившему в ночи. До канав добирался проторённой в снегу траншеей, переправившись, надел снегоступы и пошёл по целине, ориентируясь больше по буссоли. На первый отрог громадной сопки, высящейся над южной оконечностью субвулкана – «щупальцем!», - поднялся без проблем. Всё ещё было темно. Дальше, согласно карте, предстояло спуститься в глубокий распадок, но его не было – весь завален нанесённым ветрами снегом. Хорошо, что пошёл в снегоступах, иначе бы утонул в снежном потоке или пришлось бы буровить тоннель. А так перебрался почти что по равнине – слежавшийся уплотнённый снег хорошо держал, не схватывая ног и на половину валенок. А дальше начинался крутой, затяжной и высокий склон второго, нужного ему отрога. Подойдя поближе, Иван Всеволодович ужаснулся: весь он зарос кедровым стлаником, спрятанным под полуметровым снежным одеялом, и где он там, наверху, кончается, было неясно. Летом съёмщику не раз приходилось натыкаться на густой стланиковый ералаш, когда не идёшь, а прорываешься сквозь метровые и полутораметровые жёсткие чёртовы заросли, ступая по лежащим и наклонным искорёженным и переплетённым деревцам с густейшими кронами порой не касаясь земли. И если одна нога проваливалась, то, прилагая усилия, чтобы вытащить её, зажатую в древесном капкане, неизменно соскальзываешь и другой, и опереться не на что, чтобы вытащить обе – всё под ногами и руками зыбко, подвижно, всё пружинит и цепляется. К тому же при каждом движении из гущи стланика поднимаются в воздух тучи гнуса и комарья, облепляют с ног до головы, облепляют мокрые от пота лицо и руки, лезут в уши и за шиворот вместе с мелкими листочками и отслоениями коры, а когда вылезешь, то будешь усеян клещами, и хорошо, если не напорешься на какой-нибудь предательский остренький сук и не схватишься ненароком за висящего в кайфе на ветках щитомордника. Лучше такие мелкотравчатые дебри обойти, они хуже любых амазонских лиановых джунглей – те можно прорубить лёгким секатором, а эти и топор не берёт. Лучше обойти, если возможно, но сейчас у него такой возможности нет. Остаётся одно: лезть напролом.

С первым же шагом в мини-дебри его обильно осыпало прорвавшимся «одеялом», а ноги утонули в снегу выше колен. Хорошо, что ватные штаны плотно входили в валенки, и за голенища ничего не попадало. Оглядевшись, вырубил тонкую осинку и сделал дрын, чтобы валить снег спереди, а из-под ног стал выгребать снегоступиной. Рассвело. Стало тепло, хотя солнце ещё не набрало силу, скользя по далёким серебристым вершинам сопок. Снова полез и снова встал, разразившись боцманским матом: под ногами, под лежачими зарослями торчал остроугольный курумник, предательски укрытый не только снегом, но и упавшими листьями, оборванными гниющими ветками и густым скользким мшаником, и всё присыпано размокшей наносной пылью. Как тут копать? А надо. Радовало то, что широкие подошвы валенок проваливались меньше, чем кеды, да и снег, набившийся между стволиками и камнями, выровнял опору и, как ни странно, показалось, что сейчас идти легче, чем летом. Скорее, наверное, так ему хотелось. Когда прополз две трети склона, где на двух, а где и на четырёх, цепляясь за вихляющиеся переплетённые деревца и оберегая глаза от острых веточек, то остановился: где-то здесь надо попытать судьбу. Гольца-ориентира не видно и сопки с канавами и вешками – тоже, пришлось снова ориентироваться по буссоли и своим видимым следам на водоразделе первого отрога. Было уже близко к полудню. Жалко, что забыл термос в конторе. Попил вместо горячего чая холодного снежку, посидел, остывая, на пружинящем кедровом сидении. Было так тихо, что казалось, что он один на всём истинно белом свете. Нет, Мария Сергеевна, вам, дорогуша, с вашим общительным характером и живым темпераментом здесь делать нечего – увянете. Вздохнул и, достав из рюкзака остро наточенный топор, принялся вырубать площадку под канаву. Даже сбросил телогрейку – солнце палило уже так, что мокрая от пота энцефалитка просохла, а на щеках под глазами, где не было волос, почувствовались ожоги. Потом освобождал площадку от курумника, добираясь до почвы, и обрадовался тому, что земля под булыгами не очень промёрзла, и копать будет легко. И то – хлеб! Когда кончил, образовалась траншея с каменными стенками глубиной выше колен, и большего сегодня, к сожалению, не сделать.

Спускаться было много сложнее, чем подниматься. Впрочем, в жизни подъём всегда легче спуска. Кто-то, усиленно карабкаясь и расталкивая соседей локтями, думает, что вот долезет до вершины успеха и, если не удастся там закрепиться, то, нахапав как можно больше, спускаться будет не так уж трудно, и очень сильно заблуждается – на спусках-то и расшибают дурные головы или сами, или с помощью товарищей. В лагерь вернулся потемну, устал до изнеможения, а ведь ещё и не начинал работать. После обильного мясного ужина, с усилием отгоняя навалившийся сон, снова склонился над картами, стараясь поточнее определить, где он выбрал площадку для канавы.

- Что там? – осторожно подсел к столу Николай.

- А тебе зачем? – с усталости грубо спросил Иван Всеволодович.

- Интересно.

- Ну, если интересно, - внимательно посмотрел на него начальник, - то ничего хорошего: стланик и скрытая осыпь, слава богу, небольшой мощности. Пока – всё.

Помолчали.

- Завтра на канавах делать нечего, - Николай слегка порозовел, всё ещё памятуя о неприятном разговоре, воздвигшем стену отчуждения, - я пойду?

Сил для пререкания не осталось. «Ладно», - подумал Иван Всеволодович, - «пусть попробует себя по-настоящему напоследок».

- Ну, если очень хочется… тогда так, смотри: переправимся через ручей, доберёмся до первого отрога, вот, - он показал на топокарте, - дальше я пойду прямо, а ты – вверх по водоразделу и собирай образцы, особое внимание лавовым и интрузивным образованиям, чтобы хотя бы приближённо установить границу рудоконтролирующих комплексов. Доберёшься до вершины сопки, спускайся по второму отрогу, дойдёшь до середины, - он показал на второй отрог, - ори, я услышу – отвечу. Спустишься ко мне, и в лагерь вернёмся вместе, усёк? - На том и уговорились.

Доброволец скатился к нему на собственных салазках, удерживаясь за тяжеленный рюкзак-якорь, когда пасмурный день, обещавший снег, чуть помутнел, а Иван Всеволодович пробился к прячущейся руде на метр.

- Ну, как? – улыбнулся помощнику. – Всё цело?

- Нормально, - успокоил тот, - мне-то что – всё вниз да вниз, а вы, смотрю, изрядно повкалывали.

Ручной канавокопатель тоже был доволен собой.

- Стараемся, начальник, - отрапортовал шутливо.

- В передовики рвётесь? – Доверие и хорошая физическая встряска пошли парню на пользу: в глазах уже не было неуверенной мути, они смотрели ясно и весело. – На приз надеетесь?

- Вместе тяпнем, когда докопаемся, - ещё приветливее улыбнулся старший. – Нам бы только зацепить здесь рудную струну, чтобы всё рудопроявление зазвучало в полный голос. Слушай, я без спроса назвал его Марьинским, ничего?

Николай не возражал, сейчас он был согласен на любое название.

- Нормально, всё лучше, чем Травилово, - и не стал допытываться, кто такая Марья и почему удостоилась такой чести. – Не может быть, чтобы не зацепили, - вытащил из-за пазухи полевой журнал, пощупал – ничего, не вымок. – Пойдём?

- Почапаем, - согласился Иван Всеволодович, поставил кирочку на короткой ручке, совковую лопату с коротким черенком и топор в угол канавы, оделся, подпоясался и вскинул на плечи рюкзак помощника. – Не возникай! – Через заснеженный распадок они перебирались по-разному: начальник – на своих двоих снегоступах, а подчинённый – облегчённой черепахой.

Вечером с нетерпением принялись за разборку собранных Николаем пород и классификацию их по петрографическим и фациальным признакам, нанося определения на схему, наращенную к драной геологической карте Ивана Всеволодовича. Когда кончили, он с удовлетворением отдулся:

- Нет, друзья-однополчане, с авторитетами вы явно промазали.

- О чём вы? – удивился Николай.

Не сдержав затаённой обиды, Иван Всеволодович рассказал, как его предала Антонина и, судя по тому, что у них с Николаем нарисовалось, предала напрасно. А получилось то, что он и предполагал, в чём был убеждён: экструзив и интрузив продолжались на соседний лист, а его канава попала точнёхонько в приконтактовую зону влияния.

- Удивляюсь, - задумчиво произнёс реабилитированный авторитет, - как мог опытный Казанов не увидеть летом того, что мы увидели зимой.

- А он и не мог увидеть, потому что не был в уголке, - высказал совершенно абсурдное предположение младший, - не был потому, что не захотел лезть в стланиковый кошмар, и экстраполировал покровные отложения, надеясь, что в вулканогенной мешанине его маленький обман на маленькой площади не будет заметен. Но ему не повезло с соседом.

- Не может этого быть, - резко возразил Иван Всеволодович, - он же геолог!

- И ещё – человек, - не сдавался Николай. – Ну, если не он, - чуть отступил, - то, может, его помощники наврали, которые здесь маршрутили, а он не проверил, опять же поленившись лезть в дебри. Факт есть факт: то, что увидели мы, не могли не заметить они, если были бы в стланике.

Молодости свойственна торопливая категоричность, а зрелости в сорок пристала спокойная обдуманность.

- В любом случае надо потолковать с Казановым, может, что и прояснится. – Иван Всеволодович, получив утешительные результаты, забыл обиду. – А пока пусть обман, если он есть, побудет у него на совести.

- Не только у него, но и у нас, - жёстко поправил младший, никогда раньше не отличавшийся категоричностью оценок. – Мы, геологи - одна команда, и его враньё – наше тоже. Наша работа построена на максимальном доверии, и нельзя, чтобы даже капля лжи подорвала его устои. По нашим картам делают прогнозы. Какие же они будут, если обоснованы ложью? Геолог не может, не имеет права ошибаться и, тем более, химичить. Разве не так? – лил он бальзам на размягчённую душу старшего.

- Так-то оно так, - не стал тот возражать против неоспоримой истины, - но есть ещё и жизнь с болезненными выкрутасами, и люди, которые часто одёргивают за рубашку, а то и за уши, поневоле захимичишь.

Николай рывком лёг на спальник, заложив руки за голову.

- По рукам и по мозгам надо!

Старший снисходительно усмехнулся, собрал карты, положил на полочку и сам улёгся.

- Что же ты предлагаешь?

- Написать докладную Романову.

- Донос?

- Почему донос? Зачем вы так? – Николай в негодовании сел на нарах, подобрав ноги под себя. – Если вам не нравится ассоциация, давайте я напишу.

Иван Всеволодович с минуту молчал.

- Нет, - наконец нашёл своё решение, - ничего писать не будем. – Честнее будет, если я расскажу об ошибке… - он намеренно не сказал «о вранье», - …Казанова во всеуслышанье на защите проекта по поисково-разведочным работам на Марьинском, - приятно мазануло по сердцу название рудопроявления.

Теперь долго молчал Николай, глядя на ровное пламя за стеклом настольной лампы. Что-то обдумав и надумав, попросил, чуть покраснев и не глядя на руководителя:

- Давайте, я сделаю.

- Что сделаешь? – не сразу сообразил старший.

- Проект.

Иван Всеволодович даже сел, услышав неожиданное предложение, никак не вяжущееся с недавним желанием парня завязать с геологией.

- Делай, - согласился без лишних слов и на всякий случай подстраховался не обидно, - я помогу, и защищаться будем вместе, - и, чтобы дать смятенным мыслям парня прийти в норму, добавил: - Завтра ты – здесь, я – там, вернусь к пяти. – Это было не обсуждаемое распоряжение.

Когда сморённый усталостью «пожилой» уже внедрялся в сновиденья, младший вдруг спросил:

- Как вы думаете, может быть женщина преданной?

Вопрос был явно не риторический, и Иван Всеволодович ответил коротко и безжалостно:

- Не может, если не любит дело, которому предан мужчина. – «А Мария Сергеевна? Она любит только актёрство».

На следующий день вышло, однако, всё не так. К пяти он только-только закончил зачистку полотна не очень глубокой, в общем-то, канавы, всего в два метра, вскрыл массу кварцевых прожилков в зоне повышенной трещиноватости и только в самом конце канавы напоследок наткнулся на мощную рудную зону с крупными сростками кварца, вкрапленностью сульфидов и гнёздами галенита. Как же можно было оставить её на ночь и уйти домой, не разобравшись, что она из себя представляет. Понадеявшись, что успеет за час, он взялся хорошенько зачищать зону, низко наклонившись в узкой, чересчур экономной горной выработке, как вдруг услышал посторонний шелест породы и только успел выпрямиться, как на него обрушилась северная, высокая стена выработки, отслоившаяся по невидимой сверху трещине. Он даже не успел выпростать руки с лопатой и так и остался стоять, заваленный по плечи. Попробовал пошевелиться – бесполезно: мокрое от пота тело елозило в одежде, а ватный костюм намертво был зажат землёй и камнями. Попытался поднять руки – с тем же успехом. Попробовал, ослабляя давление, пошататься из стороны в сторону в узкой расселине – только сильнее уплотнил капкан да ещё и добавил осыпавшейся породы сверху. Становилось не смешно. «Надо же», - подумал с чёрным юмором приговорённого, - «не почесаться, не высморкаться, не шапку поправить, а она, вредина, сползла почти на глаза». Оставалось не рыпаться и ждать спасения от своих. Должны же они обеспокоиться долгим отсутствием уважаемого начальника? Кроме того, что не смешно, становилось всё холоднее и холоднее, начала пробирать зябкая отвратительная дрожь, поднимавшаяся волной откуда-то снизу влажной спины. Сигнальное солнце давно уже укатилось за сопки. От отчаянья попробовал снова пошевелиться – стоп! – вызвал ещё большую осыпь, так недолго соорудить и собственный варварский могильник. Покричать, что ли, всё теплее и веселее будет.

- О-о-о! О-о-о! О-о-о! – загудел что есть силы в сдавленной груди, и опять посыпались камни, предупреждая, чтобы не дёргался, не испытывал немилостивую судьбу, уготовившую такое вот неприятное испытание. Завыть, что ли от бессилия? Чёрт, где же они? Сам, не замечая, стал засыпать. Этого ещё не хватало! Слабак! Влип по дурости – умей терпеть и ждать!

И дождался-таки! Сначала услышал призывные крики и, не опасаясь обвала, сразу ответил, потом послышалось тяжёлое учащённое дыхание, треск веток и негромкий мат, когда кто-то спотыкался. Первым появился поводырь, его голос встревожено позвал:

- Иван Всеволодович, как вы, живой?

- Есть мал-мала, - ответил сиплым замёрзшим голосом непутёвый начальник. – Сними шапку, а то ничего не вижу. – Без шапки увидел склонившихся к нему за Николаем Витька, Таруту, и ещё кто-то лез снизу. – Вы что, все, что ли?

- Ага, - ответил запыхавшийся Диджей. – Гривна баню топит. Чё это ты туда залез?

- Заткнись! – оборвал его Тарута. – Где лопата? – спросил у торчащей из земли головы.

- У меня в руках, - ответила та.

- Во, бич! – опять заорал Диджей. – Ни при каких обстоятельствах с инструментом не расстаётся.

- Кому сказал? – опять Тарута.

Влезли Иван Васильевич с Сашкой и Самариным.

- Чё стоите, пялитесь? – заорал и Ивась, быстро оценив ситуацию. – Копайте!

- А нечем, - охотно ответил Витёк. – Лопату-то не отдаёт.

- Руками, зубами, ногами, давай, пошевеливайся, только осторожнее, отгребайте с боков, чтобы ещё не рухнуло. – Иван Васильевич спустился в канаву и стал сноровисто отшвыривать голыми пальцами насыпь с одной стороны, а Тарута с другой. – Едрит твою налево, что ты выкопал? – в сердцах заорал на начальника. – Щель от атомной бомбёжки? Разве это канава? Да тебя за неё гнать надо с работы! – и снова матом.

- Ладно тебе, вытяни сначала, а потом уж и гони, - виновато согласился оживший виновник переполоха.

- Вытянем, не боись, - успокоил Иван Васильевич, - а ты больше не лезь не в своё дело. Это наше – копать, а твоё – наряды закрывать, чтобы бичи были довольны. Кто ж такие узкие канавы делает? Не канава, а могила. Хвали бога, что не похоронил тебя в ней, умник-неразумник. – Потом поочерёдно гребли голыми руками и другие, и скоро Ивану Всеволодовичу можно стало и вздохнуть полной грудью, и почесаться, и высморкаться, и безразличные звёзды посчитать, и самому пошевелиться, высвобождая задубевшие ноги. Напоследок вчетвером вытащили неудачника на нижний бруствер, и всей бригадой заботливо обколотили приставшую землю, не больно-то реагируя на его охи-вздохи. – Канаву эту мы с Тарутой доделаем. Есть в ней что? – поинтересовался Ивась.

- Есть, - счастливо улыбнулся спасённый начальник, - ещё как есть.

- Ну, тогда подымайся, пойдём, твоя забота здесь кончилась. – Но встать сразу Иван Всеволодович не смог. – Не можешь, что ли? Давай, помогай, - набросился на работяг. – Да поосторожнее, чертяки – человек ведь, не куль с дерьмом.

- Сам, - отстранил «куль» санитаров и с трудом, с заминкой, но поднялся на одеревенелые дрожащие ходули. – Кажется, досталось по мослам. Пошли, дома разберёмся.

Возвращались медленно и долго. Распадок переползли, только откопанный передвигался на снегоступах. Увидев широко распластавшихся, зарывшихся в снег четырёхлапых зверей, он не сдержал смеха и ещё долго потом смеялся, утирая слёзы и ослабляя нервы. А в лагере двое старших отхлестали его в бане вениками так, что не чувствовались не только ноги, но и руки, а крыша съелозила набок – вот когда он не мог встать по-настоящему. Но истязатели быстро привели его в рабочее состояние, окатив холодной водой и напоив целебным чифирём с брусникой.

- Иван Севолодович, - Иван Васильевич был серьёзен и хмур, - ты на самом деле не делай больше глупостей без спросу. Сам понимаешь: если с нами что, то – одно, а если с тобой – то швах. Обещаешь?

- Обещаю. – Как не обещать таким классным мужикам да ещё такую малость. Теперь он за каждого в двойном ответе.

На следующий день именинника оставили в лагере одного. Сидя в жарко натопленной избушке в одних трусах и бесстыдно обнажив синяки и ссадины, он писал письмо.

«Здравствуйте, уважаемая Мария Сергеевна.

Во первых строках своего второго письма, а первое не отправил, потому что замотался с погрузкой вертолёта, но надеюсь, что в этом нет ничего противоречащего первому, а перечитывать не хочется, так вот, в первых строках второго письма, которое вы получите вместе с первым, сообщаю, что известный вам таёжный бродяга и охломон жив и здоров, но не очень. Но не в этом дело, не в этом моя боль, а в том, что я опять по дурости потерял с вами прямую связь и очень надеюсь на обратную от вас, чтобы услышать, что вы хотели в последний раз сказать, кроме того, что очень хотите увидеть меня здесь, в естественных дремучих условиях, и что я для этого должен конкретно предпринять и в какие, устраивающие вас, сроки. Во – предложение, еле кончил. И не отнекивайтесь, вы хотели сказать именно это, но мне не дал этого услышать подло подсевший аккумулятор мобильника. А я здесь без вашего догляду влип в позорную историю: хотел, преисполненный самомнения и гордыни, в одиночку выкопать месторождение, а в результате закопал и дерзкие мечты и самого себя вместе с ними. Сижу вот на местном бюллетене и жалуюсь вам на судьбу, хотя надо бы основательно самовыдраться. Но себя жалко. Ну, почему вы так далеко: пока мои слёзы дойдут до вас, успеют высохнуть. Может, и к лучшему, хотя порой кажется, что двое объединяются не столько для радости, сколько для преодоления несчастий и горя, а общая радость рождается только в этом преодолении. Разве не так? Ну, почему у нас получается всё так затяжно и несуразно? Что это: судьба нас испытывает или разводит? Верится в первое и верится в то, что вы преодолеете страх передо мной и когда-нибудь всё же скажете: давай встретимся… чтобы никогда не расставаться. Конечно, не сейчас, сейчас вы окружены яркими кинозвёздами и не замечаете тусклого света одинокой звезды под названием Большой Медведь, но я терпелив и дождусь, когда звёздный туман рассеется, и ваша звезда, как в известном романсе, захочет говорить с моей. О-хо-хо, болезненные мечты воспалённого мозга после неудачного могильника. Он меня, однако, заставил пересмотреть надуманные вредные концепции малого дела в одиночку, когда вкалываешь, не оглядываясь на окружение – и гори всё синим пламенем. Нет и нет, в одиночку даже малые дела не под силу, всегда нужна поддержка, союзники, единомышленники. И обязательно рядом, плечо к плечу, чтобы в любой момент могли подправить и облегчить дело. Наши предки ставили избы миром, а мы теперь стараемся всё строить тайком, за заборами и без свидетелей. В животном мире только немногие свирепые хищники живут в одиночку, и мы постепенно превращаемся в таких, всё больше надеясь не на друзей, а на собственные клыки. Я тоже поддался этой общей разрушительной психологии. Может быть, поэтому так трудно сходятся двое, показывая в любви не улыбку, а оскаленные зубы. Вот, опять я философствую, а давно уже известно, ещё со времён Древней Греции, что философы – не устроители жизни, а прозябатели, не способные устроить не только чужую, но и свою жизнь, прозябая в бочках и нищете. Так что, наверное, прав ваш тоже древний материнский инстинкт, подсказывающий вам, что я ненадёжный партнёр, но, поверьте, треплюсь сейчас просто от бессилия, от безнадёжья, бесперспективья, без… ладно, не буду вас утомлять постыдными слюнями, до скорого, мой самый дорогой человек.

Ваш горький сирота Иван, недостойный сын Всеволода.

П.С. Когда соберётесь сюда, обязательно сообщите за неделю, чтобы я успел выправить характер слезливого зануды. Я буду в зоне мобильной слышимости где-то в конце февраля».

На вечерней связи Иван Всеволодович сообщил Романову о находке образцов субвулканических фаций и гранодиоритов на участке Казанова, а также о вскрытии здесь первой же канавой богатой рудной зоны. Главный геолог не стал вдаваться в подробности незапланированных работ, а сразу поняв, что перспективы нового рудопроявления могут быть значительно расширены и увеличены, коротко приказал: «Продолжай!», но предупредил ещё раз, что срочно нужен проект, чтобы легализовать горные работы и, главное, получить на них ассигнования. Иван Всеволодович и сам хорошо понимал это, предложив, по его мнению, разумный компромиссный вариант: он остаётся на канавах, поскольку результаты по ним требуют постоянного анализа и корректировки работ на местности, а Рябцев Николай займётся проектом. Недолго подумав и доверяя лучшему своему ведущему геологу, Романов согласился: «На твою ответственность. Жди вертолёт». На том связь и закончилась.

-13-

- А я, - откликнулась Мария Сергеевна, чуть понизив голос, - тоже хотела бы увидеть вас в вашем пресловутом таёжном раю. Не могли бы вы снять небольшой фильм о вашем житье-бытье и выслать мне, а я обещаю вам взамен контрамарку на свой. Алё-ё! – но мобильник не отвечал. Она отняла его от уха, согнала с лица улыбку, осмотрела аппаратик, дунула на него, снова приложила к уху. – Алё-ё… Глухо! «Что он там, в обморок, что ли, брякнулся от радости? Или решил не услышать? Ну, и чёрт с тобой, лохматый урод! Обойдёмся и без твоего сериала. А контрамарку отдам Григорию. Вот так – съел?» - удручённо вздохнула, слезла с дивана и пошла отмокать в ванное море.

Наутро позвонил Георгий Георгиевич и обрадовал тем, что она утверждена в главной роли. Съёмки начнутся завтра в девять.

- Послушайте, - всполошилась Мария Сергеевна, - какие съёмки? Я же совершенно не в курсе сценария.

- Приедете, будет и сценарий, и репетиции, - успокоил он её, - только не опаздывайте.

Спать легла пораньше, чтобы сократить время до интересной работы.

А утром… утром начался киносценический бардак, совершенно не имеющий ничего общего с привычным размеренным ритмом подготовки к спектаклю: никакой читки, никакой шлифовки ролей, всё с маху, прямо с колёс и без всякой последовательности. Готового сценария вообще не было. Двое моложавых мужиков из журналистской братии сочиняли его по ходу съёмок, изменяя и дополняя в соответствии с неожиданными поворотами сценического действия. Актёрам и режиссёру разрешалась полная и неограниченная импровизация, лишь бы укладывались в отведённое дорогое время, и нередко к концу дневной съёмки от начального текста не оставалось ни строчки. Что будет завтра-послезавтра, никто не знал и никто об этом не беспокоился, поскольку все житейские ситуации в этом застойном мире давно проиграны и осталось только следовать им, не загружая зрителей непонятными новыми. Марии Сергеевне даже понравилась такая игровая вольность. Перед каждой съёмкой Г.Г. рассказывал, что актёры должны делать, но совершенно не объяснял, как делать, отдавая психологию сцен и ролей на откуп актёрам, неизменно подчёркивая, что должно быть поменьше длинных и тягостных переживаний и побольше движений и экспрессии, а главное – надо экономить время. И эта установка в общем устраивала Марию Сергеевну – незашоренность позволяла играть так, как хотелось, как ей виделась роль, как она понимала сценарий и как чувствовала партнёров. Перед каждой мини-сценой была всего одна, от силы две репетиции, и совсем не требовалась точность текста, главное – донести до зрителя смысл поступков героев. Раздражала сумятица, лишний толпящийся народ, шум технических работ и дискретность сцен, когда только-только вживёшься в образ и – раз! – конец съёмки, а в следующем эпизоде уже совершенно другое содержание и надо мгновенно переходить от убийственного отчаянья к безудержной радости. Мария Сергеевна не представляла себе, как можно из этого непоследовательного хаоса состряпать хороший фильм с понятным сюжетом. В первую неделю очень отвлекали движения съёмочной камеры и глазеющие со всех сторон свободные актёры и технари, но потом привыкла, но сама никогда не смотрела на съёмки других, предпочитая отсиживаться где-нибудь в сторонке. Поначалу удивлял и набор актёров, в основном это был ершистый молодняк, недавно приобщившийся к Мельпомене и Талии, не знающий толком актёрской техники и не имеющий опыта перевоплощения. Были на третьих-четвёртых ролях и обветшавшие одуванчики, смирившиеся с собственной бесталанностью, поскольку ничего другого делать не умели. В общем, труппа – далеко не первый сорт. Потом уже ей объяснили, что никакой частный продюсер, решивший прославиться собственным киношедевром, никогда не раскошелится на дорогих народных и заслуженных, и, возможно, в этом и преимущество частных сериалов, что они волей-неволей высвечивают новых звёзд, не испорченных театральными штампами мастеров. «Выходит», - грустно усмехнулась Мария Сергеевна, - «и меня посчитали за дешёвку». Рваный ритм съёмок, непостоянная занятость актёров, сбродный характер труппы не способствовали сплочённости коллектива, в котором кучковались по старым знакомствам и привязанностям, не имея необходимости заводить новые, и в этой бродящей толпе она оказалась одна. Одиночеству способствовало и то, что Г.Г., распознав в ней настоящую актрису, выделил из общей массы, разрешая спорить и настаивать на своём, часто соглашался с её мнением и вообще относился к ней уважительно, тогда как с остальными обращался довольно грубо и непререкаемо. Поэтому её невзлюбили не только за самостоятельность, но и за то, что она стала негласной примой, главным действующим лицом в труппе. Кто же среди актёрской братии любит выскочек, пусть и талантливых? Это на похоронах корифеев чуть ли не все оказываются хорошими друзьями покойника, почти закадычными, стараясь направить отсвет от таланта на свою серость и заставляя краснеть от стыда почившего в любви и славе. Нет для актёра врага злее, чем свой собрат по искусству. В схватке за роли, популярность и славу все приёмы против соперников хороши, и любой, будь хоть какой перезаслуженный и перенародный положительный герой, отлично справляется с наимерзейшей ролью негодяя. Творческая изоляция Марию Сергеевну не очень беспокоила, она давно уже привыкла к одиночеству и к собственным критериям оценки творчества, но угнетало то, что скоропалительность съёмок, не позволявшая углубиться в роль, не способствовала росту и шлифовке мастерства и даже, наоборот, обедняла его, исключая глубокие психологические переживания с подменой на быструю смену действий. Во главу мастерства здесь ставили внешние эффекты и динамику, к которым поначалу трудно было привыкнуть. В общем, прав оказался лохматый геолог: кино – не театр, они несовместимы и несопоставимы, театр обогащает талант, а кино – развращает и гробит. Но не хотелось подводить Г.Г., который очень ей доверял, и она терпела и вообще стала в их тухлом предприятии вроде козырной карты, без которой им не выиграть. Мария Сергеевна, конечно, не прекращала поисков, звонила и навещала дирекции известных театров, но везде встречала одно: нет. Прорваться в закрытые наглухо театральные корпоративы можно было только по серьёзной протекции, но у неё, как назло, не было никого, кто бы мог замолвить за бедного гусара словечко, и не было рекомендательных премий и званий, кроме одного: простонародная актриса.

И ещё одно её удерживало от бегства с киносъёмочной быдлятины, вернее – один. По сценарию потрёпанная жизнью и склоками ведущая актриса провинциального театра вдруг ни с того, ни с сего и даже вопреки собственным желаниям втюрилась в молодого, а лучше сказать – юного, начинающего актёра, презрев и существенную разницу в летах, и женский стыд, и язвительные смешки соратников, и даже истошную ругань собственной дочери, почти ровесницы парня. А он, подыгрывая и фактически почти в открытую насмехаясь над ополоумевшей матроной, в конце концов соблазняет дочь. Объединившись, молодые стараются всяческими известными в наше скотское время способами выжить сорокалетнюю старуху из её квартиры, переселить в съёмную и забыть. В общем, сплошная житейская гадость, зачем-то перенесённая на экран. Парня играл, соответствуя герою, четверокурсник ВГИКа, какой-то родственник по какой-то линии рыжего продюсера, хотя у блатняка не было ни маковки рыжинки, и вообще он был по-лоэнгриновски голубоглазым красавцем со светлыми кудрями, но с одним маленьким недостатком – недалёк, если не сказать глуп, зато с амбициями Михалкова. Марию Сергеевну, однако, не смутили изъяны красавца, и она, почему-то пожалев недотёпу, взяла лоботряса под женское покровительство, уделяя ему всё свободное время. Фактически не Г.Г., а она учила начинающую звезду-пустышку что и как нужно делать в роли, а в перерывах, не отпуская, пыталась натаскать в теории мастерства, правда, не очень успешно, а заодно и подкармливала, и вправляла искривлённые мозги духовными критериями и житейской мудростью, в которой и сама-то была слаба. И в скором времени красавец превратился в большую игрушку, в живого Томогочи, внимательно и терпеливо слушал её, старательно повторяя то, что она показывала, безропотно следовал её указаниям, и сам привык к паутинной опёке. А ей было приятно, что есть кто-то, за кем можно ухаживать, не встречая противодействия, и направлять туда, куда ей хотелось. Так продолжалось, пока кукла не вышла из роли и не стала проявлять к ней явно не сценарный, а мужской интерес, решив, что ей позволено всё. И тогда, очнувшись от игры в мать, она постаралась держать игрушку на длинном поводке, и помогало то, что по сценарию они становились врагами, но отпускать совсем не хотела, не задумываясь, к чему эта двусмысленная связь может привести. Правда, иногда нет-нет да и пронзала неутешительная мыслишка: «Не притворяйся, старуха, не ври себе, тебе нужно дитё, нужно настоящее материнство, а не этот суррогат. Перезрела, голубушка, звони лохматому, просись в гости на случку».

Как-то на выходе из кинодельни её остановил рыжий меценат.

- Садитесь, подвезу.

- Спасибо. – Мария Сергеевна чувствовала необъяснимую интуитивную неприязнь к продюсеру. Ей всё не нравилось в нём: и розово-рыжая рожа, и злые водянистые глаза, и медная жёсткая шевелюра, и в крупных веснушках лапы, в которых было бы неприятно оказаться. – Я никогда не подсаживаюсь к незнакомым водителям – мало ли что случится! – мысленно напомнила ему о гибели жены в автокатастрофе, и он, похоже, понял намёк, напряг скулы, обозначив нервно задвигавшиеся желваки.

- Говорят, вы привязали к себе Вадима, зачем?

«Вон что тебя беспокоит, рыжий родственничек!» Она рассмеялась.

- Не знаю, зачем, сама задаю себе этот же вопрос и не нахожу ответа.

Рыжий сощурил порыжевшие глаза, надвинув на них рыжие брови, нервно завертел кольцо с ключами на толстом рыжем пальце.

- Прекратите, иначе я буду вынужден предпринять соответствующие меры.

- Какие? – она продолжала улыбаться, ясно глядя на него. – Прогнать меня нельзя, потому что без меня и безнадёжное ваше кинопредприятие развалится, и плакали ваши денежки! Убрать Вадима – тоже, потому что я тоже уйду. Что ещё?

На её лице была уже не улыбка, а ухмылка. Ох, как приятно загнать молодого честолюбивого толстосума в тупик, ради этого можно даже пожертвовать карьерой второразрядной кинозвезды. «Что, шибздик, не понравилось?» А он, чуть помолчав и ничего не сказав в ответ, резко повернулся и уверенно зашагал к чёрному джипу «Тойоте». Нахмурившись, Мария Сергеевна проводила его потускневшим взглядом, дождалась, когда он уедет, и поплелась не очень уверенно к своему кирпичному недоджипенному «Опелю».

- Мария Сергеевна, - услышала вслед, - подвезите до института, - подбежал предмет недавней перепалки.

- Садись, - разрешила неласково и, пока ехали, не промолвила ни словечка, и прилипала молчал, приученный отвечать на вопросы, а не задавать их.

На подъезде к единственному в стране киномуравейнику она остановилась у супершопа и, прихватив сумку, вошла внутрь, а паж – за ней. Собрав с полок всякие нахимиченные полуфабрикаты и сеточку напарафиненных апельсинов с наклейками «Марокко», пришлёпнутых в Мытищах, она подошла к кассе и остолбенела, увидев Алёну в кокетливой розовой пилотке. Та тоже замерла с опущенными глазами, в уголках которых медленно зрели мелкие капельки злых слёз. Мария Сергеевна не подала виду, что узнала младшую подругу. Для уважающей себя женщины достаточно и того, что вражина пала и пала так низко, что и уничижительных слов не надо. Сейчас старшая могла бы даже пожалеть кляузницу.

- Милочка, - произнесла она елейным голосом, - посчитайте, - и грохнула корзинку рядом с кассой. – Вадим, дорогой, - позвала слугу, - рассчитайся, - бросила перед Алёной банковскую карту, - можешь что-то дать на чай, - не удержалась всё-таки от обидных мстительных слов, - а я пока подгоню наш «мерс» к выходу, - и пошла размашистой твёрдой походкой победительницы, широко ухмыляясь, а на выходе не сдержалась и захохотала, удивляя прохожих, шарахающихся от полоумной в сторону. Дошла до «Опеля» и остановилась в ожидании Вадима. Не дождавшись, раздражённо пошла снова к двери суперлавки и сквозь стеклянную дверь увидела, что молодые о чём-то весело переговариваются и, занятые собой, начисто забыли о тётке. «Ах, так!» - вспылила та и, не дожидаясь красивого мерзавца и предателя, села за руль и рывком отъехала, не взяв ни продуктов, ни банковской карты. «Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним», - подумалось горько. – «Ну, и лады! Всё, мой дорогой гадёныш! Пусть теперь она заботится о твоей актёрской бездарности, благо и кормить тебя, свинью, у неё есть чем». На этом, к радости рыжего, попутная игра в сыночки-матери у них закончилась.

Новый год, как обычно и как принято, встречали семьёй в загородном доме. Когда куранты отмолотили двенадцать, и весь честной русский народ, не дождавшись никаких изменений, принялся с ожесточением уничтожать обильные приготовления, не заботясь ни о какой последовательности, отец привычно разместился в любимом мягком кресле, наслаждаясь великодушно подаренной интеллектуалам музыкой праздничного концерта Спивакова, а мать с дочкой уместились на дальнем угловом диване, предпочитая не только слушать, но и задушевно поболтать о наболевшем.

- Звонила? – начала родительница привычную песню.

Дочь обняла её за плечи, положила голову на тёплое плечо.

- Да… но разговор почему-то прервался на самом интересном месте.

- Успела попроситься в гости?

- Да я и не собиралась, - Маша даже не сдвинула головы с места, чему-то затаённо улыбаясь. Ей было хорошо и ничегошеньки не хотелось: ни ненужных звонков, ни нервной работы, ни… вообще ничего, хотелось только быть маленькой, ни о чём не думать, ни о мужиках, ни о театре, и сидеть вот так долго-долго, прислонившись к защитному телу матери.

- Зачем тогда звонила? – вернула мать к неприятной теме.

Дочь тяжело вздохнула, отняла голову от удобного плеча.

- Хотела попросить, чтобы выслал фильм о себе, - и, заторопившись: - Ты знаешь, боюсь встречи – а вдруг он окажется не таким, как я себе представляю, виделись-то всего раз. И что тогда?

- Если душа потянулась навстречу, то и одного раза достаточно, - мудро заметила мать. – Ну, а если окажется не тем, если душа не примет, ты ничего не теряешь – вернёшься успокоенной с очень интересной экскурсии. Ты только представь себе, как здорово пролететь над всей страной, поразиться её необъятным размерам, разглядеть на движущейся тебе навстречу гигантской карте наши могучие реки: Волгу, Обь, Енисей, Лену, знаменитые горные хребты: Урал, Саяны, Верхоянский, Сихотэ-Алинь, полюбоваться Байкальским морем и побережьем Японского – запомнится на всю жизнь. А разве не заманчиво побывать в легендарной и таинственной Уссурийской тайге…

- …встретить там тигра и порычать друг на друга, - рассмеялась дочь, радуясь горячности матери.

- Бедный тигр - от встречи с тобой у него непременно случится инфаркт, - и обе расхохотались, крепко обнявшись. – Я серьёзно: тебе надо отвлечься от городской и театральной суеты. Вот увидишь: возродишься новой и окрепшей, полной энергии и сил.

- Уговорила, - согласилась дочь, отсмеявшись, - напрошусь. Тем более, что он и сам намякивал, что не прочь бы был встретиться там.

- Ну и умница, - не удержавшись, мать поцеловала Машу в щёку и, помолчав чуток, огорошила: - А мы с отцом долго размышляли и надумали взять, пока не поздно, малыша из детдома.

Дочь резко отодвинулась.

- Здрасьте! – почти закричала в негодовании. – А мой куда?

- А твой – тебе, - спокойно пояснила будущая бабушка. – Не уподобляйся кукушке, мать сама должна растить и воспитывать ребёнка, по крайней мере, до четырёх лет.

- А работа? – не переставала кипятиться будущая мать.

- Если не имеешь возможности оставить работу на время – не рожай. Тебе можно.

Маша фыркнула, не соглашаясь.

- А если я не хочу, что ж мне, в самое творческое время закабалиться бытом?

Но мать не уступала.

- Во-первых, надо было рожать раньше, а не порхать стрекозой; во-вторых, настоящая творческая активность наступает в 35-45, так что успеешь ещё реализоваться; в-третьих, для женщины пик творчества – ребёнок; В-четвёртых, учти, что не рожавшие бабы быстро стервенеют и старятся; в-пятых…