Вот мы и встретились

Она долго молчала.

- Ничего. Может быть, вы и успокоили меня, примирили с негодяем. Я ещё подумаю… Иван Всеволодович! – громче, чем до сих пор, произнесла она и умолкла, часто дыша, а у него сильно и громко забилось сердце, он даже испугался, что Мария Сергеевна услышит.

- Да?

Она опять сделала паузу.

- Ничего… я так… до свидания, - и отключилась.

-9-

Утром на двери главрежа висело объявление: «Спектакли отменяются. Вся труппа тремя группами командируется на месячные гастроли. Выезд – завтра-послезавтра», и были перечислены составы групп. Самая многочисленная во главе с Аркадием Михайловичем уезжала покорять ещё тёплый юг, второй дано было направление в прохладное Поволжье, а третья, всего-то в пять актёров, засылалась на холодный север. Очевидно, Аркаша решил одним широким махом покорить всю российскую Европу. Мария Сергеевна, конечно, числилась в третьей группе. Возражать было бесполезно, тем более что никто из первых двух на подмену не согласится. Анны ни в одной из групп не было. Нет Анны, нет и триумфального спектакля. Вот так светившая им «Золотая маска» сменилась на «Ржавую». А он ещё твердит что-то о профессионализме! Нет, дорогой Иван Всеволодович, вы крупно заблуждаетесь: большие дела, может быть, и делаются только профессионалами, но разрушаются вдрызг ржавыми личностями, и никакой профессионализм не остановит ржавчины. Что толку с того, что я люблю театр, и мне нравится моя роль, моё маленькое дело? Всего лишь один идиот и одна идиотка всовокупе начисто похерили большое дело, которое так и не примирило и не уравняло всех с одним, хотя все – профессионалы. Отсюда следует мой маленький вывод: по-настоящему большие дела делаются, конечно, профессионалами, но с чистыми сердцем и душой и с ясными мозгами.

Предусмотрительный худрук, очевидно, не напрасно отправлял на север только пятёрку, заботливо решив, что трое мужиков могут скооперироваться на согревающее, а две женщины согреются интенсивным трёпом. Старшим он назначил трагика Плаксина Дормидонта Егоровича, по кличке Пирамидон, стареющего уже почти двадцать лет в постоянном страхе скорого увольнения. Отличительной особенностью его наружности был огромный грушевидный нос с синюшным оттенком, сизовеющий из года в год от неумеренного употребления творческого допинга. При этом трагик никогда не был пьян, что называется, вдрызг, сохраняя при любых дозах алконаркотика вид однажды затверженного свадебного генерала. Двое молодых почти сорокалетних актёров из числа легко меняющих театры подвизались в дублёрах у Валерки в периоды его частых болезней или подыгрывали ему же в ролях друзей или недругов. Таланта у них не просматривалось, но имелись наигранные профессиональные навыки, которыми, однако, большого спектакля не сотворишь. Напарницей Марии Сергеевны была выпускница «Щепки», способностей которой пока никто ещё не знал.

- Ну, что, Маша? – Пирамидон поскрёб всей пятернёй респектабельную плешь, - придётся нам с тобой на пару тащить северные сани, - переложил на неё половину провала жидких гастролей. – Что будем делать? Что покажем-расскажем заледенелым белым медведям?

Мария Сергеевна не знала, на север она ехала впервые и, что там за публика, представляла смутно. Наверное, в основном, мужики – военные и рыбаки. Им, скорее всего, нужно что-нибудь мужественное, джеклондоновское, героическое. А вдруг – наоборот?

- Знаешь, - ответила неуверенно, - даже в таких скоропалительных, неподготовленных гастролях не хочется травить людей бормошлятиной. Может, выберем что-нибудь из Чехова? Замахнёмся? Проваливаться, так с треском! Авось, не осудят за смелость?

- Вот и прекрасно! – обрадовался Плаксин. – Давай-ка мы поделим с тобой мои обязанности: я беру на себя самое хлопотное – организацию и коммерческую часть, а ты вплотную займёшься репертуаром и режиссурой. Лады?

Мария Сергеевна улыбнулась.

- Что же это выходит: тебе, значит, ладушки, а мне шишки?

Поняв по её виду, что она согласна, Пирамидон тоже осклабился.

- Да уж как-нибудь поделим лавры, в обиде не останешься.

- Хорошо, уговорил, - согласилась худрук, в конце концов, ты – старший, тебе и отвечать за всё. – Старший дёрнул большим носом в сторону, но промолчал. – Не знаешь, есть ли у наших мужиков ещё какие-нибудь таланты, кроме актёрского, которым они, по моим наблюдениям, явно обделены?

- Стас классно брякает на гитаре.

- И поёт?

- Как ишак в период случки.

- Прекрасно!

Пирамидон хотя и не понял, что её удовлетворило, но уточнять не стал, привыкнув за многие годы во всём безмозгло подчиняться воле режиссёра. Таким образом, у администрации и художественного руководства сразу же сложились взаимоприемлемые рабочие отношения.

- Ну а Влад? Что он может?

- Только разливать, зато в любые посудины поровну.

- Вряд ли нам пригодится, - засомневалась режиссёрша.

- Кто его знает: от сумы и от выпивки не зарекайся, - Пирамидон шумно втянул воздух обеими ноздрями, надеясь, что она ошибается. – Что умеет Алёна, узнай сама.

Как выяснилось, Алёна умеет читать стихи с надрывом и скупой слезой, особенно Ахматову и Ахмадуллину.

Дома новоиспечённый худрук пролистала всё собрание сочинений Антона Павловича, единственное собрание, которое у неё имелось. Многого из него она не читала, и многое хотелось сыграть, но для этого нужны были переложения для сцены. Для себя и трагика она, поколебавшись, выбрала самую весёлую чеховскую вещь – «Медведя», а для остальных подобрала три рассказа: «Радость», где осмеивается глупое тщеславие, «Хирургия», актуальный и для сегодняшней медицины, и «Надлежащие меры», о современных полюбовных отношениях спекулянтов и контролёров, и сама сделала их сценические переложения. В дополнение Стас что-нибудь сыграет на гитаре, а Алёна что-нибудь прочтёт из любимых стихов. Возможно, и удастся выкрутиться.

Выехали на второй день вечером и для экономии – поездом. Аркаша репертуар утвердил, не глядя, а командировочных дал в обрез, мудро посоветовав использовать на все 100 рыночную экономику. Мужчины сразу же нашли работу Владу, а женщины уединились у противоположного окна, выясняя общие приоритеты в искусстве. Алёна, в общем-то, понравилась Марии Сергеевне и девичьей искренностью, и незамутнённой любовью к театру, особенно к классическому. Обе любили Чехова, а что ещё могло сблизить актрис?

На первой же станции с длинной стоянкой – ею оказался Загорск – она, несмотря на промозглый моросящий дождь со снегом, выскочила на перрон и, укрывшись под перронным навесом, памятливо набрала номер на мобильнике.

- Слушаю, - басовито донеслось издалека, обрадовав сердце.

- Здравствуйте, Иван Всеволодович, как ваше «ничего»? – Мария Сергеевна невольно улыбнулась, представив его опешивший лохматый вид.

- Вы? – голос его напрягся. – Здравствуйте, вот обрадовали.

- Вряд ли, - она убрала улыбку. – Так и не удалось нам встретиться, не судьба.

- Уезжаете? – мигом сообразил он.

- Уже уехала, - подтвердила она, и наступило молчание.

- Что ж не предупредили заранее, я бы подъехал, - приятный басок утратил приятный рокочущий оттенок, стал тусклым и даже… болезненным.

- Не смогла, я была в глубочайшем цейтноте, - Марии Сергеевне было непривычно и неприятно оправдываться, - нужно было за полтора дня столько дел переделать, что не только на разговоры, на сон времени не хватало. Вряд ли что-либо получилось путное из скомканной встречи. – Она воодушевилась от осенившего вдруг оправдания: - Знаете, так бывает: двое жаждут, прямо-таки страждут встретиться, чтобы серьёзно поговорить, а встретятся и не найдут, как сговориться – язык не слушается, мозги тормозятся, и темы общей нет. Мне кажется, что для обстоятельного разговора нужно, прежде всего, долгое общение, чтобы нужный разговор или сам собою возник без натяжки, или отмер за ненадобностью, не начавшись. Как вы думаете, вы же философ?

Он там усмехнулся кисло и натянуто.

- Думаю, что неплохо было бы всё же встретиться, чтобы обсудить и эту тему. Куда вы едете? Можно мне с вами?

Она засмеялась, обрадовавшись его настойчивости.

- К сожалению, нельзя. Мы – на самый краешек земли, только не ваш, а северный, где всё бело, даже медведи, и люди, бледные и угрюмые, живут в закрытой паспортной зоне – вас не пустят. – Опять замолчали, теряя нить натянутого разговора.

- Вы сказали «к сожалению», значит, ещё есть какая-то надежда, она не убита наповал, хотя и отдалилась неведомо насколько? Надолго вы? – а голос его звучал без надежды.

- Как минимум – на месяц, как максимум – на два.

- Убита!

- Господи, ну, зачем вы так! – она стала злиться, ненавидя в мужиках, особенно в больших, пессимизм. – Есть вы, есть я, - Мария Сергеевна понимала это в широком смысле, - разве этого мало?

- Хотелось бы большего. – Оба поняли, что дальнейший разговор ни о чём бессмысленен.

- Иван Всеволодович, извините, мне пора в вагон, поезд вот-вот уйдёт.

Он, окончательно смирившись с потерей, даже нашёл силы для шутки:

- Вот было бы здорово!

- Нельзя, - опять это убийственное слово, - вы же сами говорили, что главное в жизни – дело, работа, а остальное им в подмогу, так?

Он тяжко вздохнул.

- Приходится мириться с собственной возвратной хилософией. Я вам напишу письмо.

- Электронное? – обрадовалась она окончанию тяжёлого расставания.

- Нет, я не доверяю технике. – Она вспомнила, что он, в отличие от большинства мужчин, и авто не любит. – Мне чудится, что такие открытые письма читают все, кому не лень. Я напишу вам обычное, почтовое.

- А я смогу получить его только через месяц-два, и за это время много воды перемешается и в Тихом, и в Ледовитом, и не одно течение сменится.

- А вы мне в ответ расскажете, как прошли гастроли, обещаете? Чем вас поразил Север? – и, чуть помолчав: - Может быть, когда-нибудь течения наших океанов и сольются?

- Может быть, - согласилась она, помолчав. – Ой, бегу, отправляемся. Иван Всеволодович, приложите телефон к щеке, я вас поцелую, - и, не ожидая исполнения, громко чмокнула в свой. – До свидания, пожелайте мне счастливого пути и удачных гастролей.

- Ни пуха, ни пера! – прокричал он, словно видел её убегающей.

- К чёрту! – и отключила телефон.

Подбежала к тронувшемуся поезду и с помощью проводницы взобралась в вагон. В тамбуре постояла, выглядывая из-за её спины, будто хотела увидеть провожатого, потом, успокаиваясь, перешла к противоположной двери и, глядя на убегающие назад вагоны соседнего состава, пыталась представить себе Ивана Всеволодовича таким, какой он есть теперь, и что он станет делать, проводив её на далёкий Север. Но в смятенной памяти возникала только фигура на тротуаре, мокнущая под чужим дождём. После каждого разговора с ним возникало неприятное чувство, будто её обволакивают липкими стесняющими нитями, словно закоконивают душу, и она всячески сопротивляется, не желая терять ни толики свободы, которой хочет распоряжаться сама, по собственному усмотрению как Лилит. Ладно, что было, то было, что будет, то будет – его удобная хилософия. Энергично потерев виски ладонями, пошла в вагон к соратникам по ссылке.

В плацкартном вагоне им досталось шестиместное отделение, на шестом месте никого не было. Четверо уже распластались в ожидании убаюкивающей качки.

- Дормидонт Егорыч, есть что-нибудь дерябнуть, а то душу жжёт, - Мария Сергеевна села на полку напротив лежащего с закрытыми глазами предводителя творческого вояжа по отсталым северам.

Тот мигом сел, нашарил в уткнувшейся в угол сумке приятные гладкие овалы стеклянной посудины, хранящей остатки «Особой» гадости.

- Сейчас мы её затушим, - пообещал помощнице, - тебе на сколько пальцев? – чуть наклонил горлышко сосуда с жидким джинном над её чашкой.

- Чтобы враз вдарило и – в отключку. – Ей сейчас хотелось только одного: забыться, забыться, забыться, и чтобы не было никакого телефонного разговора, и не было и нет дальневосточного дьявола, и нет её, не знающей, чего хочет и зачем шевелит устоявшийся было омут. Туда, с головой? Ни за что! – Добавь, - попросила бесшабашно, когда вагонный целитель нацедил ей на два пальца, а себе, за компанию, на три. Пьяница нетерпеливо подняла чашку: - За твоё и наше! – и лихо, в два глотка, влила в себя эликсир отупения. Сразу же закашлялась и, зажимая нос пальцами одной ладони, другой замахала, требуя закусь. Сметливый напарник тут же сунул ей солёный огурец и подвинул ближе солёное сало, и ухватил свою чашку.

- Господи, помилуй мя грешного, - пробормотал, перекрестив рот, - и не оставь без пития впредь, - с тем и отправил в горло свои на три пальца так, что и не булькнуло. – Ешь, Маша, успокой душу.

Крыша у Маши поехала почти сразу и почему-то в сторону окна. Пришлось крепко ухватиться за столик, опрокинув пустую чашку. «Почему крутит против часовой стрелки?» - возмутилась она. – «Всё-то против и против! Почему у меня всё против?» И сразу стало беспричинно весело и легко. «Утопила-таки я её, подлую душонку, захлебнулась поперечница!» - и смеялась, слушая занудные плаксы Плаксина.

- Мир катится к чертям, к поголовной агрессивной исламизации, - канючил трагик, заглотив для успокоения и вторые на три пальца, - цивилизацию прикончит зелёный дьявол, все сдохнут, и последним магометанином на земле будет жид. – Мария Сергеевна смеялась, кое-как справляясь с противокружением мозгов. – А русские, - продолжал всемирную панихиду Пирамидон, - подохнут самыми первыми, потому что не хотят и не умеют жить, пустив на самотёк и себя, и семью, и страну. Все славяне сдохнут первыми. – А ей было смешно, и она не верила в апассионарность своей нации, самой творческой и самой живучей на белом свете, если не считать многочисленного вечного народа, передавшего пассионарность славянам вместе с христианской религией. – И наипервейшей канет в бездну основа русского этноса – русское драматическое творчество и первейшее в нём – лицедейство, то бишь, театр, - продолжал капать на размягчённые мозги осоловевший трагик-оракул. – Уже сейчас его успешно сводят на нет нерусские руководители, плотно, словно зелёные мухи, облепившие директорат и режиссуру театров, кино и телевидения и не менее успешно внедряющие похабную развлекаловку под фальшивым лозунгом: «Даёшь народу расслабление!», а на самом деле – для собственного укоренения и обогащения. Русским с русской открытой сочувствующей душой уготован загибон. На смену им приходят жадной толпой бездушные новые русские всяких других национальностей и молодые русичи с исковерканной душой, законопаченной массовой интернациональной бездуховной культурой. Стыдно стало производить, а престижно – неумеренно потреблять. Когда тихо вымирающее производящее поколение, на котором паразитируют молодые потребители, сковырнётся, паразиты начнут грызть друг друга, и кончится род русский глобальным самоедством. Оно давно уже начато коммунистами и успешно продолжается новыми демократами путинской закваски. Все сдохнут! – Пирамидон добавил ещё немного желчи из изрядно опустевшей бутылки, а Марии Сергеевне перестало быть смешно. – Вместо театра и кино, - продолжил плакаться Плаксин, - будут телекомпьютеры – сидишь себе в мягком кресле, никто не кашляет, не сморкается и не чихает, и заказываешь по интернету всё, что хочется посмотреть и услышать: любой спектакль, любой фильм, да ещё и в объёмном изображении. Лафа!

С верхней полки сполз Стас.

- Но прежде, чем заказать, - вмешался он, - закажи бутылёк и пиццу для полного кайфа. Есть у нас ещё, а то, не допив, подыхать не хочется?

Поднялся и Влад с боковушки.

- Посижу и я на ваших поминках. Алёна, присоединяйся, - позвал девушку, что-то читающую на другой верхней полке, - а то пожалеешь, когда скрючишься.

- Не хочу, - отказалась та, - мне и запахов хватает.

- Ну и пусть всё и все сдохнут! – Мария Сергеевна упала отяжелевшей головой на плоскую как блин подушку, отвернулась к стенке и вмиг заснула, не дождавшись конца дебатов о том, когда и кому сдыхать и в какой очерёдности придётся отправиться к дьяволу, очередь к которому из актёров никогда не укорачивается.

Проснулась в полутьме. В вагоне горел ночной свет. Посмотрела на часы – начало четвёртого. Голова раскалывалась, в рот кто-то влил помои, просыпаться не хотелось. «Жаль, что ещё не сдохли!» - подумалось ей. Рядом слышались голоса ещё оставшихся в живых соратников. Она с усилием повернулась к ним.

- И чего вам, чертям, не спится по ночам?

Все дружно засмеялись.

- Зато ты у нас горазда покемарить – и ночь отдыхала, и почти весь день прихватила.

Мария Сергеевна приподнялась на локте, недоумённо взглянув на Пирамидона.

- Ты что, хочешь сказать, что сейчас…

- Да, да, голубушка-сова, - подтвердил догадку трагик, - сейчас четвёртый час, но не утра, а вечера, и мы въезжаем в долгую и раннюю заполярную ночь, так что забудь про солнце.

Все опять обрадовано засмеялись.

- Смеётесь, троглодиты! Перепоили несчастную женщину и ржёте! – Она схватилась за разламывающиеся виски. – Нет, чтобы дать чашку крепкого чая, раз нет рассола.

- Влад! – требовательно посмотрел предводитель на разливалу.

Потребовались три чашки крепчайшего индийского, чтобы привести руководителя в надлежащий вид. И лучше бы не старались, потому что вслед пришла неудержимая творческая энергия.

- Прежде, чем познакомить вас с выбранным мною репертуаром, хочу застолбить этический кодекс для наших кратких гастролей. – Мария Сергеевна строго оглядела труппу, привычно сделавшую отсутствующий взгляд под беспощадным взглядом худрука. – Нас мало, и каждый будет под оценочным прицелом зрителей, но сами знаете: не в количестве сила, а в качестве, и потому предлагаю переломить себя, забыть тусклое прошлое и играть так, как будто это ваш личный бенефис, ни на минуту не забывая, что игра каждого отражается и на игре партнёра. Так что – даёшь бенефис!

- У-ря-я! – тявкнул неуверенно Влад, а остальные молчали, ожидая ещё чего-нибудь неприятного.

- По вашим кислым физиям видно, что эта норма вам пришлась по душе, - продолжала гастрол-режиссёрша. – Вы-то, конечно, ожидали, что вас ждёт лёгкий променад без всякого напряга? Дудки, мои дорогие! И ещё: так уж случилось, и не по нашей, но чужой прихоти, что нам и работать, и жить вместе в чуждой суровой среде, да ещё и в кромешной ночи. Давайте же не будем портить друг другу настрой и объединимся на это короткое время под всем известным, но редко практикуемым лозунгом: все за одного и один за всех! А это значит: никаких капризов, никакого нытья, дрязг и ссор, насмешек и подъё… подковырок. Оставьте их для Москвы. Попробуем посуществовать если не в дружбе, то в согласии. Потерпим месячишко. И, как говорил незабвенный Аркадий Михайлович: главное для успешного театра – что?

- Дисциплина! – не в унисон, но правильно ответили Стас и Влад.

- Умницы, - одобрила задолбленные знания молодых сорокалетних актёров пожилая тридцатидвухлетняя режиссёрша. – Но у нас дисциплина будет не силовая, а творческая – мы вместе будем обсуждать роли, мизансцены, увязку их и вообще весь спектакль, и все будем в ответе за результат, чтобы всем хотелось не работать, а играть, выпендриваться по-хорошему.

- Если бы так получилось! – недоверчиво вздохнул Пирамидон, почти проживший в театре жизнь не так.

- Получится, - уверила Мария Сергеевна, - потому что нас мало, и за чужую спину не спрячешься. – Чуть помолчала и ещё: - От лица администрации гастролей объявляю с завтрашнего дня сухой закон.

- Э-э-э! – заблажил трагик. – Мы так не договаривались. Это уж слишком! Из чего черпать вдохновенье?

Но закоренелая трезвенница неумолимо и сурово посмотрела на него.

- Сейчас объясню. – Она повернула голову к тёмному окну, словно выискивая объяснение в темноте. – Как вы мыслите, почему в этот замороженный мрак послали именно нас, почему всего пятерых и таких разношёрстных по всем статьям? Почему?

Все молчали, никто и не задумывался на эту тему: начальству виднее.

- Послали и послали! – Влад нашарил, не глядя, на столике пачку сигарет и поднялся, чтобы выйти и выдымить ненужные предположения.

- Погодь! – остановила его Мария Сергеевна. – Думаю, что не так всё просто – послали, и будь здоров! Нет, не таковы Аркаша с зазнобой, они-то всё продумали.

- Ну-ну, давай, просвети, что они надумали, - разрешил предводитель, отодвигая к окошку термос, чашки и остатки снеди, чтобы лучше видеть правую творческую руку.

- А то, что им очень хочется избавиться от нас, и избавиться по-лёгкому, по-хорошему, без скандалов: всех неугодных собрали в кучу и - валите в провальную гастроль! А когда нас здесь освищут, забросают снежками, измажут отрицательными отзывами и вышвырнут без копья, можно будет и уволить за бесталанность и отсутствие творческих способностей, очиститься разом от скверны.

Вся великолепная четвёрка замерла в оцепенении, осмысливая услышанное и примеряя его на сегодня и завтра. Первой прорвало самую молодую и неопытную.

- Неправда! – вскричала Алёна. – Вы всё придумали! – Она ещё свято верила в искреннее актёрское братство. – Нельзя так!

Никто не возражал. А Мария Сергеевна, проигнорировав вопль со слезой, заключила:

- Нам надо расшибиться, но получить самые похвальные отзывы. – Она обвела заложников необычных гастролей суровым взглядом. – Решение по предлагаемому кодексу гастролей обязательно должно быть коллективным, поэтому – голосуем. Кто за принятие жёстких спасительных мер? – Поднялись четыре руки. – Кто против? – Поднялась одна – Марии.

- Ты что, издеваешься? – завопил Влад. – Сама предлагаешь, сама и отвергаешь! Как тебя понимать?

- Она смеётся над нами, идиотами! – подвыл и Стас.

- Уймитесь! – председательствующая не намерена была выпускать собрание из-под жёсткого контроля. – Вы что? Где вы видели, чтобы было 100% «за»? У нас не Северная Корея, даже 60-70% вызывают недоверие в легитимности голосования, подозрения в подтасовках. В демократических странах как? Там 48 на 52% - нормально, полнейшая демократия. А если, не дай католический бог, две трети выскажутся «за», то никто и никогда из оставшейся трети не поверит такому голосованию. Демократия в том и демократия, что половина с половиной не могут договориться. Наши 80% - явно сверх демократии.

- Тогда я, - встал, наконец, с измятой сигаретой в подвижных нервных пальцах Влад, - категорически протестую против нашего подтасованного голосования и, если его не отменят, буду курить до посинения. Даёшь переголосование! – выкрикнул оппозиционер и решительно направился в Болотный тамбур.

- Я с тобой, брат! – с надрывом вскричал Стас и стал протискиваться следом между ногами сидящих.

- Стойте! – председатель избирательной комиссии настроена была незамедлительно довести первое дело до конца. Мы идём на компромисс. Переголосовываем: кто за представленный и одобренный всеми кодекс гастролей? – и подняла руку. – Кто против? – с ехидным смешком Пирамидона и заблестевшими от удовольствия досадить диктаторше глазами Алёны против проголосовали четверо. – Ясно, - констатировала избирательная комиссия: - три – за, два – против, принято единогласно. Запиши, оформи и отдай для утверждения Чурову, - приказала руководителю, - и идём дымить, - забыв, что обещала ознакомить труппу с репертуаром.

- А ты мне всё больше нравишься, - похвалил соратницу Плаксин в тамбуре, приглядываясь к ней словно к незнакомке.

- Мерси, - Мария Сергеевна совсем не ожидала от трагика даже такого скупого комплимента.

- Сколько мы уже вместе? – для него, состарившегося на сцене, время давно потеряло счёт.

- Да уж скоро за десятку перевалит.

- Ого! – удивился Плаксин. – Изрядно. А я тебя и не знаю толком.

- А для меня Мария Сергеевна, - несмотря на старшинство в возрасте Влад всегда называл её по имени-отчеству то ли уважительно, то ли сохраняя дистанцию, - всегда была склочной бабой, нарочно цепляющейся к Аркадию и затягивающей рабочее время. После сегодняшнего – не так.

Склочница удивлённо взглянула на плохо знакомого моложавого мужчину, занимающегося не настоящим мужским делом.

- Тебе надо менять профессию, - посоветовала жёстко.

- Знаю, - не стал вставать на дыбки Влад. – Каждый сезон уговариваю себя и никак не могу уговорить. – Он выдохнул длинную струю дыма. – Затягивает актёрство как спортсменов, готовых мантулиться до икоты. Причём, чем меньше таланта, тем сложнее остановиться.

-Точно, - подтвердил ветеран Плаксин, - уже знаешь, как надо, но не можешь так, как надо.

- Да я не про тебя, - извинился тамбурный исповедник.

- А я и не в обиде, - отмёл извинения патриарх сцены, - ты прав: уходить надо вовремя – тогда, когда овладело равнодушие. Но человечишка слаб, особенно артист. Преклоняюсь перед Магомаевым и Атлантовым, а сам – не могу. Потому и глушу совесть водкой.

- Я тоже уйду после этих гастролей, - совсем уж неожиданно объявил Стас. – Уйду в музыку.

Мария Сергеевна окончательно опешила от последствий своей краткой режиссёрской деятельности.

- Да ладно вам! – пожурила слабых мужиков. – Совсем раскисли. – Она знала, что для артистов крайние душевные состояния типичны и не особенно поверила в истинность намерений соратников по лицедейству.

Вернувшись в вагон, она присела в проходе, напротив Алёны, уткнувшейся в небольшой томик Ахматовой.

«Есть в близости людей заветная черта,

Её не перейти влюблённости и страсти, -

Пусть в жгучей тишине сливаются уста,

И сердце рвётся от любви на части», - припомнила вслух Мария Сергеевна когда-то поразившее её четверостишие печального до беспросветности стиха, как будто поэтесса заглянула ей в душу.

Алёна оторвалась от книги и внимательно взглянула на неприятную женщину, с которой надо будет притворяться на сцене, да так, чтобы зритель уверовал, что они и в жизни близкие подруги.

- Не верится, чтобы вам могла нравиться Анна Андреевна.

Мария Сергеевна снисходительно улыбнулась – она давно уже перестала играть в девчачьи игры «нравится - не нравится».

- Ты права, - согласилась с максималистским утверждением юного дарования, не обтёсанного ещё закулисными жерновами, - для меня и впрямь уже не существует творческих авторитетов, их угробил, размазал по грязи лжи театр, - но, помолчав и подумав, всё же поправилась: - Кроме, пожалуй, Чехова.

Алёна захлопнула книгу, бросила на столик.

- Вы такая, потому что завидуете Аркадию Михайловичу и Елизавете Авраамовне.

- Завидую? – удивилась Мария Сергеевна, не подозревавшая в себе такой слабости, но, чуть подумав, опять согласилась: - Ну, что ж, пожалуй, и в этом ты права: мне, как и всякому человеку, конечно, свойственна зависть как самое сильное чувство. Но учти, что она бывает двоякой: злой и доброй. Ты какую имеешь в виду?

- Злую, конечно! – вызывающе выпалила поклонница Аркадия и Елизаветы.

- И напрасно, - завистница не огорчилась её признанием. – Меня абсолютно не колышет, как Аркадий Михайлович опошляет классику, а Елизавета Авраамовна играет не душой, а телесами. А вот по-доброму я им всё-таки завидую. Завидую тому, что они имеют возможность делать то, что хотят. Давай-ка не будем ссориться и злиться друг на друга и выяснять заискрившие взаимоотношения, нам делить-то нечего, мы – равны. – Мария Сергеевна перешла на своё место и улеглась, подложив руки под голову.

Пришли оживлённые мужчины, извлекли НЗ.

- Маша? – вопросительно окликнул Плаксин.

- В ауте, - она села, - только чай.

- А мы решили прикончить, чтобы не смущала в связи с сухим законом.

Когда же все успокоились и улеглись, укачиваемые не торопящимся в северную ночь поездом, Мария Сергеевна, закрыв глаза, снова и снова перебирала в памяти суматошные подготовительные дни к авантюрным гастролям обречённых на провал отщепенцев и всё больше склонялась к упрощённой мысли: будь, что будет! Да и не это её беспокоило, а сердечко саднило что-то другое. И вдруг догадалась: телефонный разговор! И даже не он, а то, что по её вине встреча не состоялась. Не состоялась потому, что она не захотела, а не захотела потому, что… вот, в этом-то и надо разобраться. То, что она дура несусветная, ясно и последнему шизику. Чего замандражила-то? А теперь, двойная дура, жалеет. Надо, надо было всё же близко столкнуться и понять, что искры из их взаимоотношений не высечешь, что все так ожидаемые разговоры – тление чувств и больше ничего. Да и какие могут быть чувства, когда они и виделись-то разок, да и то в ненормальном обличии: он – в шерсти, а она – без причёски и макияжа, в затрапезной одежонке. Нет, надо было встретиться, рассмотреть хорошенько друг друга, высказаться и разбежаться навсегда: он – на восток, она – на север. А что, если бы вспыхнуло пламя? Что тогда? Наверное, не зря ей припомнились остерегающие ахматовские строчки:

«Есть в близости людей заветная черта,

Её не перейти влюблённости и страсти…»

Её черта как китайская стена проходит через театр, его – через таёжную геологию, они параллельны и никогда не пересекутся и не сольются, никогда…

«И дружба здесь бессильна и года

Высокого и огненного счастья…»

Да, «душа должна быть свободна и чужда медлительной истоме сладострастья», и на этом закроем последнюю страницу недописанного приключения.

Конечно, притягивает в нём таинственная неизвестность человека не её круга: геолог, тайга, горы, океан, камень… Как же она в суматохе забыла взять с собой оберег? В Иване Всеволодовиче масса достоинств: большой, основательный, умница, добряк, хозяйственный, уравновешен, хотя и фантазёр… можно и дальше перечислять, но все достоинства перевешивает один-единственный недостаток: бродяга. Для него город – тюрьма, замок Иф, а она – плохой надзиратель: сбежит. Ей – в тайгу? Исключено! Или актриса, или жена, совместить эти роли не удастся. Значит, быть ей вечной бобылкой, замужем за театром. И жить одной, в ночной тоске, ой, как не хочется! Рвать черту, рубить стену? Нет, надо повременить. Так что, дорогой Иван Всеволодович, прощайте, не поминайте лихом! Хотя, почему сразу и замуж? Можно ведь и так встречаться изредка, когда удастся, не ущемляя свободы. Для актрисы – только так. Может, ещё раз брякнуть, поболтать по-дружески без острых углов? Разве нельзя остаться друзьями между двумя стенами. Нет, ему нужна нормальная сидячая баба, и нечего пудрить мозги хорошему человеку. Хватит, пора переключиться на другой канал. Она повернулась лицом к стене, пытаясь заснуть.

В Северодвинске, городе, построенном зэками на сваях и собственных костях, их никто не встречал, никому они не были нужны, хотя и имели направление в этот город, и страсть как захотелось сесть в обратный поезд. Дневные сумерки и мокрый снег усиливали это желание. Пришлось кое-как разместиться в вокзальном зале ожидания, так не похожем на башметовский, и отгородиться чемоданами от враждебного мира.

- Не дрейфь, братья славяне, иду на «Вы», - подбодрил вождь и исчез в поисках врага, подло не явившегося на встречу.

Славяне впали в вокзальную дремоту. Примерно через час вождь появился в сопровождении рыжей дамы в очках и с неприятным брюзгливо-злобным выражением заштукатуренного лица, задубевшего от постоянного общения с лживой творческой интеллигенцией и вдвойне лживой артистической братией.

- Мы ждали вас с вечерним самолётом, - проскрипела она то ли простуженным, то ли пропитым голосом сквозь ярко накрашенные губы, светившиеся словно стоп-сигналы в здешней темноте. Пирамидон виновато кашлянул, смущённо задёргал носовой грушей.

- Видите ли, нам противопоказаны авиалайнеры – наша заслуженная артистка не переносит полётов, особенно взлётов и посадок.

Рыжая зыркнула по паре женщин в зачуханной дорожной одежонке и с лицами, помятыми твёрдыми вагонными подушками.

- Как фамилия?

- Гончарова, - быстро назвал старый врун, угрожающе взглянув на Марию Сергеевну и надеясь, что в барашковой голове рыжей найдётся какая-нибудь более-менее заслуженная с такой распространённой фамилией.

Чиновная продюсерша сузила глаза под выщипанными и нарисованными бровями, покопалась в архивах памяти, но зацепки там не нашла. И немудрено: всяких заслуженных и народных развелось в нашем отсталом государстве столько, что стало уже неприлично не иметь какого-нибудь официального ярлыка, зачастую не соответствующего таланту.

- Что-то я не припоминаю…

Пирамидон, чтобы как-то выкарабкаться из вранья, решил ещё больше запудрить ей мозги.

- Она – заслуженная Каракалпакской республики.

Рыжая недоверчиво взглянула на него, что-то туго соображая.

- Это где?

Трагик и сам толком не знал.

- Где-то у Каспия, говорят… Вы знаете, где Каспий?

Местная культорганизаторша презрительно фыркнула.

- Знаю, конечно, справа от Чёрного. – Она, очевидно, вспомнила карту страны, обязательно висящую за её спиной на стене кабинета.

- Вот и они там обитают, эти самые карла… клара… ну, в общем, калпаки. Народ степной, всё на ишаках да ослах передвигаются. Гончарова даже машин боится. – Никто не мешал старому актёру красиво врать, потому что это было не враньё, а импровизация, и всем четверым было профессионально интересно, как он из неё выпутается в реалии. – Даже хотели с собой осла прихватить в багаже.

- И прихватили, - подала голос заслуженная, весело глядя на завравшегося осла.

Культ-дама перевела взгляд с одной на другого, дотумкала, наконец, что её мурыжат, и взъярилась:

- Ну, хватит меня опрыскивать туфталином! Почему вас так мало?

- Мало? – возмутился напоследок предводитель. – Да знаете ли вы, что наш театр самый продвинутый в этом сезоне? Что наш последний спектакль номинирован на «Золотую маску»? – Не выдержав его испепеляющего взгляда, натуфталиненная особа отвела свои зачернённые глаза в сторону. – Нас буквально разрывают на куски! Вы должны радоваться, что вам достался кусок.

Но занозистую даму это счастье почему-то не обрадовало.

- Ну и куда я этот кусок вставлю? – культурподельницу не так-то просто было сбить с чиновничьего панталыку. – Все мероприятия до конца года расписаны, на большую сцену вас не выпустишь, - она критически оглядела хлипкий артистический конгломерат, заброшенный наугад резвым Аркадием Михайловичем. – Разве что пустить вас по клубам? – произнесла обидно, словно перед ней были не столичные золотомасочники с заслуженной артисткой, а какая-нибудь провинциальная попса. – Вот что, - строго взглянула на шарагу, - свалю-ка я вас флотским. – Она достал из изящной, блестящей лаком, сумочки картонку визитной карточки с золотистой каймой и подала Плаксину. – Устроитесь – звоните, я подошлю к вам кого-нибудь из морского штаба. Кстати, у вас что?

Пирамидон как-то догадался, что она спрашивает про репертуар.

- В основном классические миниатюры Чехова.

Администраторша поморщилась.

- А нет ли чего-нибудь посовременнее? Кому ваш Чехов нужен? Театр должен идти в ногу со зрителем, - изрекла наставительно. – Звоните, - и быстрой напористой походкой пошла к выходу.

Проводив её потухшими замороженными взглядами, архаики похлюпали уже засопливевшими носами, деланно равнодушно оглядываясь вокруг, чтобы не глядеть друг на друга.

- М-да, - пробасил трагик, почесав двумя пальцами потускневший на холоде нос, - нас, оказывается, не ждали. Им, оказывается, нужен Большой с балетом впридачу. – Он чувствовал вину за неудачную презентацию и пытался её смягчить.

- Зачем ты разозлил её? – помощница критически рассматривала дёргающуюся от расстройства фигуру неудачливого организатора. – Нажил плешь и не усвоил, что всякое зло аукнется. Тем более – от власти. Теперь нас потащат по кораблям и баржам. Ты умеешь плавать?

- Пусть везут хоть к чёртову Посейдону на кулички! Зато я прищемил хвост этой сучке, потерявшей естественное внешнее обличье и человечье внутреннее содержание. Присосалась, гнида, к тёплому местечку благодаря муженьку, рыбному олигарху, и возомнила себя всемогущим меценатом за наши налоги. Глаза-то у неё, что стёклышки – ничего не излучают. Ненавижу таких! Особенно баб! Никого нет подлее чинуши от искусства! И вообще, заелись здешние лопари-чухонцы – заслуженных им подавай!

- Утихни! – прервала трагический монолог Мария Сергеевна. – Что дальше?

- Дальше? А дальше пойду узнавать насчёт пристанища, - виновато улыбнулся организатор. – Не хнычь, матросня! Живы будем – не потонем!

Устроились в приличной гостинице, ближайшей к вокзалу, чтобы в любой момент можно было слинять на обратный поезд. Сняли два двухместных номера и лидеру для понта одноместный с ванной, чтобы можно было всем мыться.

- А нельзя ли и мне одноместный? – Алёне не хотелось делить кров с неприятной склочницей и злючкой, считающей, что не театр для неё, а она для театра.

Марии Сергеевне тоже стала поднадоедать капризная девица. Неприязнь усилилась, когда она поняла, что видит в Алёне себя молодую, бестолковую, болванистую и экзальтированную тем, что она – актриса.

- Дормидонт Егорыч, уступи люкс будущей звезде, а мы с тобой по-стариковски и вдвоём прокантуемся.

Звезда в ярости закусила нижнюю губу и, сверкнув на благодетельницу ненавидящим взглядом, сдержалась, никак не среагировав на издёвку.

- Цыц! – прикрикнул предводитель. – Забыли про кодекс?

На этом очередной внутренний конфликт был исчерпан, но непримиримость между женщинами не исчезла, свернувшись клубком в ожидании новой стычки.

Сборным пунктом стал номер Стаса и Влада. Собравшись сразу же после раскладки вещей все в ожидании уставились на худрука.

- Давай, Маша, - попросил Плаксин, - поделись с нами творческими замыслами.

Она перечислила выбранные ею миниатюры и добавила специально для Алёны ещё одну: «Загадочную натуру» - про дамочку, вынужденную выходить замуж за богатых стариков – очень даже современный сюжет. Мужики приняли миниатюры безропотно.

- Желательно побольше импровизации, - наставляла Мария Сергеевна, - можно и с отступлением от текста, в общем, побольше игры, лишь бы было смешнее. Чехов, думаю, не будет в обиде – надо идти в ногу с народом, - повторила административную заповедь местной шишки.

- Сделаем,- пообещал Влад, - оторвёмся на все 100 Чеховых.

- А мне роль дамочки не нравится, - Алёна смотрела в текст миниатюры, низко опустив голову и не показывая глаз.

- Ну и что? – начала злиться худручка.

- Она мне не по душе, - Алёна ещё ниже опустила голову так, что свесившиеся волосы закрыли всё лицо.

- Подумаешь! Не нравится! – вспылила Мария Сергеевна. – Это работа! Мало ли, что кому не нравится!

- Вы сами говорили, - упрямилась младшая, подняв голову и смело глядя в глаза старшей, - что не режиссёр должен навязывать роль актёру, а он сам выбрать ту, которая больше всего соответствует его чувствам, его характеру.

Наступила минутная напряжённая тишина – бунт на корабле! Творческому руководителю наступили на хвост, и она даже порозовела от негодования, но от своих слов не откажешься – не политик, и потому с усилием сдержалась от язвительных замечаний.

- И что ты, если не секрет, выбрала?

Алёна облегчённо вздохнула.

- Хотелось бы из «Дяди Вани». – «Если сейчас скажет, что хочет последнюю сцену, то я её прихлопну чем-нибудь тяжёлым», - Мария Сергеевна поискала глазами что-нибудь подходящее на столе. – Можно из 2-го действия с Астровым, вот это: «В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли», - процитировала Алёна слова доктора. – И ещё от Сони: «Душа и сердце его всё ещё скрыты от меня, но отчего же я чувствую себя такой счастливой?».

- А Астров кто? – почти прохрипела униженная до глубины души худручка.

Алёна повернула голову в сторону Стаса, улыбнулась:

- Станислав Николаевич.

Стас усмехнулся, довольный.

- Она, очевидно, считает, что я больше всех подхожу на роль пьяницы.

- Ой, да при чём здесь это? – возмутилась от незаслуженного обвинения Алёна, продолжая ответно улыбаться.

- Ты как? – Марии Сергеевне очень хотелось, чтобы он отказался, но она видела по проясневшему улыбающемуся лицу Стаса, что предложение молодой мымры ему понравилось.

- Попробуем, может, не закидают тухлой треской.

- На том и порешим, - заключила потерявшая авторитет сдавшаяся режиссёрша. – Но и «Загадочная натура» - ваша! – не преминула урвать хоть толику реванша. Распределив роли в других миниатюрах без возражений, Мария Сергеевна, пользуясь свободой режиссёра в дисциплинированном коллективе, «Медведя» оставила себе с Плаксиным. И опять никто не возразил бесполезно.

- Ну, что, звоню кикиморе? – спросил предводитель, и опять никто не возражал, и приятно было работать в таком коллективе. В ожидании матроса разбрелись по кроватям, привыкая к отсутствию качки.

Кикимора не обострила зуба и, расщедрившись, прислала к ним настоящего красавца, почти из «Шехерезады» - обжигающего брюнета с женскими голубыми глазами и вьющимися исчерна-чёрными кудряшками, выпирающими сзади из-под фуражки с золотой кокардой словно звездой во лбу. Алёна, взглянув на него, сразу же обожглась, и серые её очи вспыхнули так, что на мгновение темь осветилась светом дня.

- Помощник заместителя начальника гарнизона по культуре и воспитательной работе, капитан 3-го ранга Адамов, - лихо и чётко козырнул он, внимательно разглядывая столичных штучек и задержав взгляд более, чем надо, на обожжённой Алёне, симпатичное личико которой мигом пошло радужными сполохами. – Направлен для установления контактов. – Моряк широко улыбнулся и чуть сдвинул фуражку на затылок, обозначая тем самым, что официальная часть представления закончена. – Можно называть Григорием Павловичем, если угодно. Хотелось бы для начала узнать, что вы можете показать нашему не искушённому флотскому зрителю, - и опять засемафорил на Алёну.

Не сдержавшись, Мария Сергеевна съязвила:

- Кроме Лены, - она выразительно посмотрела на младшую актёрку и сделала намякивающую паузу, - покажем также инсценированные рассказы Чехова и две короткие сцены из пьес.

Моряк перевёл взгляд с молодой на зрелую и улыбнулся ещё шире, поняв язвительный намёк и предположив женскую ревность, каковой со стороны Марии Сергеевны не было.

- Классический репертуар – это очень даже неплохо. Можно присесть?

Плаксин широким театральным жестом указал ему на второй свободный стул у стола. Капитан сел, не снимая шинели, только снял и положил фуражку донышком вверх, обнажив барашковую шевелюру, отсвечивающую в ярком свете потолочной лампы чёрным лаком. По всему было видно, что задерживаться долго он не намерен.

- Здесь все?

- Все! – подтвердил Плаксин, давая понять, что среди всех он – главный.

Григорий Павлович ещё раз, улыбаясь, оглядел шабашников, может быть, и пересчитал, опять несколько дольше задержавшись взглядом на Алёне.

- Вашу компактную команду, не обременённую реквизитом, думаю, удобнее всего показывать в военных городках. Там наш флотский народ не избалован живыми представлениями столичных артистов и примет вас, уверен, очень даже хорошо. – Он умолк, ожидая какой-нибудь реакции. Не дождавшись, добавил мёда: - Вам представляется уникальный случай посетить самые заповедные места Севера, - попытался обрадовать теплолюбивых горожан.

- К сожалению, я не захватила ни валенки, ни шубу, - Мария Сергеевна зябко поёжилась, она не терпела даже московских холодов.

- Оденем, - не задумываясь, пообещал туроператор, цепко оценивая размеры приглянувшейся актрисочки. – Насколько я понял, городу вы не нужны.

Этот иезуитский довод был весомее залпа Авроры. Все по-прежнему молчали, безразлично глядя мимо моряка. Наконец, почесав нос, вождь, загнанный в угол, веско обронил:

- Мы обмозгуем ваше предложение, - и обеспокоенно спросил: - Надеюсь, наши гастроли не будут оценены как шефское мероприятие?

Культофицер улыбнулся, поняв, что жертва ещё подёргается, но наживку сожрёт, и ободряюще взглянул на Алёну. Потом расстегнул верхнюю пуговицу шинели, достал из нагрудного кармана френча записную книжку и шариковую ручку, оторвал листок, написал номер телефона и подал Пирамидону.

- Не беспокойтесь, мы составим взаимоприемлемый договор, - пообещал, встал, надел фуражку, небрежно козырнул, ещё раз приголубив пристальным взглядом Алёну, и, выйдя из номера, плотно задраил люк двери с обратной стороны.

После его ухода шеф раздражающе забарабанил кончиками пальцев по столешнице.

- У кого какие будут ценные соображения?

Никто, однако, не спешил высовываться, зная, что первому достаются почти все шишки. И такой первой стала, конечно, Мария Сергеевна.

- Я – против. – И вся команда зашевелилась, готовая возразить и оспорить первое мнение, чтобы потом с ним согласиться. – Мне не нравятся промёрзшие полярные экзоты и клубы, заполненные зрителями, не подготовленными для Чехова. Им нужен Петросян с бабками и детками, а не мы. И вообще, ради чего мы должны мотаться куда-то к северным медведям? Мне очень не нравится, когда меня используют для чьих-то конъюнктурных целей. Вы думаете зачем этот кукольный культоводец заманивает нас туда, куда и чёрт лапой не стучал? – Все молчали, не зная. – Да затем, мои дорогие, чтобы отметиться инициативой где-то там у себя в отделе или в штабе или ещё леший знает где: вот, мол, каков я – устроил солдатикам-матросикам столичную культуру. Не дремлет прохиндей в культмассовой пропаганде. Мне этот красавчик не нравится.

- Вам вообще никто не нравится, кроме себя, - ощетинилась Алёна, встав на защиту красавца, явно выделившего её из двух женщин. Вторая, проигравшая смотрины, подумала, что первая не совсем права, и есть всё же один человек, который ей нравится. – Есть, в конце концов, общественное призвание искусства, наш гражданский долг, который обязывает нести высокую культуру в массы самых отдалённых уголков страны.

- Вот и неси! – окрысилась эгоистка. – И мою долю прихвати, я разрешаю.

- Стоп, стоп! – пресёк капитан начавшуюся было свару в экипаже. – Стравливай пары на сторону.

- Это что ж, - вступил в распри всегда со всем согласный Влад, - возвращаемся с дырявым карманом? – Именно возвращения с любым карманом и хотела Мария Сергеевна. И тогда можно было бы успеть встретиться с тем, кто нравится, и окончательно и бесповоротно, без увёрток решить, что им нельзя друг без друга. – А у меня, к вашему равнодушному сведению – голодные дети! Двое! Одному позарез нужен скутер, а другой, кровь из носу, ноутбук. Подумаешь, распелись: искусство, массы, служение, долг! Я никому и ничего не должен. Смотаемся, тряхнём промёрзшее болото, получим бабки и - адью домой, хоть на лыжах.

- Знаете, я тоже такого же мнения, - подал голос и Стас. – Раз уж мы попали сюда, то не грех и посмотреть на здешние края. Может, когда-нибудь и хвастать будем, что побывали в Заполярье. Да и возвращаться не солоно хлебавши как-то не очень, чтобы очень.

- Так, - подытожил дискуссию предводитель, оставив своё мнение при себе, - поскольку мы постановили руководствоваться коллективным решением, то ставлю на голосование: кто за то, чтобы принять флотское предложение?

Руки подняли все, кроме Марии Сергеевны.

- Значит, я возвращаюсь одна, - она даже встала, словно уже направилась на обратные сборы.

- Сядь! – лицо трагика стало обрюзгшим, враждебным, а нос от негодования полиловел, отчётливо выделив красные прожилки. – Ты что, не понимаешь, что это – предательство? – ударил, не жалея, наотмашь, по-свойски.

Мария Сергеевна вспыхнула жарким румянцем обиды и стыда: никто ещё и никогда не посмел обвинять её в таком тяжком грехе.

- А вы разве не предаёте искусство, устраивая петрушечный балаган, не предаёте корифеев и классиков всех чохом, куроча их заветы и наставления ради кармана, не предаёте Станиславского с его учением искренности и реализма, разве не идёте осмысленно по пути профанации искусства? – предательница чуть не задохнулась от возмущения, даже слезинки выступили в уголках глаз. А ещё она по-женски знала, что лучшая защита – нападение.

- Ну и что? – Стас, справедливый Стас даже голоса не повысил в оправдание. – Гастроли для того и устраиваются, чтобы бедному актёру подкалымить. Когда сплошные переезды, спектакли и выступления почти каждый день, а то и несколько раз в день, репетиций нет, о каком Станиславском вспоминать, о каком искусстве? Чего зазря кривить душой, гастроли – для денег, разве не так?

Так, конечно, Мария Сергеевна и сама прекрасно знала, что так, не впервой на гастролях, но ей нестерпимо хотелось в Москву. Уже начиная оправдываться, она знала, что удрать не удастся, и не удастся встретиться с Иваном Всеволодовичем, и не быть им друг для друга. И было страшно обидно, что проклятое искусство, любимое актёрство рушат жизнь, мешают жить по-человечески, по-бабьи.

- Если ты смоешься, нам придётся следом, с оргвыводами от Аркадия.

Против такого убийственного довода Пирамидона не попрёшь. После непродолжительного враждебно-выжидательного молчания Мария Сергеевна сказала глухо:

- Чёрт с вами, рабы деревянного тельца, - и, повысив голос, добавила с неутешной яростью: - Но если вы будете плохо играть, уйду даже на лыжах.

- Замётано, - облегчённо вздохнув, подвёл черту под неприятным инцидентом Плаксин.

- Кстати, в каком он звании? – Влад решил увести разговор от опасной темы.

- Капитан 3-го ранга, - Стас, отмантулив когда-то два года в стройбате, считал себя знатоком и армии, и флота. – Да он и сам себя так представил. В обиходе у них капитана 1-го ранга называют каперангом, капитана 2-го ранга – кавторангом, а этот, значит, будет катрерангом. Не велика шишка, можно и просто – К-3.

- Лучше по-английски – К-сри, - не удержалась, чтобы не съязвить, разозлённая Мария Сергеевна. – Ну, чего тянешь? Звони! – обречённо напала на Пирамидона.

Разговор у того с К-3 был коротким. Отключившись, Пирамидон сообщил, что поехал захомутовываться.

- Ты рыбой не бери, - напутствовал Влад, - не довезём, протухнет, с поезда выкинут вместе с ней. И списанными подлодками – тоже: перегонять в Москва-реку придётся вокруг Норвегии, через Ла-Манш и Балтику, а после – волоком, замаешься на таможнях. Бери, в крайнем случае, песцами, на Черкизовском рынке толкнём с наваром барыгам.

- Предлагаю в договоре нашу фирму назвать «Ватагой скоморохов Московского Нового драмтеатра», - добавил к предложению товарища Стас. Влад согласно захлопал в ладоши, женщины кисло промолчали, а высокая договаривающаяся сторона никак не выразила своего отношения к звучному бренду.

Добирались до полярной творческой каторги сначала авиалайнером марки «Кукурузник», который мотало во все стороны и сдувало в сторону затемнённого и затуманенного Ледовитого, того и гляди бросит на льдину, и придётся дрейфовать до весеннего дня, скоморошничая перед медведями и тюленями. Из Североморска их, заболтанных и отупевших, одетых в манто марки «Матросский бушлат» и изящные короткие унты марки «Утеплённые кирзачи», повезли куда-то в воинском фургоне, окончательно добивая хрупкие городские хрящики. Им было уже всё до лампочки, хоть на Северный полюс, хоть в Гиперборею.

И понеслась карусель: то ли день, то ли ночь, холодный фургон, в который женщин надо вбрасывать, а из него – выбрасывать, тёмная дорога в окружении серых сопок, слегка прикрытых ранним неустойчивым снегом, густо протыканным заснувшими тёмными низкорослыми деревцами и кустами, клонящимися от холодных ветров к земле; однообразные посёлки из одноэтажных бараков и домишек с однообразными названиями: Полярный, Заполярный, Приполярный, Околополярный, обозванные так, наверное, от дефицита замороженной фантазии; однотипные клубы с мизерными убогими сценами со щелястыми полами и с кулисами, больше похожими на кладовки для агитационного хлама, и молодые зрители, все на одно бледное лицо, с остриженными волосами и оттопыренными ушами, синюшными от отражённого цвета матросских роб – безликая людская масса. Казалось, что уезжали и приезжали в одно и то же место. И не удивительно потому, что не только посёлки и местность были одинаковыми, а ещё и потому, что уезжали в темноте, еле продрав сонные, ничего не видящие глаза, в фургоне дремали, ничего не замечая в промёрзших окнах, и приезжали в темноте, осоловевшие от тряской укачивающей дороги, не желая ничего видеть. Дорога – спектакль – ужин с непременным спиртом, разбавленным по вкусу, - тяжкий беспокойный сон – угрюмое пробуждение – дорога… и так каждый не божий день. И всё время с ними бодрый и весёлый Касриранг. «Конечно, ещё бы ему не радоваться» - неприязненно взглянула на пастуха Мария Сергеевна, - «когда он кропает себе вторую звёздочку на погоны, а мы, бедолаги, в угоду его карьере гробим драгоценное здоровье, принадлежащее более чем наполовину Аполлону». Очумелые, они уже стали путать реалии со сценой и порой называли Алёну Соней, Влада Митей, Стаса Астровым, Плаксина Смирновым и только Марию Сергеевну безошибочно называли её именем. Чтобы как-то разнообразить опостылевшие сцены, стали вставлять отсебятину, заставляя Чехова переворачиваться в гробу. Первым начал юродствовать Влад. Как-то подметив в стенгазете ражую глупую рожу нарушителя дисциплины, он в заключение «Радостей» сказал: «Ваш Кузькин Петя тоже радуется, что про него напечатали и дали фотку», чем вызвал громкий гогот аудитории, мгновенно понявшей смысл юморески. В другой раз уже Стас, покончив с дьячком в «Хирургии», обратился к залу: «Кому ещё надо без наркоза безболезненно выдрать коренной?». И, как это часто бывает на Руси, тут же нашёлся задиристый смельчак, решивший, очевидно, что всё обойдётся хохмой, и буром полез на сцену, но, когда увидел, что фельдшер достал из сумки внушительные клещи и дрель с ржавым сверлом, сразу попятился назад, усиленно подталкиваемый на сцену ржущей толпой услужливых товарищей. А опытный дантист, войдя в роль, озверело вопил: «Давай, у кого свербит! Военнослужащим вне очереди! Гарантия, что выдеру три вместо одного! И без наркоза!». Молодой народ сразу оживал и прощал артистам все сценические огрехи. А когда дамочка в «Загадочной натуре» пожаловалась, что счастье её далеко, далеко, и она должна после смерти дряхлого мужа опять выйти замуж за следующего богатого старика, то кто-то из зала зло рявкнул: «Все вы, бабы, такие!», заставив Алёну сбиться с роли и густо покраснеть, будто разборчивой дамочкой была она сама. Стас-Вольдемар не растерялся и врезал пессимисту под дых: «Тебе, видать, такая рога наставила!». Судя по радостному гоготу сердобольных товарищей, он угадал. «Небось, выползешь в олигархи и тоже захочешь молодуху?» - и согласный смех усилился: приземлённый народ радовался понятному живому чувству, не исковерканному интеллигентской казуистикой. Сцену из «Дяди Вани» матросня не уразумела и встречала без эмоциональных комментариев, разозлив слишком уж впечатлительную Алёну-Соню. Зато «Медведя» принимали оглушительными аплодисментами и восхищёнными выкриками: «Вот баба!». Особенно понравились вызов на дуэль, дуэльные пистолеты из пластмассы и заключительный выстрел – поцелуй. Мария Сергеевна была счастлива. И Плаксин, подстраиваясь под её вдохновение, расцвёл не только носом, но и давно проспиртованной душой. Это было лучшее, что они играли. А вот стихи Ахматовой в замороженных сердцах морячков отклика не находили. Для них они были слишком заумны и непонятны с ходу, а думать по уставу должен был старшина, и бедной Алёне опять выпало фиаско. Не помогало даже виртуозное гитарное сопровождение Стаса. Да ещё и красавец вдруг перестал согревать взглядом и всё чаще останавливал его, очевидно, прицеливаясь, на старшей. Словно Астров, отдавший предпочтение зрелой Елене Андреевне и не замечавший переживаний молодой Сони. В общем, спринтерские гастроли приносили Алёне одни неприятности. И только одно событие заставило её по-настоящему, по-детски, возрадоваться и забыть на время взрослые обиды.

Когда они, утомлённые и схряпанные, выпали из последнего, а может, из первого, чёрт и тот уже не разберёт, клуба, то остолбенели, увидев над Севером гигантский занавес Полярного сияния, тканый светящимся и переливающимся многоцветьем газового конденсата в верхних, разреженных холодом, слоях атмосферы. Он закрыл почти весь горизонт от земли до неба и был скроен из трёх драпри так, что два задних торчали лесенкой за передним. Все три шевелились, будто кто-то их дёргал, выглядывая в щели на мир земной, сминал в складки. И вдруг спокойное диффузное свечение полос сменилось переменчивыми шатровыми дугами и лучистыми выбросами в виде сверкающей короны, а те – сияющими переливчатыми шарами, перечёркнутыми стремительными вспышками-сполохами, и все сопровождались необычной игрой красок, среди которых преобладали зелёный и красный цвет. Ошеломлённые актёры, никогда не видевшие подобных декораций, застыли в тревожном изумлении.

- Дьявольский бенефис, - пробормотал, понизив голос, Плаксин. – Чёртово наваждение.

Стас тихо рассмеялся:

- Ты до того запылился в сценических декорациях, что начисто потерял чувство прекрасного. Это же божий дар!

- Что же здесь божеского? – Пирамидон явно устал и устал больше всех. – Кромешная тьма вместо света? Буйство тёмных ярких красок вместо успокаивающих алого и золотого? Взбудораживающие сполохи и неожиданные смены видов вместо спокойного сияния? И это ты называешь божеским?

- Я с тобой в паре, Дормидонт Егорыч, - Мария Сергеевна зябко поёжилась и от холода, и от полярного представления. – Конечно, не божий это свет – люциферов, из ада, и мы на краю его бездны. И вообще: мне обрыдел спирт, хочу «Мускат» или хотя бы «Мускатель», но обязательно с красной икрой.

- У вас, мадам, извращённый вкус, - заметил Стас, не отводя взгляда от полярного калейдоскопа.

- Хо-чу-у на ди-и-ван-н-н… - протянула, словно завыла, извращенка.

- И мне надоело лицезреть многоликую харю на одно лицо, - Влад с силой пнул картонную коробку с мусором, разбросав его на несколько метров из перевернувшейся тары. – Хочу увидеть хотя бы одно настоящее женское лицо и маячную задницу, не упрятанную в шубу. Хочу к Даше в тёплую постель. Хватит пить нашу голубую кровь! Бабки на бочку, адмирала К-сри на рею, берём на абордаж первый попавшийся поезд и рвём на всех парусах в первопрестольную. Долой кровопийц-продюсеров, вся власть актёрам!

- Я с тобой, друг Швандя! – присоединилась Мария Сергеевна.

Назревал потёмкинский бунт. Раньше они начинались с кровопролития власть защищающих и заканчивались кровопролитием на власть посягающих. В наше время, к сожалению, буйные головы не рубят, и для утихомиривания достаточно бумаженции.

- Долой-ой-ой! – завопил Влад в темь, вызвав исчадие ада в форме катреранга.

- В чём дело? – спросил тот, даже не взглянув на красочный занавес. – Кого долой?

- Хотим домой! – нервно выкрикнул в рифму Швандя.

Адамов зло сузил глаза.

- Я тоже хочу. – Он внимательно оглядел каждого, не встретив ответного дружеского взгляда. На него вообще не глядели, предпочитая любоваться Дьявольским Сиянием. – Но есть договор, а они, как вам известно, в цивилизованных обществах выполняются. Вы обязались дать 20 представлений, осталось 5. Он поиграл как всегда гладко выбритыми до синевы тёмными скулами. – Я понимаю, что вы с непривычки устали, поэтому предлагаю компромисс: сделаем ещё три в военных городках, а два последних – в Североморске в Доме офицеров в нормальных условиях.

- Конечно, мы согласны, - обрадовалась Алёна. Она вообще готова была продлить жестокие гастроли хоть до весны, лишь бы только угодить красавцу, подольше видеть его.

Пирамидон понимающе улыбнулся:

- Ну, что ж, у нас, конечно, не офицерский клуб, но и мы в разбродных ситуациях придерживаемся мнения младшего.

На том неудавшийся потёмкинский бунт и скис.

Когда вышли на широкую сцену Североморска, отделённую от громадного зрительного зала глубокой оркестровой ямой и высоким раздвижным бархатным занавесом с якорями и звёздами, то даже оробели, уже свыкнувшись с удобной серостью и убогостью непритязательных клубиков, не требующих напряжённых интеллектуальных затрат. И сразу почувствовали, насколько бледными и несуразными выглядят здесь их миниатюры. Даже законченному сценическому остолопу ясно, насколько прав был Адамов, загнав наглых скоморохов в припо-, около- и заполярные берлоги. И зритель совсем другой: разнолицый, волнующий и тревожащий неизвестной реакцией. Успокаивали, правда, привычные чихи, кашли и короткие мелодии мобильников, дополненные громкими вызовами дежурных офицеров. Много штатских и особенно женщин. В общем, слава богу, что не пришлось давать в таких условиях 18 скоропалительных представлений.

На удивление, миниатюры приняли благожелательно, наверное, отдавая дань уважения Чехову, - в меру посмеялись и в меру поаплодировали. Чуть энергичнее встретили «Медведя», знакомого, вероятно, по телефильму. Мария Сергеевна, конечно, не дотягивала до Андровской, а Плаксин, тем более, до Жарова, но местная публика была не такой привередливой и требовательной как московская, и всё сошло удачно. Сошло, но не удовлетворило ни зрителя, ни артистов. Всей траченной актёрской шкурой Мария Сергеевна чувствовала, что ждали от них большего, и ждут ещё, надеются на большее. Пика взаимопроникновения так и не наступило. Что делать, как выкручиваться? Плаксин тоже почувствовал неладное и попытался расшевелить лопарей «Тёркиным на привале», но только чуть всколыхнул ледовую аудиторию.

- Слушай, они, по-моему, уже впали в спячку, - зло оценил он вялый психологический настрой аборигенов. – Будем заканчивать?

- Погоди, - Мария Сергеевна сама вышла с незапланированными стихами.

- Есть в близости людей заветная черта… - похлопали с оловянными глазами, очевидно, не знакомые с внутренними барьерами.

- Меня неверным другом не зови,

Как мог я изменить иль измениться?

Моя душа, душа моей любви,

В твоей груди, как мой залог, хранится. – Но и Шекспир не помог. «Петросяна с гопой им надо!» - разозлилась обиженная драмактриса. «Жалко, что я не отиралась у Успенского, чего-нибудь бы да вспомнила из блатняка».

- Гори, гори, моя звезда,

Гори, звезда приветная! – с отчаянья и злости она перешла от интеллектуальной поэзии к всеядной. И вдруг, сама не ожидая таких самоубийственных подвигов, запела:

- Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда.

Дома она, конечно, выла, но для себя и соседей за стенкой, да и то в паре с Вяльцевой или Юрьевой, диски с записями которых постоянно торчали в магнитоле, но то – дома, а вот так, в одиночку, да ещё со сцены, да для равнодушной публики – никогда. Никогда и не подозревала в себе такого нахальства. Что ж, раз сама сунула голову на плаху, то надо как-то достойно закончить первую и последнюю публичную песню и не сгореть со стыда раньше зрительского топора. Хорошо, что молодчина Стас поддержал с гитарой, и стало как-то легче, спокойнее, свободнее там, где рождался голос. Ушёл сердечный холод, разжались клещи, сжимавшие виски, и глаза стали различать отдельные лица. И не слышно было ни кашля, ни чиха, и даже мобильники не вякали, а дежурный застыл в дверях, разинув рот и продлевая кому-то краткосрочный отпуск. Они все слушали. И не только слушали, но и слышали. Мария Сергеевна видела это и чувствовала по размягчённым лицам, повлажневшим и расслабленным глазам и энергетическим токам, которые, наконец-то, устремились на сцену. Было страшно и… весело. У неё оказалось густое контральто, но что с ним можно сделать, она не знала, не имея профессиональной тренировки и полностью полагаясь дома на напарниц. И сейчас, вспоминая голос Вяльцевой, старалась придерживаться её интонации и напева, не форсируя верхи. Когда пришёл, слава богу, черёд последним строкам, и она старательно взвыла:

- Умру-у ли я-я-я… - то тут же испуганно подумала, что её сравнят с тоскующей тундровой волчицей и вот-вот раздадутся шиканье, рёгот, топанье ног и хлопки рук вразнобой, а то и полетят в голову тухлые селёдки и разложившиеся бычки в томате, и кое-как расширив голос, дотянула:

- Гори, гори, мо-о-о-я-я звез-з-да-а-а… - и замолкла в ужасе, чувствуя, как потекла между лопаток по пояснице и дальше в ложбинку между ягодиц холодная струйка пота, и страсть как захотелось там пошкрябать, но ей не дали, оглушив громом аплодисментов, и кто-то из задних рядов, перекрывая их, басил иерихонской трубой:

- Бис! Бис! Бис!

Мария Сергеевна, медленно возвращаясь из артистического в человеческое состояние с учащённо колотившимся сердцем, поискала трубача глазами, нашла большого тараканистого усача в капитанской форме, широко и освобождённо улыбнулась ему и приветственно помахала рукой, а он вздыбил свои лапищи над головой и загрохотал с неистовой силой, требуя нового кайфа, и она, подчиняясь, снова запела:

- Снился мне сад в подвенечном у-у-бо-о-ре-е…

Встречные лёгкие аплодисменты подсказали, что выбор удачен. Она и сама очень любила этот романс, раскрывающий душу, и пела его сдержанно, без цыганских надрывов и форсировок голоса, свободно отправляя мелодию к звёздам, на море, в затемнённый сад, тихому ветру и молчаливому другу.

- Звёзды на не-е-бе,

Звёзды на мо-о-о-ре-е,

Звёзды и в сердце моём.

Такого ещё с ней не бывало: шквал, шторм, тайфун аплодисментов обрушился на сцену, оглушив и затопив её жарким цунами восторженных криков, хлопанья, улыбок и внутренней радостью от неожиданно прорвавшегося вокального таланта. «Всё же я сумела расшевелить, отогреть их закоченевшие в темноте души», - удовлетворённо билась в голове мысль. – «Я сумела!» А зал требовал нового тепла.

- Бис! Бис! Бис! – неслось уже со всех сторон, и нельзя было отказаться, да и не хотелось – она тоже вошла в творческий раж.

- Сияла ночь. Луной был полон сад… - нервное напряжение спало, что позволило певице глубже вникать в смысл стихов и вернее передавать его интонациями послушного голоса. «Лишь бы не переборщить», - думалось, - «не заорать валаамовой ослицей», - но всё было в меру. Она стала ещё чётче различать лица слушателей и видеть на них отрешённость от сумрачных повседневных забот, погружение во взрослую сказку, и не было равнодушных. И опять горячие аплодисменты, но уже без настырных требований повтора, потому что, слившись с актрисой душами, все верили, что он и так будет. Только один, негодник, сидел, насупившись, в переднем ряду и не удосужился даже пару раз соединить ладони, хотя бы для приличия, и им был никто иной, как К-сри. Он, очевидно, злился и на неё, и на себя за то, что от него скрыли самый выигрышный гастрольный номер, и, конечно, не верил, что голос у Марии Сергеевны прорезался только что. «Ну и хрен с тобой!» - не пожалела она продюсера, оглянулась на кулису, где столпились северные собратья, и узрела, что по дряблым щекам Пирамидона текут слёзы умиления, не удержанные надорванными нервами, а Влад уцепился двумя руками за портьеру, прижался к ней бледной щекой и вглядывался, наверное, внутрь души, выискивая там и своё артистическое вдохновение, и, может быть, уже раздумал бросать подлое дело. Алёны видно не было. Мария Сергеевна подошла к Стасу.

- Мари-и-я Сер-ге-е-евна… Мари-и-я Сер-ге-е-евна… - мямлил он, улыбаясь и не находя нужных слов, чтобы передать своё восхищение, а она, не церемонясь, в эйфории чувств, притянула его за голову и смачно расцеловала.

- Спасибо, друг! – и снова вернулась к зрителям, которые терпеливо ждали, гулко аплодируя в лад. Только Адамов исчез.

- В том саду, где мы с вами встретились… - и ещё:

- Спокойно и просто я встретилась с вами… - а потом:

- День и ночь роняет сердце ласку… - и, конечно:

- Я помню вальса звук прелестный… - она уже лихорадочно ворошила в памяти скудный репертуар и боялась, что собьётся, забыв слова посередине мелодии, да и пора как-то заканчивать затянувшееся дилетантское нытьё, но душевно отогревшиеся тундровики не отпускали, им спешить некуда: всё равно и днём, и ночью всё одно – ночь. И вдруг Мария Сергеевна допёрла, что ей надо сделать, как ублажить публику и завершить выступление. По наитию она вышла к самой рампе и запела, повысив голос:

- Прощайте, скалистые горы,

На подвиг Отчизна зовёт… - и многие в зале стали подпевать:

- Растаял в далёком тумане Рыбачий,

Родимая наша земля… - пели уже, наверное, все. И, вставшие рядом, Пирамидон, Влад и Стас. Только Алёна, исковерканная попсой, молчала, не зная ни мелодии, ни слов, и жалко улыбалась.

Когда возвышенное хоровое пение завершилось, на сцену полезли с благодарностями и поздравлениями наиболее разгорячённые зрители, в основном, женщины, поскольку мужчинам для существенного разогрева эмоций не достаточно и нужно ещё кое-что материально-жидкостное. Но всех опередил Адамов. Возникнув из тёмной кулисы, он преподнёс народной певице огромный букет живых цветов, как-то выживших в промозглом не цветочном климате – целую клумбу, и Мария Сергеевна вмиг изменила его рейтинг с негативного на нейтральный и даже позволила чмокнуть в употевшую щеку. И другие не отстали, приберегли по два-три цветка в богатой целлофановой обёртке, так что скопилось ещё на солидный сверкающий букет и досталось и не заслужившим соратникам. А одна не в меру разгорячённая дама, не обиженная телесами, так необходимыми в этом северном краю, с пышной папуасской причёской, крашеной в оранжевый тёплый колер, вся обвешанная драгоценными бирюльками, по-свойски крепко облапила певицу так, что той стало жарко, расцеловала в обе щеки и, сияя удлинёнными тёмно-синей тушью прозрачно-серыми глазищами, порывисто сняла с мощной выи янтарное ожерелье и напялила на оторопевшую Марию Сергеевну, впервые заработавшую на сцене такой богатый подарок.

- Господи! – почти простонала дарительница. – Словно у себя на Рублёвке побывала. Носи! Заслуживаешь! – Ещё раз облобызала опешившую от неожиданности актрису и довольная собой предоставила и другим желающим возможность прикоснуться к жарко пылающим щекам таланта.

- Ну, что, отметим? – предложил Адамов, когда скоморохам, наконец, удалось спрятаться за кулису.

- Нет! – резче, чем хотелось, отказалась Мария Сергеевна. – У нас обет трезвости до конца гастролей.

Пирамидон сожалеюще крякнул, а молодёжь недовольно похмыкала, но никто не возразил.

- Значит, отложим, - ничего не оставалось, как согласиться, и катрерангу.

До гостиницы шли пешком и молчали. А когда подошли, Адамов вдруг предложил Марии Сергеевне:

- Не хотите ли прогуляться перед сном?

Она ещё была в состоянии певческого транса, душа ещё пела, а взбудораженный ум подправлял задним числом недопевки и искажение мелодий, и потому легко согласилась:

- Пожалуй. – Тем более что погружаться в серую гостиничную суету не хотелось, да ещё и чувствовала какую-то непонятную неловкость перед товарищами за свой успех. – Ведите, мой капитан! – улыбнулась Адамову впервые за время гастролей и даже разрешила пришвартоваться и взять на буксир, под руку.

Пошли размеренным шагом в сторону ярко освещённого и грохочущего железом порта.

- Эх! Хорошо бы сейчас дерябнуть стакашек хорошего винца, - с вожделением, забыв о моратории, мечтательно произнесла приверженница сухого закона.

- Можно, - притормозил буксир. – У меня есть.

- Мускат? – без надежды спросила пересохшим перетруженным горлом неопытная певица, готовая отказаться от любой другой марки.

- Точно! Как вы догадались?

Она засмеялась, радуясь редкой благосклонности судьбы.

- Так приглашайте! Чего медлите?

Караван немедленно сделал разворот на 180 градусов по направлению к только что оставленной гостиничной гавани.

- Почему вы не сказали, что хорошо поёте? – продюсер недовольно сжал её локоть.

- А я и сама узнала об этом только сегодня, - счастливо рассмеялась новорождённая певица. Эйфория собственного открытия медленно проходила, и она начала уже воспринимать всё случившееся несколько отстранённо и с юмором.

- Вам надо серьёзно учиться вокалу, - не отставал доброхот во флотской шкуре. Ему, как и всем в таких обстоятельствах, очень хотелось помочь зацвётшему таланту советом и тем самым прислюниться к чужой нарождающейся славе.

- Зачем? – Мария Сергеевна недовольно поморщилась, не убирая, однако, улыбки, теперь уже ироничной. Она никогда и ни в чём не следовала чужой воле, даже во вред себе. Свобода, свобода, свобода – всегда и во всём! – Чтобы с трудом втиснуться в паучью клоаку попсы? Пасть ниже Баскова? – Она дёрнула руку, но он удержал её локоть. – Никогда! Я стала драматической актрисой по призванию и надеюсь остаться таковой, пока способна двигать руками-ногами. А пение – это так, актёрское баловство.

Адамов, однако, упорно не соглашался:

- Вы ошибаетесь! У зрителей другое мнение.

- Что зритель? Взбудораженная толпа, наэлектризованная сиюминутными впечатлениями, готовая носить на руках и втоптать в грязь. – Прогулочный трёп перерастал в занудный спор с Аркадием, которого сейчас никак не хотелось. – Я никогда не подстраивалась и впредь не намерена подстраиваться под зрителя. На сцене я живу не зрительскими, а своими чувствами, говорю и играю так, как хочу, а не так, как хочет зритель. – Душевный подъём её окончательно испарился вместе с непроизвольной улыбкой. Хорошо, что они уже вошли в гостиницу, а то бы, наверняка, поссорились, забыв о том, зачем вернулись.

В просторном одноместном номере, обставленном мягкой мебелью с голубым паласом, было по-домашнему уютно. В углу мерцал большим экраном телевизор, на столе сверкала приличная ваза с апельсинами, яблоками и гроздью тёмного винограда, а над широкой деревянной кроватью матово светил, не ослепляя, шар бра, уложенный в позолоченные лепестки. Адамов снял шинель, аккуратно повесил в шкаф на плечики, достал из красивой тумбочки тёмную бутылку и осторожно поставил на стол, разом украсив фруктовый натюрморт.

- Прошу, - пригласил даму, подвинув к столу кресло на колёсиках.

Она небрежно сбросила куртку на спинку кресла и, умостившись в мягком седалище, подвинулась вместе с ним ближе к бутылке.

- Ништяк устроились, - оглядела комнату, задержавшись взглядом на модернистской олеографии с непонятным абстракционистским содержанием.

Григорий Павлович удовлетворённо улыбнулся.

- Флотская привычка к порядку. – Присоединил к бутылке два бокала и коробку давно не виданных и не еденных ею «Мишек на севере» и, подкатив второе кресло, устроился напротив гостьи, почти касаясь её колен. – И вообще - не терплю домашнего бардака.

Она взглянула на него с любопытством. «Чистюля и зануда!» - определила безапелляционно.

- Жаль мне вашу жену, - задала скрытый вопрос, но он не ответил на него, распечатал конфеты и вино, налил каждому на два пальца. – А нет ли у вас случаем красной икорочки? – И снова судьба благоволила ей.

- Найдётся и икра. – Запасливый хозяин добыл из волшебной тумбочки маленькую стеклянную баночку с оранжевыми горошинами и, заодно, початый батон. Вскрыл баночку, отрезал от батона по паре ломтей. – Что ещё?

Она засмеялась.

- Добавьте, если можно, - показала глазами на бокалы. Он слегка порозовел тёмными скулами и долил до верха. – Что-то с непривычки в горле першит, - оправдывалась она, густо намазывая на ломоть икру.

- У вас испорченные вкусы, - заметил он брезгливо, глядя на несоразмерный бутер.

- Что делать? – деланно вздохнула Мария Сергеевна. – Уж мы так привыкли, по-сермяжному. Ну, что, вздрогнем? – Он усмехнулся и поднял бокал. Они слегка чокнулись, словно бережно поцеловались, и слаженно высосали виноградный эликсир до дна. – Знаю, что это вино не хлобыщут стаканами, знаю, но что делать, такая уж уродилась с испорченными нравами во всём, и делаю всё по-своему, уж не обессудьте, дорогой Григорий Павлович. – Она откинулась на спинку кресла. – Ой, кажется неприлично забалдела. – Неуверенно дотянулась до бутерброда, откусила разом полкусмана и, роняя икринки на колени, смачно зажевала, показывая чуть пожелтевшие от никотина зубы. – И вообще – мне сегодня всё можно, не так ли? Вам правда понравилось моё истошное голошение?

- Правда, - серьёзно ответил Адамов. – У вас на редкость чистый, густой и завораживающий тембр, а голос подчинён не технике, которой у вас нет совсем, а волнениям души, что и подкупает слушателей больше, чем правильное пение профессионалов. Вам надо учиться, - опять настаивал на своём.

- Нет уж, увольте, - опять отказалась она. – Есть у вас какая-нибудь музыка? Хочу танцевать! Нет, давайте лучше ещё дербалызнем вдогонку, чтобы ходуны двигались свободнее. – Адамов критически посмотрел на неё, оценивая состояние пьянчуги, но всё же подчинился и налил по полбокала. – Жмотитесь? – Мария Сергеевна пьяно засмеялась и рывком выпрямилась в кресле. – Ну и хрен с вами! – Ей было весело, легко, и всё на свете – трын-трава. – Я сегодня добрая, пушистая и всех прощаю, даже… - она ясно вдруг увидела осуждающее покачивание лохматой головы Ивана Всеволодовича. – Да провались ты пропадом! – Адамов даже вздрогнул, услышав такое приятное пожелание, отнеся его, естественно, на свой счёт. – Да нет! – она громко захохотала. – Не вы! Вы не вздумайте никуда пропадать. Лакаем! За тех, кто в море! – Взяла бокал и громко чокнулась с Адамовым. – Поплыли, - и в один приём, по-пирамидоновски, не чувствуя ни вкуса, ни запаха элитного вина, вылила в талантливую глотку. – Всё! Хочу танцевать! Хочу!

Хозяин встал, подошёл к телевизору, уловил на каком-то музканале более-менее спокойную ритмичную музыку, вернулся к гостье, галантно склонился, подав руку и помогая осоловевшей даме подняться.

- Прошу.

- Я сама, - но руку, однако, подала и, тяжело поднявшись с кресла, сбросила согревающий свитер, оставшись в сценическом декольтированном платье, положила руки на плечи кавалера, а он, обхватив её за оголённую спину, повёл в медленном танце. Да танцевать-то, собственно говоря, было негде, к тому же, потоптавшись почти на одном месте, она почувствовала, что он, мешая движению, прижимает её к себе всё сильнее и сильнее, и вот уже трепетная холодная ладонь скользнула за низкий вырез платья и, не встретив возражения, принялась нащупывать замок молнии.

- Я сама, - она с трудом вырвалась из цепких рук, - не люблю, когда меня раздевают. – Подошла к кровати, привычно расстегнула молнию, стянула вниз блестящее длинное платье, упавшее к ногам словно шкура змеи во время линьки, перешагнула, аккуратно сняла и положила на платье нижнее бельё, залезла под одеяло и отвернулась к стене.

Когда половой акт закончился, не вызвав ни удовлетворения, ни вообще какого-либо впечатления, словно привычная медпроцедура, она, не медля, поднялась и начала скоро одеваться.

- Ты куда? – приподнялся он на локте, обнажив неприятную черноволосую грудь.

- В свою нору, - она натянула свитер, набросила куртку.

- Оставайся.

- Зачем? – повернулась к нему, криво ухмыляясь. – Я получила всё, что хотела. Адью, месье! – подчеркнула французским прощанием лёгкость происшедшего и вышла.

Вернувшись в свой номер, долго стояла под душем, ожесточённо очищая тело и нелицеприятно думая о себе: «Проститутка! Муската, вишь, захотелось! Обмускатилась, стервозина! Размякла, безголосая примадонна! Так тебе и надо! Пала, падла! Ниже Баскова!». И ещё много чего подумала о себе, но, что случилось, того не вернёшь, и жить дальше надо даже с опакощенной душой. С тем и вышла из душа и только сейчас заметила, что нет не только Алёны, но и её вещей. Быстренько оделась, кое-как вытерла волосы, замотала голову полотенцем и поспешила к предводителю.

Мужики были в тесном сборе и уговаривали вторую бутылку. Антиалкогольный пакт лопнул по всем швам.

- Где Алёна? – Мария Сергеевна нервно повысила голос, предчувствуя не то, чтобы беду, но суетную неприятность.

Влад поднял руку и помахал пальчиками.

- Сказала: прощайте, больше не хочу водиться с вами нехорошими и уезжаю к хорошей маме.

- Почему ты её не удержал? – накинулась взъярившаяся режиссёрша на осоловевшего и безмятежно счастливого Пирамидона. – Что случилось?

Тот, не торопясь, бережно вылакал полстакана, занюхал шпротиной, капавшей маслом на скатерть.

- Удержишь её! Прям взбесившаяся кошка! Сразу и сиганула, как только вы отчалили, - тонко намекнул на причину дезертирства юного члена дружного коллектива.

Мария Сергеевна чуть порозовела, но лишь чуть, не чувствуя за собой большой вины.

- Дай телефон Адамова.

Пирамидон порылся во внутреннем кармане куртки, висящей на спинке стула, извлёк мятую бумаженцию, положил её на стол, разгладил растопыренной пятернёй и протянул чересчур встревоженной помощнице вместе со своим мобильником. Та нервно набрала номер. Слава богу, капитан ещё не дрых!

- Григорий Палыч? У нас сбежала Алёна.

- Не велика потеря, - ответил сердитый голос, - обойдёмся и без неё.

- Ну, нет! – жёстко возразила Мария Сергеевна. – Не обойдёмся! Мы – одна команда, должны и отмантулить вместе, и вернуться вместе.

- Так что мне, бежать, что ли, за ней?

- Непременно, - приказала надкапитанша, - и торопитесь, пока она не влезла в вагон, - и значительно добавила: - Вас она послушает. Верните, иначе нам тоже придётся собирать манатки.

- Хорошо, - буркнул Адамов и отключился.

Мария Сергеевна облегчённо вздохнула.

- Тяпнешь? - предложил сердобольный трагик, видя хмурое напряжённое лицо деловой помощницы.

Она, не отвечая, присела на кровать. Мускатный хмель выветрился, она уже как стёклышко, в своей тарелке без всяких каёмочек, будто сладкого опьянения и отупения и не было. И не было песенной эйфории, и Адамова не было, а вся пакость пригрезилась под действием чёртова сине-зелёного сияния.

- Давай. – Водка была без запаха и вкуса, словно прогорклая застойная вода. Прихватила прямо пальцами шпротину, сунула в рот, и сразу захотелось выплюнуть. Кое-как зажевала, поднялась. – Пойду к себе.

Адамов появился примерно через час, постучал и, не дожидаясь разрешения, по-свойски вошёл.

- Хуже нет женской команды! – расстегнул шинель, снял фуражку, присел у стола и, положив руку на столешницу, забарабанил кончиками пальцев. – Ваше приказание, ваше лицедейство, выполнено.

- Где она? – Мария Сергеевна приподнялась и села на кровати, подтянув колени к груди.

Адамов усмехнулся, увидев её защитную позу.

- Сюда – категорически отказалась, пришлось устраивать в другой номер. Обещала больше не сбегать, по крайней мере, до концерта.

- Можете быть свободным, - жёлчно разрешила, словно приказала, строптивая актёрка.

Григорий Павлович, очевидно, не привыкший к резким командам, нахмурился, задвигав тёмными скулами.

- Я в чём-то виноват?

- Виновата я! – почти выкрикнула Мария Сергеевна.

- Сожалеешь?

- Не в том возрасте! – Она примиряюще улыбнулась. – Останемся друзьями, хорошо?

Поняв, что большего от неё не добьёшься, он поднялся, застегнул шинель, надел фуражку.

- До завтра. Надеюсь… - хотел сказать «ты», но не решился, - …вы-то не сбежите, - и вышел, а она опрокинулась на спину, успела натянуть одеяло до подбородка и мгновенно заснула.

И второй, последний, театральный сборник прошёл с таким же успехом. И опять слушателям и зрителям больше всего понравилось задушевное пение прорвавшегося таланта. И были долгие и дружные аплодисменты и цветы, много цветов, не было только от Адамова, и не было его самого. Совсем молоденький лейтенантик объяснил, что сегодня он прикомандирован к артистам для текущих надобностей, а капитан третьего ранга срочно отбыл в Северодвинск, к семье – из южного отпуска вернулась его жена с тяжело заболевшей дочерью.

- Разве он женат? – нервно вскричала Алёна.

- Так точно, - подтвердил заместитель, - его дочери уже 10 лет.

- Неправда! – ещё громче вскрикнула молодая актриса и засмеялась сначала тихо, дребезжащим смешком, а потом всё громче и громче, пока смех не перешёл в истерический хохот.

- Хлопни её хорошенько по заднице, - приказала Мария Сергеевна стоящему рядом с Алёной Владу.

Тот, не сомневаясь в целебности такой физиопроцедуры, не медля, исполнил приказание.

- Ну! Ты!! – взвизгнула истеричка и заплакала, роняя горючие слёзы сквозь пальцы, закрывавшие лицо, покачалась немного, подвывая, и шатаясь, ушла в раздевалку-гримёрку.

На том многострадальный гастрольный тур и завершился.

И вот уже Мария Сергеевна, усталая и помятая от долгого лежания на вагонной полке, стоит в своём подъезде и привычно освобождает от накопившейся макулатуры переполненный почтовый ящик. Не удержав, она уронила всю кипу, заворожённо наблюдая, как отдельно от неё, спланировав, лёг на пол конверт, надписанный запомнившимся крупным почерком. Присела тут же, на холодную грязную ступеньку и вскрыла письмо.

«Ещё раз здравствуйте, Мария Сергеевна. Позволю себе ещё раз и, наверное, в последний, потревожить ваше внимание…» Она аккуратно вложила письмо в конверт, поднялась, тяжело опираясь рукой о стену и вошла в лифт, держа в одной руке рюк, а в другой письмо, и оставив за собой на полу кучу всяких никому не нужных проспектов, рекламок, уведомлений, ради составления которых в шикарных офисах просиживают упитанные зады ухоженные блатные дамы и девки. В коридоре бросила рюкзак на пол, рядом – куртку, кое-как стянула нога об ногу сапоги, прошла в комнату, рухнула мордой в диванную подушку и зарыдала громко и всласть, освобождая заиндевевшую и заплесневевшую душу, заржавевшую от унизительных и тоскливых гастролей.

-10-

Иван Всеволодович после нелепого телефонного прощания долго не мог прийти в себя и без толку слонялся в темноте по саду, бесцельно выходил на улицу и возвращался в дом, старательно избегая обеспокоенных взглядов родителей. Душу и сердце переполняли жгучая обида на сбежавшую актрису и яростная злость на себя за то, что так неожиданно и болезненно прилип к ней. Хотя бы причину придумала более-менее разумную и устраивающую обоих, а то - на тебе! – некогда было, занята была по горло. Часик-другой можно было бы выделить для важной и очень нужной для обоих встречи, а так выходит, что ему одному она нужна, а ей абсолютно ни к чему. А с другой стороны, ну и встретились бы, ну и поговорили бы, ни до чего конкретного, внятного, вероятнее всего, не договорились бы и расстались бы, если не врагами, то совершенно чуждыми друг другу. Надо ему это? Конечно, и её понять можно, вполне вероятно, что на самом деле запурхалась со скоропалительными неожиданными сборами, может быть, даже палец загнутым держала, чтобы выкроить время на встречу в канун отъезда, да не вышло. Он и сам в конце геологического отчёта, когда приходится подбивать разбросанные бабки, рычит на лучших друзей, пытающихся отвлечь от торопливой работы хоть на короткий мужской вечерок. Понять её можно, но… всё равно досадно и горько. Горько быть отодвинутым в сторону. А он, слабак, ещё мямлил униженно: «Значит, можно надеяться, что ещё не всё потеряно? Я вам письмо напишу…» - разнюнился вслед. Ну, нет, голубушка, письма не будет! Не будет и звонков, всё – баста! Он вытащил мобильник и решительно стёр из его памяти номер заветного телефона. Остался только адрес в собственной памяти, да и тот вскоре забудется, сотрётся временем.

Всеволод Иванович, не выдержав тоскливой тягомотины, подсел к захмуревшему отпрыску на ступеньку домового крыльца и, плотнее натянув на острые плечи старенький ватник, осторожно спросил:

- Чтой-то стряслось? Чё-нито сурьёзное?

Сын криво улыбнулся, прерывисто вздохнул, словно освобождаясь от гнойной ауры, приобнял отца за плечи.

- Не бери на ум – ничего серьёзного. Стряслось да уже утряслось. Не тужись зазря, вы здесь не причём – мои заботы, сам и перелопачу.

Старый недовольно засопел, задвигался, но так, чтобы не сбросить руку сына.

- Ничего не бывает зазря. Радости твои – завсегда твои, - пробурчал недовольно, но успокоенно, - а вот заботы твои – наши, семейные, на том всегда крепла русская семья. Как же не переживать, когда ты бродишь по дому бирюком и порогов не замечаешь, нас с матерью не видишь?

Отдалившееся и расстоянием и духом от центрального корня дитяти, так и не пустившее до сих пор своих корней, ещё крепче прижалось к родителю, извиняясь за отчуждение.

- Прости дурня, - и кратко поведал отцу историю знакомства с московской актрисой. – Совсем ошалел.

Выслушав краткую исповедь незадачливого исповедника, Всеволод Иванович попытался уточнить кое-какие детали:

- И чё, ты точно не залез к ей в постель? – деликатно поинтересовался для округления фактуры.

- Точно, - ошалелый улыбнулся, - падла буду! – поклялся страшной пацанячьей клятвой и вдруг невольно раскрыл рот и удивлённо вытаращил глаза, когда услышал:

- Ну и лопух! Залез бы и не маялся сейчас, и она бы не увиливала. – Всеволод Иванович даже не изменился в лице, поставив такой простецкий житейский диагноз ошалелости сына. – Самолюбие тебя теперь заедает, стыдоба за мужскую слабость.

Посрамлённый отпрыск, покраснев, начал неуклюже оправдываться:

- Да понимаешь, договорились мы, вернее, она предупредила, чтобы не приставал…

- А ты хотел, чтобы она сама к тебе полезла, сама распласталась? – усмехнулся опытный ловелас.

- …да и сморило меня после самолётной бессонницы, еле проснулся уже к поезду, - чуть соврал неудачливый бабник. – Только знаешь, здесь не то, здесь другое, душевное защемило, а не телесное, объяснить только не могу толком.

- Ну, раз не то, и объяснить не можешь, то и латай свою болячку сам, - отец недовольно пошевелил плечами, ещё плотнее стянул руками ворот душегрейки. – Только вот что я тебе присоветую по-старшински: не бери такую в жёнки. Если она сейчас, когда ты её толь-толь обхаживаешь, уже увиливает и не поддаётся, то и после, когда завладаешь, будет вилять и хвостом, и языком – ссор и измен не оберёшься, и, в конце концов, разбежитесь в злобе. В супружество надоть идти навстречь друг дружке, а не играть в прятки, кто кого засалит. – Он чуть отвернулся от сына, заставив того убрать руку. – Эта болячка и впрямь только твоя, сам и избавляйся. – Отец чуть примолк, потом тяжко вздохнул. – А у нас своя назрела.

- Что стряслось-то? – теперь заволновался сын.

Всеволод Иванович усмехнулся, пошморкал носом.

- Ещё не стряслось, но скоро стрясётся, - помолчал, пожевав кончики усов, и объяснил:

- Колька возвертается. Баба евоная забрюхатела, так рожать сюда едут, в тепло.

Иван Всеволодович хлопнул себя по колену и радостно хохотнул.

- Так это же хорошо!

Отец недовольно скривился.

- Чё ж доброго-то? Бабская бойня будет. Сначала мать почнёт её учить, как надо по-старому вести себя до родов, потом начнут лаяться, нянча малыша кажная на свой лад и утягивая его друг у дружки, так что свар не оберёшься. Краля-то Колькина – зубастая, ни в чём не уступит, да и мать не переломишь. Не жизнь будет, а сплошная холодная война с горячими инцидентами. Двум своенравным бабам с одним дитём в одном доме не ужиться.

- Так ты бы их к её родителям, - выдал сын мудрый совет, родившийся в узком житейском уме.

Отец коротко засмеялся, не разжимая губ.

- Как же! Мать заблажит. Да и еврейка умная не в меру, сообразительная, не пойдёт к своим – там народу много, тесно, шумно, свободы не будет, а здесь вольготно, а мать она обговорит, окрутит по-своему, - скорый дед встал, сплюнул за перила. – Не дело так: семейные дети должны жить врозь от родителей.

Встал и сын, улыбаясь.

- Намёк понял!

Отец повернулся к нему, шутливо ткнул кулаком в мощную грудь отщепенца.

- Да тебя и не заманишь сюда ничем. Глотнул всласть широкой воли, так на домашний пирог и не поменяешься. Уезжать собрался? – спросил вдруг, догадавшись о тайной мысли любимого сына.

Тот неуверенно поёжился.

- Погожу ещё маленько. – Иван Всеволодович с самого звонка всё пытался начать разговор об отъезде, да всё не решался, боясь причитаний и обиженных слёз матери. И сейчас тоже пошёл на маленький компромисс, решив подарить родителям несколько дней. – Скажи матери, а? А то я не решаюсь.

- Сообчу, - пообещал отец. – Ты её крепко блюди, мать-то – она у нас самая лучшая. Езжай, мы здесь сами разберёмся, кто главнее, и чьё дитё. – С тем успокоенные и вошли в дом, где уже давно ждал обильный ужин с пирогами, а потом и спокойный сон с утихшими нервами.

К концу следующего дня, к самому чаёвному полднику, когда должен был решиться, наконец, щекотливый вопрос с отъездом загостившегося первенца, припёрлась материна протеже – Верка Трофимова. С первого беглого взгляда она показалась ничего, всё на месте, не вкривь, не вкось и в необходимых объёмах, и одета на аглицкий шик: в лёгком сером пальтеце с узким бесполезным воротником из крашеной норки, в такой же серой шерстяной юбке строго до полных ровных колен, в чёрных чулках в блестящую стрелочку и в чёрных высоких сапогах на среднем каблуке без всяких украшающих причиндалов, а на голове, чуть свесившись на широкие разметённые брови, чопорился широкий серый берет, в общем – вся серая. Только вырез ворота пальто неброско украшал голубой прозрачный шарфик, чуть выпяченный под подбородок, и очень подходил к густым светло-русым волосам, собранным сзади в конский хвост.

- Можно? – она хорошо, открыто улыбнулась, глядя на хозяев, но не на гостя. – Ой, я, кажется, не ко времени, извините… - хотела повернуться и уйти. – Зайду попозже.

Но мать притормозила её:

- Вовремя, вовремя – как раз к чаю, проходи, разболокайся. Ванька, чегой сидишь сибирским истуканом? Помоги дорогой гостьюшке.

Пока Иван Всеволодович, неловко отталкивая табуретку, цеплялся за край стола, вызвав опасный фарфоровый перезвон, да косолапо протискивался к англичанке, та уже успела снять квазипальтишко, пригодное для африканских морозов, и ему досталось только осторожно повесить его за тоненькую петельку на грубую вешалку. А гостьюшка, повернувшись к нему спиной, распустила по плечам густейшие русоволосья, богато взращённые на чернозёмных русских хлебах, - и со второго взгляда оказалась очень даже ничего. А уж когда повернулась к нему и взглянула чуть раскосыми, почти чёрными не на славянский лад, глазищами да улыбнулась рдеющими и без помады полными губами, то стало ясно, что и с третьего, и со всякого другого взгляда Верка не то, что очень, а очень-преочень ничего. Обалдевший от такой свежей полнотелой красоты и не растраченной ещё женской стати, Иван Всеволодович словно заколдованный стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что сказать и что вообще делать, чтобы не смазать сказочного впечатления неловким словом или движением. Выручила мать. Она-то, радуясь, враз углядела ошеломлённость не пристроенного первенца и уже верила, что мечта её – соединить пару – сбудется и удастся оттянуть Ваньку от страшной тайги и понянчить внучков.

- Проходь, умница ты наша, проходь, - привстала, расчищая место на столе, - сидай меж стариками, погрей наши души, - и к сыну: - А ты, Ваня – насупротив: будешь прислуживать нам. Тебе, Веруня, как – покрепче аль опасаешься попортить цвет лица? – и, не ожидая ответа и помощи нерасторопного прислужника, сама подхватила заварник и налила погуще в новенькую пузатую чашку, задорно улыбающуюся хитрыми рожицами щекастых пацанов.

- Да я уж привыкла к крепкому, иначе засну вечером за проверкой домашних заданий. – Вера слегка порозовела, сознавшись в маленьком недостатке и чувствуя мимолётные обжигающие взгляды Ивана Всеволодовича, стараясь не нарваться на них собственным неподготовленным взглядом. – И вообще стала такой засоней, что чуть ли не засыпаю над тетрадками и книжками, только крепкий чай и помогает, - повторила свою слабость.

- Устаёшь больно, - сочувственно вздохнула мать и, встрепенувшись, подвинула утомлённой работяге тарелку с пышными зарумяненными шанежками. – Кушай, а не то совсем ослабнешь. Как знала, что придёшь, только-только испекла.

- Ой! – тёмные глаза ослабленной засони заблестели восторженным светом. – Мои любимые: - с творогом, с изюмом и со сметаной. Не удержусь – съем, хотя и говорят, что на ночь, особенно мне, - она чуть задержалась с продолжением, - вредно.

- И ничего не вредно! – возмутилась хозяйка. – И не удерживайся – чем больше съешь, тем большая мне радость. Ваня! Ну что ты всё молчишь? Ублажай дорогую гостьюшку.

Но Ваня, словно выведенный из заклинки, только подвигался всем телом и ублажил только себя, добавив чаю в свою чашку, да такого крепкого, что даже отец неодобрительно крякнул. Зацикленный прислужник никак не мог вернуться в естественное состояние. У него было ощущение, что от учительницы исходит какая-то отторгающая защитная сила, мешающая сближению. Может быть, он немного обалдел от необычной броской красоты большого красивого тела и её крупных контрастных деталей, а убегающий тёмный взгляд, намеренно избегающий Иванова, точил серенькую мыслишку о том, что Вера, наслышанная от матери о выдающихся достоинствах любимца, пришла посмотреть на дальневосточного принца и утешить непреоборимое женское любопытство.

Откусив ровными белыми зубами, - у Ивана Всеволодовича почему-то возникла ассоциация с «молочными», хотя такими молочными можно запросто щёлкать любые орехи, – небольшой кусочек любимой шанежки, обжора, наконец-то, обратила лучезарное внимание и на суженого втёмную:

- А я к вам, Иван Всеволодович, по делу.

- Ко мне? – удивился тот и прокашлялся, почистив запёкшееся от напряжения горло. – Какая же может быть польза от одичавшего в глухомани мужика молодому подрастающему в светлых местах поколению?

Она мягко улыбнулась, но возражать против его бесполезности не стала.

- Знаете, в нашей школе, и в вашей, между прочим, тоже, организовался клуб «Жизнь замечательных людей нашего города», - «клуб потенциальных женихов» - почему-то начал злиться Иван Всеволодович, - в котором регулярно проводятся встречи с интересными людьми, интересными необычной судьбой и профессией, чтобы учащимся, особенно восьмых-десятых классов, в этом переломном впечатлительном возрасте можно было помочь правильно сориентироваться на выбор скорой самостоятельной жизни. – Верка приятно улыбнулась, подготавливая пакость. – Мы в нём посоветовались и решили просить вас прийти к нам и рассказать о замечательной романтической профессии геолога и о замечательном дальневосточном крае, который так красочно и заманчиво описал наш знаменитый путешественник Арсеньев.

Иван Всеволодович твёрдо решил отвертеться от роли «замечательного» и не морочить неокрепшие мозги ребят романтическими бреднями о привлекательности шатания по тайге, осыпным горам и гнилостным распадкам в жару, холод, дождь и снег ради того, чтобы наковырять из земли несколько десятков камней - образцов пород, загрузить ими тяжеленный рваный рюкзак и вернуться в палаточный лагерь, где все развлечения сводятся к заготовке дров, готовке кондёра со шматком тушёнки, прикостровому трёпу с бесчисленными сигаретами и разглядыванию принесённого каменного хлама. И так изо дня в день в тщетной надежде, что когда-нибудь сверкнёт в камне что-нибудь стоящее и согреет, наконец, тоскующую разуверившуюся душу. Всё равно, что игра в рулетку, и сам геолог больше смахивает не на романтика, а на наркомана, подсевшего на каменный наркотик. На всю жизнь!

- Очень даже сомневаюсь, что меня можно хоть с какого боку отнести к замечательным личностям, - Иван Всеволодович почти залпом выпил остывший чай, налил горячего и, обхватив чашку обеими ладонями, завертел, согревая пальцы словно у костра в холодный вечер. – И вообще: геологии нужны не романтики, а физически крепкие, с хорошим здоровьем и нервной системой парни. – Сделал паузу и добавил убеждённо и зло: - И ни в коем случае – не девицы! – и с удовольствием увидел, как в тёмных зрачках «невесты» вспыхнули негодующие огоньки. «Нет, дорогуша, не клуб тебя послал, а сама ты напросилась на замечательного геолога, и зря!» - Не гожусь я для вашего клуба.

Наступила тягостная тишина.

- Очень жаль, - прервала её Вера, глядя в чашку и медленно, размеренно размешивая в ней ложечкой давно растаявший сахар. – Мне кажется, что каждый должен в меру возможностей участвовать в воспитании молодёжи, и только тогда удастся вырастить здоровое общество, готовое на любые научные и технические свершения. – Иван Всеволодович почувствовал, что краснеет. Эта корова и его вздумала воспитывать! – И ещё, - добавила учительница, - неплохо было бы геологам кроме здоровья иметь и умные головы. – «Удар прямо в лоб! Что бы ей такое всобачить в ответ?»

- Да ладно тебе кобениться-то, - пришла на помощь желанной снохе мать. – Расскажи мальцам, что тебя утянуло в такую даль, что там у вас лучшее, что тебе и дома родного не надоть, родителев совсем забыл… - она тихо всхлипнула, утишив севший от обиды голос.

- Ну, мам! – пришлось идти на попятный.

- Да, да, - тут же, воспользовавшись мощной поддержкой, встряла замечательная учительница, - расскажите ребятам о своеобразной природе и животных дальневосточного края, о том, что встречается только там и чего нет здесь, в средней полосе, ну и, конечно, о работе геолога… - увидев, что кобенистый геолог сморщился, поспешила уточнить: - …ну, в общих чертах, в самых общих и хорошо бы с бытовыми деталями, чтобы слушатели получили хотя бы общее представление о вашей замечательной профессии людей, всегда идущих впереди. - Иван Всеволодович, не удержавшись, удовлетворённо фыркнул: «Ну и гладко же стелет, и всё под себя!». - Знаете, для них наш восточный регион всё равно, что Африка, только и знают, что и там, и там тигры. Даже выпускники путают Охотское море с Японским, а многие так и не в курсе, что последнее омывает не только Японию, но и наши земли, и является частью Тихого океана.

- Сходи, сходи, потрепись, чё там, - присоединился к женщинам и отец. – Можа, какому удальцу, тожеть собравшемуся как перекати-поле мотануть из доброго дома в дальнюю глухомань, и вправишь мозги, и то – польза. Всё жа, как ни толкуй, а жить посерёдке земли, да в справном дому, да с родичами – надёжнее.

Против объединённого фронта Ивану Всеволодовичу не устоять, и он сдался.

- Ладно, - согласился, резко отодвинув чашку и чуть не выплеснув недопитый чай, - схожу. Когда?

Вера снова убрала глаза, и снова между ними выросла невидимая стена отчуждения. Жених, гонористый и неуверенный в себе, явно ей не нравился.

- Мы собираемся по пятницам в 2 часа.

- То есть?

- Послезавтра… но можно отложить и на последующую пятницу.

- Нет, нет, - Иван Всеволодович твёрдо решил в последующую пятницу быть уже дома – «и без булды!» - как говаривал их канавщик Гоша, когда пытался приписать не выкопанные кубометры, - только в эту. – Пожалуй, даже хорошо, что эта красивая тёлка припёрлась со своим предложением сейчас – легче будет уговорить мать на скорое расставание.

- Вот и ладненько, - обрадовалась та, - вот и сговорились, - как будто сговор был о свадьбе. – Веруня, ты почему это, золотко, не кушаешь?

- Да я… - попыталась гостья отказаться, но не тут-то было.

- Пока не поешь как следоват, не выпущу, - пригрозила хозяйка, удовлетворённая первым, пусть и маленьким, шажком молодых навстречу друг другу. – Где это видано, чтоб гостья ушла голодной? Ты не смотри на Ивана, он совсем одичал и наедается, что зверь, на ночь. Давай-ка мы с тобой вместе, за компанию, умнём по парочке шанежек.

- А мы, - поднялся из-за стола Всеволод Иванович, - пойдём своей компанией подышим свежим воздухом, - накинул хорошо обжитую телогрейку и пошёл на раздумчивое крыльцо.

Когда уместились рядом, спросил:

- Ну, как она тебе?

Сын, ожидая подобного вопроса, коротко рассмеялся и надежд отца не оправдал.

- Да никак: много мяса, а насчёт ума – сомневаюсь.

- А тебе надоть, чтоб на кажном слове, умничая, шла на попятный, - сердито проворчал старший. Помолчали, обдумывая свои «за» и «против». – Конечно, не артистка, - Всеволод Иванович недовольно поелозил на холодной ступеньке, - манить и вертеть хвостом не станет, - обиделся за протеже. – Для такой семья – всё, муж – опора и хозяин, а она ему – верная подпора. И для дитёв лучшей матери не сыскать: здоровая, спокойная, одним словом – правильная. Надёжным тылом будет – работай себе и работай, не беспокоясь. Чего ещё тебе?

- Ладно, - сын дружелюбно толкнул отца плечом. О любви говорить было бесполезно и возражать тоже. – Вот вернусь к себе и присмотрюсь издали. Со стороны-то, особенно с дальней, виднее, не так ли?

- Ну, и упустишь девку, пока будешь приглядываться – уведут. Такая долго в одиночку не продержится, - вспылил опытный старший, отталкивая непослушного отпрыска. Дальнейшей перепалке помешали женщины.

- Ваньша, проводи Веру, - приказала мать дикарю. – Ужотка смеркает, не приведи господь встретить ей кого из наезжих кавказских бусурман. У вас, небось, тож они есть?

Иван Всеволодович упруго поднялся, пропустил по ступенькам дорогую гостью.

- Нет, у нас другие – мелкие и жёлтые.

- Как это? – удивилась мать. – С чего это они?

- Да мандаринов много едят, китайских, - пояснил сын, улыбаясь и радуясь, что зачахлое было настроение исправилось.

- Это что ж тогда, - вмешался отец, - выходит, мы – большие и белые, потому что картошку с молоком едим?

- Точно! – ещё больше развеселился сын, отстоявший холостячество, и все вослед рассмеялись, радуясь наступившей взаимной симпатии и умиротворённости.

Уходя, Иван Всеволодович оглянулся, увидел, что мать заняла его место, тесно прижавшись к отцу и с надеждой глядя на молодых, и у него в который уже раз сжало сердце от любви к родителям, лучшим и самым дорогим людям на всём белом свете.

Пошли рядом, нога в ногу, парой, но порознь. «О чём же с ней говорить?» - искал связующую нить разговора несостоявшийся жених. – «Мы абсолютно на разных уровнях: и по возрасту, и по мировоззрению, и по профессии, даже по характеру… нет, в характере, пожалуй, больше общего, сангвинического, и тем сложнее столковаться. Чёрт! Хоть бы подсказала, а то шагает рядом словно тень», - Иван Всеволодович украдкой искоса взглянул на спутницу, - «тёмные глаза уставились в темень, будто и нет зрачков вовсе, и ничего в них не прочесть».

- У вас благородная профессия, - начал он бодро как с заведомо младшей и пока недотёпой.

Она слегка улыбнулась.

- Я знаю, - ответила, не поворачивая головы, - нам всегда об этом напоминают, когда в очередной раз откладывают повышение зарплаты.

- Нет, нет, - заспешил он опровергнуть притворство, стушевавшись и чувствуя, что заехал не в ту колею. – Я на самом деле так думаю: вы сеете разумное, ясное, прививаете любовь и уважение и дарите свет и надежду, разве не так?

Она всё же повернулась к нему, взглянула, слегка приподняв ровные дуги бровей.

- Как вы хорошо сказали.

«Так», - удовлетворённо подумал Иван Всеволодович, - «одну дырку в разделяющем занавесе удалось протаять».

- Давно вы сеете, прививаете и дарите? – потянул, как ему казалось, за удачно выбранную ниточку, но Вера стёрла улыбку и заштопала дыру, услышав в небрежно заданном вопросе иронию.

- Второй учебный год, - ответила сухо.

- Освоились?

- Привыкла, - и ни оттенка эмоций, словно работает не два, а все двадцать лет, словно отвечает на анкету.

- В пединститут пошли наверняка по призванию?

- Подруги сманили. – Вот те раз: ниточка оборвалась.

- О-о, и все вы в одной школе? – Иван Всеволодович оживился, надеясь, что нашёл-таки тему для оживлённого разговора.

- Они все устроились на другую работу. – Нет, доверительный разговор никак не клеился и больше смахивал на допрос.

- Что же вы? Или вам нравится лямка педагога? – начал он злиться.

- Решила честно отработать затраты государства на моё обучение.

Вот так! По старокомсомольски! Обязана отработать и будет корячиться в ущерб себе за гроши. Нормально! Иван Всеволодович и сам корячился в геологии по дешёвке, но он-то хоть ради любви к выбранной профессии, а она?

- Послушайте, - вспылил он, окончательно потеряв надежду на дружескую беседу. – Разве вы живёте так далеко от нас? – Они прошли почти всю пустынную и тёмную окраинную улицу под разбитыми лампочками на покосившихся столбах. Вера остановилась, повернувшись к нему.

- Я думала, вы захотели прогуляться, - и в тёмных глазах ни тени вины или хотя бы замешательства: он идёт, и она следом – без сомнений и расспросов.

- Какое там прогуляться! – сердито проворчал гуляка. – Поздно уже. Да и вас, наверное, ждёт не дождётся куча не проверенных тетрадей, не выспитесь к утренней смене.

Вера улыбнулась.

- Ой, я люблю поспать.

«Ну и дурища!» - припечатал он законченную характеристику невесте. – «Ещё и с высшим образованием. Небось вытянула диплом на тройки. Идёт тенью, слова путного не вытянешь, куда ведут, туда и идёт коровой, любит пожрать и поспать, а учительство терпит, но не любит, одним словом – серомотина из старосветских помещиков».

- Тем более возвращаемся без промедления.

Её дом оказался всего лишь вторым от Ильиных. Попрощались по чужому, коротко: «до свиданья» - «спокойной ночи». Облегчённо вздохнув, словно освободив душу от тяжкой ноши, Иван Всеволодович на все осторожные деликатные вопросы матери «что да как?» отвечал уклончиво и теперь почему-то злился на себя.

Весь четверг он вымучивал тезисы для «замечательной» лекции, предназначенной для увеличения миграции здешних выучившихся лоботрясов в уссурийские дебри. Набралось на целых три листа. Прочитав всё, «замечательный» лектор смял листки в широченной ладони и выкинул в печь. Расскажу-ка, решил он, своими словами о том, что легло на душу.

О розово-красных весенних вершинах и привершинных южных склонах очистившихся от снега сопок, украшенных цветущим багульником в орнаменте нежно-зелёных листочков. Если срезать веточку рододендрона зимой и поставить в воду, то к Новому году она подарит вам нежно-розовые цветы. А выше красных вершин сопок и далеко на горизонте величаво высятся конусообразные громады Сихотэ-Алиньского хребта, сверкающие белизной на ясноголубом небе. И воздух – чистый и прозрачный, звенящий тишиной. Глаз не оторвать и дышать не надышаться. В глубоких холодных распадках ещё сохранилась пелена слежавшегося снега, можно идти по нему свободно, не проваливаясь. Текут в хрустальном обрамлении сосулек кристально чистые ручьи словно из подантарктического озера, шумно переливаясь через выглаженные до блеска валуны, нежно журча над разноцветной галькой на перекатах, низвергаясь малыми водопадами в ледяной корке и неукротимо протискиваясь через теснины сближенных скал, упрямо устремляясь к долинным рекам. Вода в ручьях такая чистая, что порой кажется, что её и нет, и такая холодная, что кажется вязкой. И вкуснее всякой минеральной. Реки ещё в снежно-ледяных заберегах, но скоро и очень быстро ярое весеннее солнце освободит их от сжимающих зимних объятий и вообще сотрёт все зимние белые цвета, окрасив всё вокруг в радующий глаз и душу зелёный. Тайга наполнится гулом и шлёпом разлившихся переполненных рек и ручьёв, превратившихся в реки. Закачаются продуваемые освежающими ветрами вершины могучих высоченных и стройных как осетинские танцорки кедров, названных в народе хлебными за то, что с лихвой заменяют и хлеб, и масло. Расправят широченные кроны маньчжурские орехи, орешки которых по дизайну не отличить от грецких, но размерами они чуть меньше и не поддаются никаким зубам, раскрываясь только под молотком. Зазеленеют ярче и свежее вечнозелёные ели, сосны и пихты. Торопится одеться в пышный прозрачный наряд красавица лиственница, а следом и дубы, и благородные тис и бархат. Вечером стволы ещё почти голые, а утром смотришь – стыдливо укрылись. Ветер вовсю раскачивает вершины, устремлённые к пронзительно голубому небу, задерёшь голову и кажется, что это тебя качает, и хочется в испуге ухватиться за что-нибудь, прислониться к дереву. А внизу тихо и покойно. Ровно и шелестяще-умиротворённо шумит освободившийся от горных потоков неширокий ручей, на берегу которого на расчищенной от кустарника, молодняка и гигантского папоротника площадке разместился лагерь геологов из четырёх брезентовых палаток. Завитушки-усы молодого папоротника-орляка, зажаренные с лучком, очень даже, между прочим, по вкусу напоминают грибы. Но они уже отошли.