- Ладно, ладно, - прервала дочь, - согласна, всё закумполила натвердо, завтра же выйду на панель и подловлю какого-нибудь сперматозоида…
- Маша!
- Извини, - теперь дочь примирительно поцеловала мать. – Сама знаешь, что природа отдыхает на детях, - и поцеловала ещё раз. – Завтра же позвоню экскурсоводу.
И позвонила, когда проснулась около одиннадцати, и услышала, обомлев, молодой женский голос:
- Алё!
Кое-как попросила одеревеневшими губами:
- Мне нужен Иван Всеволодович, позовите, пожалуйста.
Там чуть помолчали.
- А вы кто?
И снова непослушными губами и языком:
- Знакомая.
И оттуда грубо:
- Вот что… знакомая, отвяжись от хорошего мужика, ему и без тебя забот хватает. Было – и сплыло, ясно? Уймись! Что, у вас там своих кобелей не хватает? – и телефон вырубился.
«Приехали», - горько подумала Мария Сергеевна, безвольно опустив на колени руку с зажатым мобильником. По щекам потекли крупные слёзы, падая жгучими каплями на обнажённую грудь, а в опустевшей голове гулко застукало: «Было – и сплыло!». Она, повернувшись, осторожно легла на бок, подтянув ноги к занывшему животу, и с головой накрылась одеялом. Было – и сплыло, было и сплыло… С чего это она решила, что он будет ждать и терпеть её отговорки? Дождалась! Было – и сплыло, было – и сплыло, бы… ло – и…
Разбудила мать к позднему обеду.
- Вставай, засоня, я уже успела пельмени настряпать.
Маша сладко потянулась, забыв о неудачном телефонном разговоре.
- Почему же меня на помощь не разбудила?
- Отец не велел, сам лепил, говорит, рукам хирурга такая операция полезна, - и с надеждой, требовательно: - Позвонишь?
- Уже, - съёжилась дочь, подтянув, сидя, колени к груди.
- И что?
- Баба ответила, послала подальше Японского моря.
Мать присела на край кровати.
- Вот как? – успокаивающе погладила дочь по разлохмаченным волосам. – Ну, и не переживай! Значит, не достоин он тебя. Геолог, говоришь, что-то там ищет? Пусть! А здесь золото потерял! Всегда держи хвост трубой. Вставай, приведи себя в порядок, да торопись – пельмени остынут, - и обнадёжила по-своему, по-матерински: - Вот я тебя познакомлю с одним из наших молодых, только что защитился, будущее светило. Уверена – вы понравитесь друг другу. Давай, шевелись, ждём.
Светило засветилось в конце зимних каникул и оказалось ничем не привлекательным мужиком в плохо сидящем на нём, как на негабаритной вешалке, костюме. Встретились взглядами и оттолкнулись. Постепенно стали проявляться и явные недостатки у кандидата. Во-первых, - брюнет, причём драный: на макушке уже просвечивает лысина. И почему это у чересчур заумных деятелей всегда есть тонзура? Так и кажется, что под макушкой у них крутятся, как электроны вокруг ядра, мыслительные шарики, всё расширяя и расширяя радиус кружения и подкашивая по кругу корешки волос. Марии Сергеевне иногда по-детски очень хотелось хорошенько рассмотреть лысину с надеждой увидеть выскакивающие наружу чересчур разогнанные мыслишки, может быть, у этого удастся. Худощав и жилист, не за что и ущипнуть, откармливать надо, да ещё и глаза карие – тоже недостаток. И говорлив: не успел раздеться и войти в комнаты, как тут же сцепился с отцом в обсуждении какой-то злободневной медицинской статьи, начисто забыв о потенциальной невесте. И так будет всегда: сначала медицина, а уж потом, в остатке – она. А у неё – театр. И дитяти. В общем, терпеть такого можно, но любить – ни за что! И терпела весь длинный вечер, изображая приветливую молодую хозяйку, которой лестно познакомиться с подающим надежды учёным. А он ещё, оказывается, и пыжится. Учёный лох! Когда наконец уехал, мать поинтересовалась:
- Понравился? – хотя и видела, и чувствовала, что нет.
- Так себе, - пожала плечами чересчур разборчивая пожилая дева. – Мне становится страшно, когда он протягивает ко мне руки, так и кажется, что вот-вот начнёт оперировать, резать, драть и что-нибудь вырезать. Бр-р!
- Значит, не приглянулся, - вздохнула сваха, - а напрасно: мало того, что умница, так ещё и очень энергичный и пробивной малый, академиком, точно, скоро станет.
Маша улыбнулась.
- Хватит в нашей семье и двух академиков, хотя и не признанных, но настоящих.
Мать хлопнула любимицу ладонью по лбу.
- Подлиза.
Долго не могла заснуть, ворочаясь и вспоминая телефонную пощёчину. Вспоминала и не могла понять, как так можно: только что клялся в любви, напрашиваясь на встречу, чтобы припасть к её ногам, и вдруг завёл какую-то стерву. Ну никак это не вязалось с Иваном-волшебником, большим, добрым, умным и честным, не мог он так поступить, не Вадим, давно устоявшийся, надёжный мужик, не мог, не по характеру. Что-то здесь нечисто. Даже голова заболела от смятенных противоречивых мыслей. Потрогала затылок – точно, перегрелся, шарики завертелись, того и гляди выскочат, а лишних нету, да и тонзура ей ни к чему. Стоп! Стоп! Замри! Что он говорил по телефону в последний раз? Так, вспоминаем. А говорил, что улетает в тайгу, и связи с ним не будет всю зиму, и, значит, телефон ему там не нужен. Вот! Следовательно, потаскуха как-то дорвалась до него, сама клеит хорошего мужика, вот и отшивает других баб и, особенно, хороших знакомых. А он и не подозревает. Точно! Ай да Шерлок-Мария! Мужики-то, что дети, их облапошить всё равно, что дважды два. Может, и сам доверился курве и оставил ей мобильник, чтобы отвечала, но не так. У-у-х! Как бы Мария Сергеевна хотела оказаться там и тигром вцепиться в наглую рожу! Нет, не верит она, что Иван предал, не такой он, не верит – и всё! Надо подождать, когда вернётся и позвонит сам, и они вдоволь посмеются над лахудрой. А пока, академик, встань в очередь и учти, что впереди тебя ещё и Григорий. Мария Сергеевна удовлетворённо рассмеялась. Всё! И вообще, ей некогда предаваться унынию, завтра же она перетряхнёт всю тухлую рыжую кинокомпанию и заставит сделать фильм с её участием если не на Оскара, то хотя бы на отечественную Маску. Держись, охломоны!
Энергичным напористым шагом проследовала через проходную, вихрем ворвалась в съёмочный павильон и остановилась, удивлённая необычной для начала съёмки тишиной. Вся труппа потерянно мельтешила около стены, то подходя к ней, то задумчиво отходя от большого листа ватмана, на котором крупными буквами чёрным траурным маркером было начертано: «Съёмки временно приостанавливаются до лета», и кто-то безысходно добавил красной помадой: «2020 г.». Перетряхивать и взбадривать было некого и нечего. Вскоре подошёл Г.Г. и усталым голосом объяснил, что спонсоры не получили ожидаемых прибылей, и денег на продолжение съёмок нет. Ожидается, добавил, не веря, что появятся к лету, а пока господа актёры вольны устраиваться в другие кинокомпании, и положил на стол куцый листок с несколькими строками второстепенных вакансий. Кто-то в горячности предложил бастовать, кто-то из числа упитанных – голодать, а большинство устремилось на выход, чтобы успеть застолбить какую-нибудь более-менее прибыльную вакансию. Когда почти все рассеялись, Мария Сергеевна подошла к осунувшемуся, потемневшему в лице режиссёру, с которым у неё сложились в общем-то неплохие отношения, и, стыдясь, попросила:
- Георгий Георгиевич, не могли бы вы порекомендовать меня кому-либо из знакомых вам театральных режиссёров?
Он поднял на неё болезненные глаза, попытался улыбнуться, но только чуть дрогнул уголками пересохших губ, покачал удручённо головой и тяжко вздохнул.
- Лишиться вас, значит окончательно вырыть себе яму, - обречённо произнёс он. – Если вы уйдёте, сериалу конец.
Мария Сергеевна поспешила успокоить глубоко депрессивного режиссёра.
- Я вернусь, как только позовёте, обещаю.
Г.Г. внимательно посмотрел на неё, очевидно, поверил и, вытащив из кармана куртки мобильник, набрал номер, а она деликатно отошла, чтобы не подслушивать, хотя и очень хотелось, и не мешать разговору, в котором близко затрагивалась её судьба актрисы. Наконец, телефон отключён.
- Вы Копелевича знаете? – спросил ходатай.
- Наслышана, - осторожно ответила Мария Сергеевна с дрогнувшим сердцем.
- Он хочет побеседовать с вами.
- Спасибо, - выдохнула актриса, разом покраснев от возбуждения, а Г.Г., сделав хорошее дело, наконец-то сумел нормально улыбнуться.
- Мне хорошо с вами работалось, - похвалил не зажёгшуюся кинозвезду.
- Мне – тоже.
- Очень надеюсь ещё встретиться на съёмочной площадке.
- Я – тоже, - хотя ей-то этого очень не хотелось.
- Успехов вам, - он снова помрачнел, и она, сдержавшись, не пожелала ему того же.
- До свиданья.
Театр Копелевича возник в числе многих в мутной пене неограниченных свобод, дарованных властями, отменившими во второй раз после революционного переворота всякую мораль, вредную для экономического развития демократического государства. Ярко воссиял лозунг: «Сначала надо накормить, а уж потом и воспитывать», на деле означавший: «Сначала мы, власть взявшие, нажрёмся до отвала, а там видно будет. Берите, господа-граждане, столько всяких свобод и суверенитетов, сколько в вас влезет, только не лезьте в экономику, не мешайте нужным деловым людям жить». Кто-то стал радостно орать на всех углах, упиваясь нищей свободой, а кто-то, сообразив, что без экономики свободы нет, начал активно внедряться в бездуховный и бесчестный, но прибыльный бизнес. Артур Леонидович вовремя сориентировался и сделал безошибочный крен в сторону интеллектуального зрителя, то есть, вшивой интеллигенции, для которой мораль всегда была лишней обузой, и, отказавшись от опостылевших всем Чехова, Горького, Островского, переключился на современный западноевропейский репертуар, в котором гнилое нутро разумной цивилизованной особи прикрыто непроницаемой маской респектабельности, и где всем правят господин доллар и госпожа нажива. Когда-то счастливо отлучённые от свобод трудящиеся ума, освободившиеся доносами от конкурентов, возликовали: теперь можно делать всё, за что они тихо страдали много лет, лишь бы было выгодно себе, и валом повалили в театры копелевичей подшлифовать навыки и подучиться новым методам скрытого подличанья в борьбе за светлое будущее.
Мария Сергеевна, с трудом убедив бдительную бабушку-вахтёршу в том, что ей назначена встреча, прошла в зрительный зал, где шла, судя по всему, так нравившаяся ей рядовая репетиция-вчитка, когда можно ещё поиздеваться над текстом, приспосабливая его к собственным внутренним прочтениям и потребностям. Ставили, как она поняла, осовремененную театральную интерпретацию Пушкинской «Пиковой дамы». Ничего необычного в этом не было, поскольку переиначивание исконно русских произведений на американский лад стало модным, давало возможность зрителям оттолкнуться от отечественной сермяжины и приобщиться к истинной цивилизации, и никого не удивляло, что чеховские герои щеголяют в джинсах и кроссовках и изъясняются на московском сленге, а Каренина не бросается как дура под поезд, а спешит в адвокатскую контору. Мария Сергеевна на цыпочках прошла внутрь зала и тихо уселась позади наблюдательной группы в передних креслах партера. Правил репетицией сам успешный мэтр, прозванный своими и чужими Монархом за чрезмерную властность, высокомерие и презрение к актёришкам.
- Не то, не то! – закричал он, поднявшись из-за столика с настольной лампой и разбросанным текстом пьесы. – Ну, не то! – и грузно поднялся на сцену. Это был плотно сложенный массивный брюнет с шевелюрой Кобзона и типично семитскими тёмно-карими глазами под густыми чёрными бровями. Внушительный нос с горбинкой нависал над толстыми плотоядными губами, а мощный широкий подбородок отливал сталью просвечивающей сквозь тёмную кожу чёрной щетины. Говорят, когда-то он бесподобно выглядел в ролях римских патрициев. – Что ты скрючилась? – напал на пожилую актрису, только что закончившую монолог графини. – Ты ещё не сдохла, подожди, когда тебя придушит Герман.
- Го-о-лос! – неожиданно для себя закричала Мария Сергеевна.
- Что – голос? – стремительно обернулся на голос Монарх.
- Голос должен быть молодым и певучим, - объяснила выскочка, несколько стушевавшись. – Графиня в молодости была красавицей и не может допустить, чтобы её одолела дряхлая старость.
- Кто там вякает? – сердито заорал Копелевич.
- Я, - встала нахалюга.
- Иди сюда! – приказал разъярённый деспот.
Густо покраснев, Мария Сергеевна пошла на сцену, ожидая первого жёсткого разноса.
– Показывай. – Копелевич за руку стащил с кресла графиню и показал рукой на её место.
Кое-как задавив страх и понимая, что именно сейчас решится: быть или не быть ей в театре, Мария Сергеевна лихорадочно вспоминала услышанный монолог и произнесла его, перевирая, так, как ей хотелось, чётко выговаривая слова, не сюсюкая, а с хитрецой и задоринкой, да ещё и на лице изобразила надменность и лукавство.
- Повтори, - попросил спокойным голосом режиссёр.
Она повторила более уверенно и добавила, горячась:
- Я бы её ещё больше оживила, вставив в монолог пару анекдотов от Никулина.
- Графине – анекдоты? – завопил Копелевич, выпучив и без того выпуклые глаза.
- Почему бы нет? – Мария Сергеевна поумерила пыл, но строптивый характер давал о себе знать, хотя она и понимала, что несёт ахинею. Артисты вокруг откровенно смеялись, радуясь провалу чужой выскочки. – Что она, не человек, что ли? Не баба? – Засмеялись ещё гуще, представив графиню бабой. И тогда пришелица ударила по мозгам да наотмашь: - И вообще, мне она представляется единственной святой фигурой среди троицы главных героев, и в этом надо убедить зрителя, сыграв её не как развалину, а как женщину, не поддающуюся годам. Что такое Герман? Герман – мерзкий убийца! Пушкин постеснялся сделать из офицера прямого убийцу старой женщины – тогда это был нонсенс - и потому изобразил графиню неприятной брюзжащей немощной старухой, не пожалел несчастную женщину и убил бедную страхом. Не верю! Не лезет ни в какие ворота! Не может аристократка до мозга костей, полная душевных сил, умереть со страха. Не должна! Бред! – Марию Сергеевну понесло ещё быстрее и ещё больше вкось. – А Лиза-Лизавета? Что она притворяется? И горбатому понятно, что Герман укокошил бабушку, надо было вцепиться ему в горло, вызвать полицию, а она? Отпустила убийцу! Очевидно, выгодно было, и это – ангел, достойный любви? Неправда! Вот уж точно, стакнулись два дьявола во плоти, и такими их и показывать надо. Сколько условностей, от которых надо отказаться, чтобы понятно стало современному разумному зрителю.
- Так вы что, хотите переделать Пушкина? – взъярился лжепоклонник старины.
Она пожала плечами.
- Его нет, а больше некому, - и было непонятно, то ли некому, потому что Пушкина нет, то ли, раз его нет, то некому, кроме неё.
Монарх даже остолбенел с полуоткрытым ртом и отвисшей челюстью. «Сейчас, сейчас понесёт по кочкам», - посмурнела Мария Сергеевна, повернув голову в сторону. – «Выгонит взашей поганой метлой». Но случилось совсем другое. Уразумев, что она играет обнаглевшую тупицу - прототип современных режиссёров-новаторов, да так, что все поверили в её дурость, Копелевич расхохотался, а у неё отлегло от сердца и даже подумалось, что Монарх, пожалуй, добрый дядька, а не жестокий и злобный деспот, каким его характеризуют актёры.
- Да вы кто? – утёр пальцем выступившие слёзы добрый деспот. – Как сюда попали?
- Я Гончарова, от Георгия Георгиевича.
- А-а, - протянул Аркадий Леонидович, вспоминая просьбу приятеля, - от Жорки? Перерыв! – объявил всем, а ей: - Пойдём.
В тесной комнатушке, сплошь обклеенной афишами театра, он еле уместился за небольшим письменным столом, а ей ткнул пальцем в простой деревянный стул, стоявший чуть сбоку от стола. Сцепив толстенные пальцы молотобойца, подвигал живым шарниром, о чём-то раздумывая.
- Я, пожалуй, возьму вас. – Мария Сергеевна чуть не запрыгала на стуле, шлёпая задом по сиденью, но он тут же охладил её пыл. – В резерв. – И объяснил: - Сами понимаете, сейчас середина сезона, все роли распределены до конца весны, так что придётся вам попариться в дублёрах. Если устраивает – договорились. Кстати, где вы до этого работали? – Она назвала театр и фамилию Аркадия Михайловича, вызвав у Копелевича пренебрежительную улыбку. – Допелся, кретин! – Очевидно, он знал о потугах неудачливого муз-режиссёра. – Слишком высоко взял и сорвал слабенький голосишко, - в голосе Копелевича слышалось явное удовлетворение крахом конкурента.
Вошла та пожилая актриса, что мямлила за графиню, подошла вплотную к столу шефа.
- Можно отлучиться минут на 15?
- Отлучись на 10, - разрешил он.
Она развернулась и, отходя от стола, вильнула бедром так, что широкое платье в крупных складках, мешком висящее на костлявой фигуре, хлестнуло краем по щеке Марии Сергеевны. Та непроизвольно отдёрнулась, побледнела от злости и пообещала мысленно: «Ну, погоди, ржавая селёдка, ты у меня ещё подёргаешься с извинениями».
- А вы поёте? – спросил Монарх.
- С успехом, - не замедлила с хвастливым ответом Мария Сергеевна, вспомнив о северном триумфе.
- Послушаем, - пообещал режиссёр. – Ну, что, договорились?
- Договорились, - согласилась с условиями новенькая. – Надеюсь не задержаться во втором составе.
- Дерзайте, - разрешил шеф, и оба улыбнулись друг другу, определяя тем самым возникшие обоюдные симпатии. – А пока пошли вкалывать.
Домой возвращалась поздно вечером в приподнятом настроении. Войдя в прихожку, стянула нога об ногу, не расшнуровывая, кроссовки и, сбросив их в угол, стремительно прошла в спальню. Разделась догола и направилась на морские купания в ванну, но увидела лежащий на ковре у телевизора талисман. «Иван!» - молнией мелькнуло в голове. – «Он уронил! Приехал!» - и, не заботясь о том, что одета Евой, помчалась на кухню. Но там было пусто. Она провела пальцем по столешнице, стирая двухнедельную пыль. «Какой Иван? Откуда у него ключ? Дура безмозглая!» Вздохнув, написала на пыльной столешнице: «Ивана нет!» и ушла в ванную. Весь вечер провела у компьютера, выловив в интернете «Пиковую даму».
И понеслись трудные утомительные будни, пронизанные творческой эйфорией и заставившие забыть всё лишнее. Она добровольно готовила две роли – Лизы и Графини в надежде, что ещё в зимнее время удастся хоть в одной из них выйти на сцену. И не ошиблась в ожиданиях. Первой расквасилась, подхватив грипп, костлявая старая немочь, на которую для придания графской солидности надевали несколько толстых платьев и добавляли к хилым телесам ватные накладки из старых матрацев. И Мария Сергеевна радовала публику бодрой старухой, правда, без анекдотов. Потом, слава богу, молодая навернулась на гололёде и брякнулась острой некрасивой коленкой так, что перестала двигаться, и в роли Лизы Мария Сергеевна не ударила лицом в актёрскую грязь. Не прошло и месяца, как она утвердилась в первом составе, потеснив во второй сухопарую обидчицу, с которой в конце концов они подружились, заняв достойные каждой ниши. И вообще всё было «о-кей!», лучшего и желать нечего. Монарх рычал на неё всё реже и реже, и всё чаще приглядывался, что-то прикидывая и соображая, а она не огрызалась, не перечила попусту, внимательно прислушиваясь к советам-наставлениям и неукоснительно следуя им, поскольку нельзя было не признать, что они дельные и не обидные. Обретя профессиональную устойчивость и житейское спокойствие, она даже стала полнеть. Внимательный режиссёр и это заметил.
- Умерь аппетит, - посоветовал приказным тоном.
А как его умеришь, когда есть-то приходится по-настоящему один раз в сутки да ещё и поздно вечером, на ночь, да и хочется от радостного возбуждения чего-нибудь вкусненького, сладенького, солёненького и мясного. Пришлось садиться на диету на три-четыре дня, а на пятый срывалась. Между тем, возникшая между понятливой актрисой и вдумчивым режиссёром тонкая ниточка взаимопонимания и взаимоуважения стала перерастать в толстую, неумолимо притягивая их друг к другу. Однажды после затянувшейся репетиции английской пьесы «Двое в одной лодке», отпустив всех, он остановил её, собравшуюся уходить.
- Останься, есть разговор. – От неожиданного доверия она даже порозовела, подумав, что он хочет поделиться с ней какими-то новыми репертуарными замыслами, посоветоваться, чего раньше никогда не делал. – Ты на машине?
- Да. – Оп-ля, куда-то надо ехать, уже интересно.
- Поедешь за мной.
У него была шикарная золотистая «Вольво». Следуя за ней, Мария Сергеевна всё пыталась сообразить, куда он её везёт. На тусовку – неодетыми, вряд ли, на дружескую вечеринку – вполне возможно, но слишком доверительно. А вдруг к себе домой? Она даже сняла ногу с акселератора, заставив следующую за ней «Ладу» резко затормозить, а из окошка её показалась усатая морда старика и угрожающе выставленный кулак.
Остановились около многоэтажки, орнаментированной красным и белым кирпичом и глянцевыми голубыми рамами евроокон. Выбравшись из «Вольво», Копелевич грузно влез в осевший на его сторону «Опель», по-хозяйски захлопнул дверцу.
- Есть деловое предложение, - он повернулся к ней всем телом, показывая тем самым, что разговор действительно предстоит серьёзный. – В тебе заложен недюжинный природный талант драматической актрисы, но, чтобы выпестовать его до большого и заметного, нужно как следует отшлифовать и огранить алмаз, а я, скажу без ложной скромности, умею это делать со 100%-ным успехом. Поэтому предлагаю объединиться и совместными усилиями сделать из тебя народную, а из меня – заслуженного деятеля. Но для пользы дела и ускорения процесса необходимо не просто духовное объединение, а тесное и постоянное взаимодействие. Короче говоря, предлагаю не только творить, но и жить вместе.
- То есть, я вам – тело, а вы мне – дело? – запальчиво определила она суть тесного взаимодействия.
- Всегда и во всём сначала дело, - спокойно парировал он первый выпад явно не огранённого алмаза, - а потом уже и тело, как получится. Короче, для интенсивной работы нам нужен гражданский брак, подобный тому, что был у Мормоненко с Орловой. Мормоненко – Александров Григорий с Любовью создали яркий и запоминающийся тандем, какой предлагаю и я. Когда каждый из нас достигнет пика популярности и славы, мы расстанемся без лишних слов.
- Но у вас ведь есть жена и дети? – вспомнила она важную преграду.
Он усмехнулся, сел прямо, глядя в лобовое стекло на убегающие красные огоньки автомобилей.
- Да, есть, и я не собираюсь разводиться. Мне дороги и Эльвира, и сын с дочерью. Жена хорошо устроена в Израиле, у неё там неплохой журнальный бизнес, её гламурные модные издания идут нарасхват не только там, но и за рубежом, а дети заканчивают престижную школу и не стремятся возвращаться сюда, а нацелены на Штаты. Если удастся, то я обязательно вырвусь к ним летом. Эльвира – разумная современная женщина, она мне всецело доверяет и понимает издержки моей работы, поэтому не будет открыто мешать, зная, что всё, что я делаю – делаю для блага семьи. Пусть тебя она не тревожит. Более того, мы будем с тобой жить и работать открыто, чтобы пресечь обидные заспинные пересуды кумушек от искусства. Решай, я всё сказал.
Пауза затянулась. Наконец, она промямлила.
- Я подумаю.
Он улыбнулся, повернувшись к ней.
- Я ждал от тебя именно такого ответа, - и открыл дверцу, - не затягивай, до завтра, - и с трудом высвободился из «Опеля», опять заставив его покачаться, но теперь уже с облегчением.
По дороге домой Мария Сергеевна взвешивала все «за» и «против», хотя и без того было ясно, что «за» перевешивает. Дома, как обычно, умостилась на раздумчивом диване, прихватив талисман. Был он, как ей показалось, каким-то мутным. Она подышала на него, подраила о халат, но муть не исчезла. Уложила на скрещенные ладони, а ладони – на поднятые колени.
- Почему ты решил, что я тебя должна ждать? – обратилась к кристаллу. – Почему не нагрянул без спросу, не уложил в рюкзак и не увёз силой к себе в стойбище? А теперь вот опоздал! – Она сжала и разжала ладони с аметистом, он был холодным и чужим. – Пойми: мне обещают золотую клетку, в которой я могу петь, что захочу и когда захочу, а я люблю петь больше всего на свете, так что придётся тебе встать в очередь четвёртым. Прости, но я не в силах сопротивляться. Да и зачем? Кому не лестно быть примой успешного театра с известным режиссёром и к сорока годам стать знаменитой на всю столицу, а может и на всю страну? А там – гастроли за рубежом и международный триумф! Кто из актрис не мечтает о такой карьере? Так что не суди строго, пойми и забудь, - она глубоко вздохнула, поиграла фиолетовым отсветом талисмана, встала и спрятала его в туалетную тумбочку.
Снова забравшись в гнёздышко, позвонила родителям. Ответила мать:
- Слушаю.
Последовала преамбула:
- Привет! Как вы там?
- Нормально. А у тебя? – голос у матери был, как всегда, успокаивающим и, вроде бы, чуток усталым.
- Кажется, выхожу замуж, - и напряглась в ожидании реакции.
- Кажется или выходишь? – похоже, мать новостью не взволновалась.
- Ну, в общем, вступаю в гражданский брак.
- С кем? Могла бы и познакомить заранее, - чуть-чуть раздражённая интонация голоса родительницы свидетельствовала о лёгкой обиде.
- Извини, но так уж получилось, я и сама ещё вчера не знала, что стану чьей-то женой.
Мать озабоченно повысила голос:
- Ты меня пугаешь! Кто он? Заставил силой? Ты что, влипла?
Мария Сергеевна тихо рассмеялась.
- Да нет, не беспокойся, он – наш главный режиссёр, очень порядочный человек.
Мать помолчала, соображая и оценивая расширенную новость.
- Понятно. Что у вас: любовь или только голый практицизм?
Дочь замялась, хотя ответ был готов.
- Пожалуй, больше второе, - ответила осторожно и вкратце рассказала об устном брачном договоре.
- Ну, что ж, - слышно было, как родительница огорчённо вздохнула, - ты уже достаточно взрослая, время воспитания тебя давно прошло, поступай, как знаешь, - и, помолчав, уточнила: - Надо полагать, что ты окончательно рассталась с желанием иметь семью в угоду театру, так? – Она наступила на самую болезненную мозоль.
- Может быть, но время у меня ещё есть.
- Хорошо, что ещё остались сомнения. Извини, но нам с отцом не хочется знакомиться с твоим деловым партнёром. – Мария Сергеевна густо покраснела. – А у нас тоже новость.
- Какая? – забеспокоилась дочь, обрадовавшись, что неприятная тема исчерпана. – Что случилось?
- На следующей неделе у тебя появится братик Саша, Александр Сергеевич. Приезжай знакомиться.
У Марии Сергеевны выступили на глазах две маленькие слезинки, она почувствовала себя отрезанным ломтём.
- Обязательно.
- Ждём. Спокойной ночи.
Поджав колени к груди, Мария Сергеевна сжалась в комочек, положив голову щекой на колени и заняв самое маленькое местечко в этом неуютном и неласковом мире. Изрядно пожалев себя, она решительно спрыгнула с дивана: «Хватит ныть! Пора собираться!» и начала лихорадочно хвататься то за платья в шифоньере, которые и надевала-то очень редко, то за туфли, которые ненавидела за каблуки и чувствовала себя неустойчиво на шпильках, то за бельё, которое переворошила, не зная, что ему понравится. Всё выпадало из рук! Сунулась в туалетную тумбочку за косметикой, которой забыла когда и пользовалась, а оттуда выпал талисман.
- Ну, что ты лезешь всё на глаза! – вскричала в сердцах. – Я же сказала: всё! Сгинь! – схватила камень, вбросила внутрь, села, опершись о тумбочку и замерла в прострации, безвольно опустив руки. Потом по-старчески поднялась на четвереньки, кое-как, шатаясь, встала на ноги, принесла из спальни одеяло и улеглась на диване, уткнувшись лицом в спинку и отгородившись от всех и всего на свете. На этом сборы кончились.
Следующим вечером вдвоём заехали за её вещами, она в темпе собрала наугад два чемодана, оглядела грустным взглядом удобное девичье пристанище и спустилась к Копелевичу, ожидавшему в «Вольво». Потом поставила «Опель» в гараж, попрощалась с ним, погладив по капоту: «Не скучай, мы ещё покатаемся!» и окончательно рассталась со свободным прошлым.
«Золотая клетка» оказалась четырёхкомнатной двухуровневой квартирой, густо заставленной стильной инкрустированной мебелью, уставленной фарфором и хрусталём и завешанной копиями картин известных импрессионистов. Внизу большой зал застелен двумя толстенными ворсистыми коврами светлых оттенков, на которых так и хочется поваляться, темнеет громадным экраном настенный телевизор, под ним пялится кругляшами колонок массивный музыкальный центр, по центру стены радужно сверкает бар. Около диванов, а их три с угловым, так что зал напоминает транспортный зал ожидания, зыбко стоят пластико-стеклянные столики с вазами, к которым страшно прикасаться. Кухня сверкает пластиком и металлом, здесь есть всё для ленивой хозяйки, кроме одного – домашнего уюта. Особенно угнетает центральное расположение обеденного стола, словно в ресторане.
- Весь интерьер – дело рук Эльвиры, - с гордостью за жену поведал хозяин.
- Давно она вас оставила? – поинтересовалась новая хозяйка.
- Почти пять лет прошло, - подсчитал в уме Артур Леонидович. – С тех пор здесь ничего не менялось. Уборщице, которая приходит через каждые два дня, строго-настрого наказано ничего не переставлять. – Это было предостережение и для Марии Сергеевны, но она за себя не ручалась. – Вживайся пока, а мне надо поработать над завтрашней лекцией, - он подкалымливал в «Щуке» и в нескольких искусствоведческих и литературно-художественных журналах, в которых мафиозное сообщество нескольких театральных деятелей помещало критические обзоры, восхваляя друг друга и их святое дело на благо незыблемости русской культуры, которую надо обновлять в связи с запросами настоящего времени.
А она, утолив туристическую любознательность и решив, что золотая клетка очень смахивает на номер в пятизвёздочном отеле, в котором никогда не была, занялась прозаической готовкой пищи для творческого желудка. Во вместительном трёхкамерном холодильнике нашлись несколько яиц, пожелтевшее масло, подсохший сыр, кусок твёрдой колбасы, засохшая половина пиццы и початая буханка хлеба, но не горчичного. Освоив стерильно чистую хромированную электроплиту, сварганила на скорую руку холостяцкую яичницу с колбасой и луком, посыпав сверху для понта засохшей резаной кинзой – во всяком случае так было написано на коробке, вскипятила воду и сделала из «Нескафе» бурду с молоком, вылив остатки его из бутылки с сегодняшним последним сроком хранения. Разрезала-разложила готовку по тарелочкам – себе, вздохнув, поменьше, разлила кофе по чашулечкам, добавила тонюсенькие ломтики хлеба и торжественно понесла наверх, стараясь не сверзнуться с крутой лестницы, хотя и не прочь была шмякнуться на чистый ковёр, но природная грация выручила.
- Не изволите ли откушать, господин профессор? – вошла в комнату культ-гиганта, отворив дверь ногой.
Он оторвался от исписанных листов, разбросанных по столу, поднял на неё утомлённые потемневшие глаза и следом – брови в удивлении.
- Умница! Я не прогадал, приобретя такой всесторонний талант.
Ел он жадно и быстро, роняя крошки, и вряд ли наелся. Надо ей приноравливаться к аппетиту самца. Она переложила со своей тарелки большую часть, оставив себе сиротский кусочек. Заморив творческого червя, он встал, подошёл к застеклённому стеллажу, уверенно вытащил толстый потрёпанный том.
- На, почитай, пока я закончу. - То были сочинения Мейерхольда.
Кое-как справившись с автоматом раскладки диван-кровати, она как прилежная ученица улеглась с незнакомым учебником и попыталась уяснить устаревшие новации опального и уничтоженного театрального гения, но Мейер в голову не лез, вытесняемый ядовитыми мыслями сомнения в том, что поступила правильно, сменяв свободу на кабалу ради будущей эфемерной славы. Так и не придя ни к какому утешительному выводу, пошла на кухню, доела колбасу и, повеселев, сунула корифея под подушку, свято уверовав ещё в студентах, что мысли из книг по ночам перебираются в пустые головы. Расстелила чужую постель, разделась, но не догола, а прикрывшись не прозрачной, а плотной рубашкой, и улеглась, разумно решив по русской старинке, что утро вечера мудренее. Тем более что уже двенадцатый час, а праздничного вечера по поводу союза не предвидится. «Мог бы и в ресторан сводить, скряга!» - подумала гневно и заснула в неуютной постели, не имеющей ни одного тёплого уголка, куда бы можно было сунуть нос.
Ночью проснулась от холода. В комнате было довольно прохладно и тёмно-синё от нависших снежных туч за незашторенным окном. Завернувшись тонким одеялом в цветастом батистовом пододеяльнике, прошла, ёжась, к окну, нашла краник регулировки отопления рядом с радиатором, отвернула до отказа и удовлетворённо вернулась на кровать. Но сон ушёл. Лежала и размышляла, снова терзаясь сомнениями: идти или не идти? Поколебавшись, решила, что нечего оттягивать то, что должно случиться рано или поздно, и чем раньше, тем лучше, чтобы не чувствовать себя чужой и должницей. Какая разница, когда пасть, если это неизбежно? И пошла прямо в одеяле в соседнюю комнату, надеясь на ласку и утешение, но их не было, а был молчаливый механический акт, не принёсший никакого удовлетворения. Когда кобель в изнеможении откинулся на спину, она доверчиво приткнулась к горячему боку в ожидании хотя бы каких-нибудь притворных слов благодарности и любви. Но вместо них услышала мощнейший храп, и тогда встала, ушла в душ, а потом в свою уже нагревшуюся комнату. Почти до утра промаялась без сна, проклиная и его, и себя, и скотскую судьбу актрисы, желающей любым способом выбраться на вершину. «Больше сама навязываться не буду!» - решила твёрдо. – «Кукиш тебе с маслом, боров!» - и наконец-то заснула.
Утром свежевымытая, сияющая счастьем, добродетельная и примерная супруга приготовила гренки с сыром и чёрный кофе. Легонько постучала в дверь к хозяину и псевдомужу.
- Артур Леонидович, завтракать!
Оттуда донеслось недовольное рычание, потом шумное сопение и, наконец, через десяток минут он выскребся в роскошном китайском халате с драконами. «Эх», - посетовала она с сожалением, - «надо было и своих прихватить – классно бы на пару выглядели». Фыркая и сморкаясь, дракононосец долго мылся в ванной и вышел бодрым и собранным, таким, каким она привыкла видеть его на репетициях. Грузно присел к столику, в темпе сметал гренки так, что она еле-еле успела ухватить пару штук.
- Люблю повеселиться, - улыбнулся благодарно, - особенно пожрать. – Выпил кофе, изрядно подсластив его, и заторопился: - Бежим, мне на лекцию.
А ей некуда было спешить, но она всё же поехала с ним, послушать. По дороге ввёл в курс мыслей по преображению её как актрисы. Всё оно предполагалось параллельно с освоением фундаментальных, классических ролей, и первой, учебной, выбрана им Катарина из Шекспировской «Укрощения строптивой». Изматывающие шлифовка и огранка продолжались и дома, поскольку на всё про всё было отведено десяток дней, и каких! Мария Сергеевна ошалела от многочисленных повторов, а он всё был недоволен, но не кричал, а терпеливо подправлял, добиваясь, по его мнению, совершенства. И добился! Спектакль прошёл под аплодисменты, а новую актрису вызывали аж шесть раз. Были и цветы, а рядом цвёл, кланяясь, виновник всего – гениальный режиссёр и классик современного театра. В газетах и журналах появились благородно сдержанные, но похвальные критические статьи друзей Копелевича, суть которых сводилась к тому, что на театральном небосклоне появилась ещё одна талантливая актриса с большим будущим, которое, однако, всё в руках талантливого режиссёра-новатора, умеющего как никто разглядеть в молодёжи достойных олимпа. На следующих спектаклях был аншлаг. Интеллектуальная публика повалила в театр, чтобы не упустить рождения новой звезды и при случае похвастать, что они были первыми, кто увидел её блеск. О ней заговорили на кухнях. А она, что она? А ничего! Выходя на сцену она забывала большую часть наставлений учителя и играла как бог на душу положит, как сама себе представляла героиню, характер которой был ей по нраву, не особенно-то беспокоясь об имидже чуть засиявшей звезды. И получалось, и получалось хорошо. Копелевич не пенял ей за самовольство, да и зачем, когда актрису по-хорошему понесло, она вжилась в роль, а зритель поверил ей и переживал вместе с ней перипетии хитроумной и оборотистой девахи, импонирующей тухлым и ленивым интеллигентам. Далеко не всякому ученному-переученному актёру такое удаётся, даже пусть он и всенародно-заслуженный. Артур Леонидович соглашался с ней, принимая большую часть славы на себя, а она, благодарная ему за свободу, импровизировала в каждом спектакле, но и о существенных указаниях режиссёра не забывала. В общем, они ладили.
Следующим трамплином на пути к совершенству Копелевич, торопящийся к славе всеобщего признания, выбрал трагическую Шиллеровскую «Марию Стюарт», роль серьёзную, со многими оттенками в добро и зло, требующую глубоких переживаний, подкреплённых жизненным опытом. Таких характеров Марии Сергеевне играть у Аркадия не приходилось, и она даже растерялась, не зная, за какую струну потянуть, а какую ослабить, да и древнешотландская душа для неё была потёмками. Однако максималист Копелевич настаивал именно на этой козырной роли, и Марии Сергеевне ничего не оставалось, как только неукоснительно и слепо следовать за поводырём, вживаясь в роль извне и по деталям. А он всё был недоволен, всё кипятился: «Ты играешь то, но – не то! Войди, наконец, в образ!». Но современная Мария никак не могла слиться с древней и чуждой по менталитету Марией. Она не понимала, как играть шотландку: то ли слабой, уступчивой, смиренной, чего не было в её собственном характере, то ли, наоборот, сильной, уверенной в себе женщиной, которая знает, что проиграла и что ждёт её, но борется за себя изо всех сил, не забывая при этом, что она королева, и эта Мария была сродни современной. Копелевич, ссылаясь на прихоти зрителей, настаивал на объединении половинок, но не мог внятно подсказать, как это сделать. Всё же, когда совпадение было более-менее достигнуто, спектакль выпустили. И без особого успеха. Мафиозный конклав критиков запел, что нельзя было доверять чуть зажёгшейся звезде звёздную роль, что звёздный режиссёр поспешил, но не всё потеряно, и даже в этой Марии чувствуется будущая великая Мария, надо только не торопиться и дать ей время закончить мастер-класс у великого театрального мастера. И они были правы. Но маститый педагог не желал тянуть резину, у него не было времени на становление собственного величия. Они ещё с пущим остервенением принялись отшлифовывать роль, призвав на помощь грамзаписи Ермоловой в этой роли, которые где-то раздобыл Артур Леонидович. Прослушав их несколько раз, Мария Сергеевна ещё больше утвердилась в том, что играть Стюарт надо сильной натурой, такой, какая поселилась в душе актрисы, не обращая внимания на зрителя. В конце концов, хороший актёр в первую очередь играет для себя, а уж потом для посторонних. И второй спектакль в такой трактовке героини прошёл с большим успехом, да и зрителям, как ни странно, понравился: очевидно, слабым людишкам приятно наблюдать за крахом сильных, тогда они видят в своей слабости силу. Критики возрадовались больше, чем она, славословя товарища по мафии, которому за такое короткое время всё же удалось сделать из сырой патоки творческую конфетку. Копелевич только хмуро улыбался, не возражая, и бормотал: «Ты играешь не то, а получается то!» и совсем ослабил давление на подопечную, а ей, чтобы раскрепоститься, только того и надо. Уважения к нему она не потеряла, благодарность не исчезла, но пришло понимание, что дороги их расходятся: он прорывался буром через театр к славе, а она через тот же театр – к самовыражению.
После нескольких аншлаговых спектаклей удачливый режиссёр с верными друзьями решили устроить небольшой банкетик в ближайшем к театру кафе и разрядиться от напряжённой работы, отпраздновав, наконец, собственные достижения. Марии Сергеевне предложено было предстать в блеске, соответствующем покровителю, и пришлось ей ехать домой на «Вольво» за блестящей экипировкой. Поехала и пожалела: из почтового ящика опять выпал конверт. Она подняла его и замерла, прислонившись в изнеможении спиной к почтовым ящикам. Затем резким судорожным движением смяла ненужное послание, подошла к мусорному ящику и бросила туда вместе с рекламной мишурой. Развернувшись, решительным шагом с выпрямленной спиной и высоко поднятой невинной головой проследовала к лифту, нажала кнопку вызова, а когда подъёмник затарахтел, вернулась к ящику, вытащила смятый конверт, разгладила в ладонях, сунула в карман куртки и вошла в кабину лифта. Дома привычно избавилась от кроссовок, не раздеваясь протопала к дивану и устроилась в уютном уголке, удобно подтянув колени к груди. Вытащила конверт, осторожно надорвала край, медленно вытянула три листка со знакомым твёрдым и размашистым почерком и стала читать, ничего не соображая и почти не различая расплывающихся в затуманенных глазах строчек, пока не наткнулась на случай с самозакапыванием. Тогда, не дочитав, отбросила письмо и, схватив мобильник, торопливо нашла нужный номер и решительно нажала кнопку. Почти сразу, как будто он всё это время ждал звонка, раздался знакомый успокаивающий басок, который она узнала бы даже в хоре Пятницкого.
- Да!
- Иван Всеволодович? – узнала, но спросила, собираясь с духом для нелёгкого разговора.
- Вы? – он тоже узнал и тоже переспросил по инерции.
- Вы живой?
Он весело хмыкнул:
- Немножко мёртвый, самую малость, но с каждым голом мертвею всё больше и больше, скоро стану трупом, так и не увидевшись с вами.
- Шутите, а меня перепугали чуть не до обморока, - объяснила свой звонок.
- Чем? – удивился он.
- Зачем закопали себя?
- А-а, это… Попытался прыгнуть выше головы, а оказался ниже пяток: гордыня заела. Давно это было, я уже и забыл.
- Когда?
- Да… сразу после Нового года, на другой день.
- Тогда и камень свалился, - загадочно сообщила она.
- Какой камень? – опять удивился он.
- Талисман.
- Как это свалился? – разговор у них получался какой-то драный и всё не про то.
- Брякнулся с телевизора, наверное, так сообщил о несчастье с вами, - теперь-то она в этом не сомневалась, а ещё, дура, запрятала вестника в тумбочку, в темь.
- О чём вы? – заволновался он. – Мистика какая-то!
- Плохо вам было? – тянула она, не решаясь сообщить о своём предательстве.
- Да как вам сказать? Помните лысую блестящую голову Абдуллы, торчащую в песках в «Белом солнце пустыни»? То же случилось и со мной, только моя дурная башка торчала из снега в мёрзлой земле и была накрыта шапкой, так что – терпимо.
- Ужас какой!
- Да не держите на сердце, Мария Сергеевна. Я знаю, вы звонили и вам грубо ответила наша сотрудница, которой случайно попал мой телефон, и ответила так не со зла и не с каким-то умыслом, а просто была не в настроении из-за семейных неурядиц. Простите её и забудьте. Хорошо, что позвонили ещё раз, теперь-то я не упущу номера вашего телефона.- Она невесело рассмеялась. – Что с вами? Мне не нравятся ваши вопросы и ваш голос – он какой-то тусклый, помятый. Что-то случилось? – забеспокоился в свою очередь.
- Случилось, - голос её совсем увял. – Я вышла случайно замуж, - выговорила непослушными пересохшими губами страшное признание и замолчала в ожидании его реакции.
Он долго молчал и. наконец:
- Конечно, за режиссёра?
- Как вы догадались? – Не надо притворяться, он её вычислил и всё понял. – От вас ничего не скроешь, - и глупо засмеялась.
- Ну, что ж, - произнёс он спокойно, - дай вам бог удачи и в семейной жизни, и в театре, - и вдруг заторопился: - Простите, меня зовут… - и отключился.
Всё, подруга! Был Иван, и нет Ивана сына Всеволода! Как он не понимает, что она пожертвовала и собой, и им ради великого искусства! Копелевич уже дал ей воплотить на сцене величайшие роли, и они не последние, а что дал бы Иван? Дикую тайгу со свирепыми тиграми? Ничего себе декорации и действующие лица! На фигушки ей эта экзотика? Мария Сергеевна сложилась в самый тесный комочек, уткнулась носом в нагретый уголок дивана и замерла, переживая горькую обиду. Её мелко трясло. Чтобы унять нервную дрожь, села, обхватив плечи руками. Какого чёрта она здесь дохнет, когда там празднуют её триумф? Подумаешь, вахлак лохматый спёкся! Она ещё сыграет не одну вершинную роль, ещё докажет, что была права, и он ещё пожалеет. Мария Сергеевна судорожно вздохнула, хлюпнув носом. Она нужна всем, а не ему одному, и провались он пропадом, и заревела, по-детски размазывая слёзы по щекам сжатыми кулачками. Освободившись от горечи, ещё чуток посидела, вспомнила кстати о «Вольво». Надо отогнать машину на место. Слава богу, хоть какое-то отвлекающее дело нашлось. Но там, на пирушке, она не будет куклой для пьянчуг и не станет наряжаться, пусть терпят такой, как есть, без красочной упаковки.
Вся компания была уже в приличном подпитии и в мажорном настроении. Узрев вторую виновницу кутежа, закосневшие прихлебатели Мельпомены, не обращая внимания на то, во что она одета, полезли к ней, славя соло и хором и стараясь покрепче облапить и облобызать так, что ей пришлось идти в уборную и ожесточённо смывать со щёк пьяные слюни. Когда вышла, подошёл Г.Г.
- Теперь мне неудобно и приглашать вас обратно в свой сериал, - сказал с улыбкой, но вполне серьёзно. Он был, пожалуй, единственным, кто не напился на дармовщинку до положения риз.
- И не приглашайте, не надо, - Мария Сергеевна тоже приветливо улыбнулась ему. – Я стала вредная, капризная, строптивая, склочная, всё время будем цапаться.
Г.Г. растянул рот ещё шире, понимая, что она катит пустую бочку на себя.
- Мне кажется, что мы бы и с такой поладили, - сказал о ней, как о какой-то третьей.
- Что ж, можно и рискнуть, - подала она надежду приятному режиссёру. – Извините, кажется, в товарищеской игре пошли в ход недозволенные силовые приёмы, - и торопливо направилась к благодетелю, который вцепился руками в лацканы пиджака верного критика и орал ему в лицо, брызжа слюной, что-то нечленораздельное.
- Артур Леонидович, - схватила Мария Сергеевна его за плечо. – Он обернулся со злым выражением разъярённого зверя. – Не позорьте благородного имени, не портите имиджа знаменитого режиссёра. Если уж вам так невтерпёж, то набейте ему морду на улице, не надо устраивать дебош в кафе. Что о вас напишут, когда попадёте в полицию? Вызовите, в конце концов, на дуэль.
- Да, да, на дуэль! – возрадовался мэтр, оторвавшись от опоры. – Вызываю! Дайте мне перчатку, я кину ему в рожу!
- Да пошёл ты! Фигляр! – неблагородно огрызнулся противник, поправляя пиджак и отказываясь от дуэли. – Тоже мне гений! Да без неё, - указал рукой на ученицу, - ты даже не ноль, а минус: она пашет, а ты надуваешься.
- А вы, между прочим, славите без стеснения, - встала на защиту не мужа не жена.
- По-дружески, по-дружески, - осклабился критик и слинял от греха подальше.
- Артур Леонидович, - Марии Сергеевне до тошноты стали противны все прихлебатели, разочарованно не дождавшиеся битья одного из своих. – Пора кончать, иначе мы не сможем завтра плодотворно работать.
Лицо Копелевича начало приобретать осмысленное выражение.
- Да, да, - забормотал он, громко икнув. – Надо, надо работать. Пойдём отсюда, нас здесь плохо приняли.
- Э-э, - остановил их хозяин кафе, - а платить кто будет?
- Расплатитесь, Артур Леонидович, - строго попросила Мария Сергеевна.
Он злобно фыркнул.
- С какой стати? Они жрали, а я плати?
- Расплатитесь, - ещё более настойчиво потребовала квази-супруга.
- Ладно, - угрюмо согласился Копелевич. – Грызите, у-у, пераньи! – он намеренно заменил «и» на «е», намекая на то, что писаки обгрызают писчими перьями. Вытащил пухлый бумажник, из которого Мария Сергеевна не получила ни рубля, и начал, слюнявя толстый палец, вытягивать по купюре и отдавать хозяину, а тот брал и приговаривал: «Ещё!». С последней отданной купюрой исчезли и друзья.
- Что за люди! С кем связался! – возмущался Артур Леонидович громко. – Знать никого не хочу!
Когда, поставив «Вольво» в гараж, она пришла в квартиру, скандалист спал, разметавшись на спине и почему-то на её кровати. «Скотина!» - она и сама не ожидала от себя такого грубого определения учителю. Ушла на кухню, наелась хлеба с колбасой, напилась чаю с таком и устроилась в зале на диване под пледом под равномерный храп, доносящийся сверху. «Интересно, какой Иван, когда напивается?» - вспомнила о недавнем звонке. – «О чём он сейчас думает? Наверно, такое, что лучше не слышать. Зря он так! Сам ведь учил, что главное в жизни – делать, несмотря ни на что, своё большое маленькое дело». Вот она и делает. Может быть, когда-нибудь они всё же встретятся и посмеются над тем, как очень хотели встретиться и так и не встретились. Она уже будет тогда народной, а он… он, конечно, так и останется таёжным бродягой и волшебником. Мария Сергеевна улыбнулась, представив себе ту далёкую встречу. Она, естественно, будет не замужем, а он не женат. Обязательно не будет женат! Она так хочет. Посмеются по-доброму над превратностями судьбы, разведшей их на разные дороги, оба одинокие, преданные большим малым делам, смиренно покачают седыми головами и разойдутся уже навсегда. Мария Сергеевна судорожно и печально вздохнула. А пока у неё всё хорошо, просто замечательно, лучшего и желать не надо. И опять вздохнула, но теперь уже обречённо.
Уже под самое утро проснулась от навалившегося тяжеленного тела Копелевича, от которого густо несло водочным перегаром. Он стал шарить руками, пытаясь расстегнуть и стащить с неё джинсы, но она вывернулась, встала и сухо сообщила, что заболела периодической женской болезнью. Он сел.
- А мне что делать? Я хочу! – и вид был как у большого обиженного ребёнка. Она даже рассмеялась.
- Могу вызвать проститутку.
В изумлении он откинулся на спинку дивана.
- Ты что, очумела? Проститутку ко мне в дом?
Мария Сергеевна густо покраснела, подумав, что она-то здесь, наверное, хуже проститутки.
- Как хотите! – и ушла в свою комнату, и заперлась на задвижку, и уже не могла заснуть.
Они сыграли ещё пять «Марий», пока Мария-актриса не взмолилась о пощаде: ей уже стало невмоготу правдиво изображать страдания приговорённой к эшафоту Марии-королевы. Как-то сидя в нижней комнате и попивая кофе, она попросила:
- Артур Леонидович, давайте поставим что-нибудь полегче и поживее.
Было это после женского дня, на который он презентовал ей букет разношёрстных цветов вместо ожидаемых ювелирных украшений, а она к тому времени уже перестала готовить завтраки и ужины, переведя мэтра на привычное ему макдональдовское питание. Он не блажил по поводу ущемлённых интересов, но кофе они пили и утром и вечером с чем придётся. Сегодня было не с чем. Денег у неё по-прежнему не было, а он не озаботился приобретением чего-либо съедобного. Отхлебнув из большой чашки, похожей по объёму на фарфоровый фужер, Копелевич сморщился и от горячего допинга, и от её просьбы.
- И что тебе? Водевиль, что ли?
- Ну, почему водевиль? Можно и Чехова, «Дядю Ваню», например, - и замерла, очень надеясь, что он потрафит ведущей актрисе. Но ошиблась.
- Чехова? – Артур Леонидович встал, мягко заходил по ковру босыми ногами, торчащими из-под длинных пол драконовского халата. – Его пора нафталинить и намертво заколачивать в золочёный саркофаг на длительное хранение. Возможно, когда-нибудь ещё понадобится, а пока не нужен.
- Почему вы так думаете? В других театрах его играют, - встала на защиту любимого драматурга актриса, стоящая одной ногой в старом, а другой уже в новом времени.
- Играют, - согласился Копелевич, - себе в убыток. Современному молодому, да и моложавому, зрителю он не интересен. Мы вступили в эпоху взрывной технической революции, а она, в отличие от гуманитарной, требует больших затрат умственной и психологической энергий, конкуренция невозможна без усиленной работы локтями. В театр ходят не для переживаний, а для отдохновения и развлечения. Чехов этого не даёт. На смену душераздирающим жалости и состраданию, когда будущее каждого было определено и обеспечено, пришли равнодушие и эгоцентризм, рождающие зависть и злобу из-за отсутствия надёжных перспектив. Народ, уставший биться в тисках неосуществимых желаний, перестал боготворить слабых, отдавая предпочтение сильным и успешным, прорывающимся в первые ряды любыми путями, среди которых коррупция, воровство и мошенничество общеприняты. Благословенно всё, что приносит деньгу. Посмотри, какая у нас стала интеллигенция, та, которая всегда приспосабливается к любым условиям, лишь бы приюлить поближе к власти. Все атеисты бесстыдно ударились в православие, тихо и молча отвергнув при этом все десять божьих заповедей. Настало время братков.
- Всё, о чём вы говорите, - печально откликнулась Мария Сергеевна, - я и сама знаю, но всё равно страшно слышать, страшно признавать, что так оно и есть. Как вы думаете, долго это продлится?
Оракул остановился около неё, задумался, дохлебал кофе.
- Долго ли? – повторил, собираясь с мыслями. – Не знаю. Во всяком случае, история, как и всё в мире, развивается циклично, и не надо быть большим пророком, чтобы предсказать приход на смену псевдодемократам неокоммунистов, которые похоронят, наконец, Ленина, забальзамируют живьём Зюганова, не откажутся от рыночной экономики и создадут социалистическое государство, похожее на то, что существует в Швеции и немного в Германии. Не знаю, будет ли нам лучше. А пока придётся терпеть и приноравливаться к обществу путикратов, путиархов и путиявок, расплодившихся в неимоверных количествах и густо облепивших и намертво присосавшихся к бюджетному пирогу. Успокаивает то, что так было всегда в предреволюционные времена, а чеховские мелкие страдания упразднены.
- Что нам-то, артистам, делать, как дождаться лучших времён? – обеспокоенно спросила аудитория.
- Работать, - убеждённо ответил лектор, - работать неустанно и хорошо, не оглядываясь по сторонам и не поддаваясь иждивенческим депрессиям, - повторил советы Ивана Всеволодовича. – Помогать властям развлекать угрюмый народ, просветлять затемнённый бытом разум, но не забывать, что искусство всегда должно быть вне политики, иначе оно превращается в ремесло. – Он снова заходил по ковру, постукивая донышком чашки по ладони. – Можно и нужно, конечно, для популярности покусывать власть, но умеренно, не увлекаясь, иначе прихлопнут, оставят без штанов.
Мария Сергеевна, оглядев богатую обстановку комнаты двухэтажной квартиры, подумала, что Копелевичам не грозит потеря единственных штанов и в крайнем случае всегда есть запасной выход – в Израиль. А что у неё? Актёрство и родители. Пока. А потом? А потом – одиночество и забвение. Немало она знает знаменитостей, безнадёжно усыхающих в захудалых малогабаритных квартирных гробницах и лишь изредка стряхивающих моль на редких юбилеях по случаю поминовения безвременно усопших и таких же, как они. Мужики ещё как-то устраиваются, некоторые, типа Михалкова и Табакова, даже неплохо, но для них актёрство давно уже стало хобби и фиговым листком, прикрывающим коммерческую деятельность. Зря она, наверное, не вняла увещеваниям матери и не отдалась семье. И тогда бы: готовка – подумаешь, пересолила, недоварила! Стирка – и где ты всегда ухайдакиваешься как поросёнок! Уборка – и откуда столько пыли! Магазины – опять две сумки, и куда всё девается! Дети – поднять, умыть, одеть, накормить, отнести-отвести, встретить, почитать, поиграть, и когда же о себе подумать! И хотя бы кто-нибудь помог, всё сама! Школа – уследи, чтобы сделал уроки, чтобы не заснул за компьютером, не связался с дурной компанией, и вот уже появилась девочка! До чего же осточертела попсовая музыка! Не дай бог закурит! Вот уже и ЕГЭ и институт, не дай бог театральный! Так и есть, полез во ВГИК. Господи, ну зачем в семье ещё один дурень! Нет, такого она не выдержит. Лучше быть самой для себя.
И всё-таки она его уговорила, и они поставили «Дядю Ваню», поставили и прослезились. На премьеру, правда, набрался почти полный зал, но многие лица были озадаченно-разочарованными, зрители не понимали, как герои собираются добиться успеха, всё ждали смешных сцен и, не дождавшись, вежливо и вразнобой похлопали, радуясь окончанию тягомотины и спеша в бодрящий ритм современной жизни. На вторую постановку собралось едва ли ползала, да и то это были люди солидного возраста, знакомые с Чеховым и считающие неприличным для интеллигента не видеть его пьес. Мария Сергеевна расстроилась почти до слёз, она-то хотела остаться в памяти театралов лучшей исполнительницей чеховских героинь, но, оказывается, современный зритель, уже приученный не заострять внимание и память на психологических нюансах произведений, вполне удовлетворён внешними эффектами, особенно если они сдобрены смешными репликами и сценами, пусть даже и не очень приличного содержания. Обиднее всего было то, что спектакль удался по общему мнению и Копелевича, и артистов, и критиков, а вот у зрителей, хоть убей, не пошёл. После такого неожиданного провала ей вообще расхотелось быть в театре, хотя, хорохорясь, и считала всегда, что играет для себя, а не для зрителей, но, оказывается, без них тоже плохо.
После провала Артур Леонидович поехал на такси на важную встречу с нужным чином из Управления культуры города, а Мария Сергеевна отпросилась на вечер с возможной задержкой на ночь к родителям. Он не возражал, и она была рада, что избежит пьяных приставаний и вообще близости, которая стала для неё неприятной. «Вольво» загнала в гараж и сразу же подалась на метро. В свой подъезд почти вбежала, торопясь, открыла почтовый ящик, вытряхнула содержимое, но письма не оказалось. Пошарила, просунув ладонь в щель, - ничего! Сокрушённо вздохнув, пнула мусор по направлению к мусорному ящику, подумала-подумала и, не поднимаясь в квартиру, пошла к «Опелю». Тот обрадованно завёлся с первой же попытки, и они привычно рванули за МКАД, радуясь, что в поздний тёмный час движение было свободным и можно прокатиться с ветерком.
Когда приехала и выбралась из перегревшейся машины, показалось, что и на воздухе тепло и сыро. Пахло прелыми листьями и свежей травой. «Бог ты мой!» - вспомнила. – «А ведь уже весна!» Расстегнув курточку, с улыбкой вошла в кухню. У мойки что-то мыла мать, она повернула к ней седую голову с выбившейся из-под деревенского платочка прядью поредевших волос, а за столом что-то рисовал разноцветными фломастерами беленький малыш с русыми кудряшками и ясными голубыми глазами как у всех Гончаровых. Несколько мгновений он внимательно смотрел на вошедшую, а потом отшвырнул красный фломастер на стол и с криком:
- Ма-а-ма-а! – бросился к Марии Сергеевне. Она еле успела опуститься на колени, принять в объятия и крепко прижать, ощущая торопливое и сильное биение маленького сердца.
- Ма-амочка моя! – ухватил он её за шею горячими ручонками и прижался щекой к щеке. – Почему ты так долго не приезжала? – громко и учащённо задышал ей в ухо. У неё сдавило дыхание и по щекам покатились крупные слёзы. Тогда малыш отстранился и, увидев, что она плачет, стал старательно стирать слёзы нежными ладошками. – Не плачь, не бойся, я не уйду больше в детский дом, я всегда буду с тобой, ладно?
У мойки, опершись ладонью, хлюпала носом, собирая слёзы в фартук, доктор медицинских наук и профессор. На шум заглянул отец и тут же спрятался за дверью, чтобы никто не увидел мужских слёз.
- Ладушки, родной, ладушки, - еле выговорила, задыхаясь от рёва, нашедшаяся мать и стала жадно целовать найденного сына. – Мы всегда будем вместе, - пообещала, веря раненой душой в сиюминутное обещание. Не выпуская из объятий мальчугана, с трудом поднялась и заходила в волнении по кухне, натыкаясь на углы мебели и не видя ничего из-за слёз.
- Идите-ка в детскую, - подсказала бабушка, и сама пошла впереди.
Детской оказалась комната Марии Сергеевны, в ней практически ничего не изменилось, только появились разнообразные игрушки и на полочке рядом со взрослыми книгами встали, как в жизни, тоненькой стопочкой детские.
- Смотри, сколько игрушек! – вытянул малыш ручонку, показывая, и наклонился так, что ей пришлось присесть на корточки и ссадить его, чтобы не упал. Он резво побежал в угол, схватил за кабину угрожающий авторакетоносец, заспешил обратно к не успевшей подняться матери и снова схватился одной рукой за её шею. У него уже выработался недетский опыт в том, что мать нельзя выпускать из рук, иначе она опять исчезнет. Не удержавшись от толчка, Мария Сергеевна шлёпнулась задом на пол. Тогда он, утвердив её посреди комнаты, высвободился и опять побежал к игрушкам. – Смотри, вертолёт! Он летает как настоящий! – вернулся с игрушкой к надёжной шее. – Хочешь, я тебе его подарю? Я тебе все игрушки подарю, ладно?
Она прижала его к груди, больно оцарапавшись о лопасть настоящей винтокрылой машины, и согласилась:
- Конечно, хочу. Они будут и твои, и мои, ладушки?
- Ага, - ответил он. – А ещё у меня есть книжки с картинками. Ты любишь читать?
- Сашенька, - вмешалась бабушка, с печалью наблюдавшая за ними, - тебе пора спать. Ложись, а она тебе почитает.
- Ладушки, - согласился мальчонка и засмеялся, повторив запомнившееся слово матери, - про Буратино, хорошо? – попросил чтицу. Бабушка разобрала постель и вышла, а хозяин сам разделся, натянул пижамку и нырнул под одеяло. – Садись рядом, - похлопал ладошкой по кровати, - и читай. Это про мальчика, - объяснил ей, - которого папа Карло сделал из дерева, но ты не думай, что он игрушечный, он настоящий. – Он придвинулся поближе к ней. – Ты подержи меня за руку, пока я слушаю и сплю, ладно?
Она улыбнулась ему.
- Ладушки, - и оба засмеялись, радуясь друг другу и найденному паролю, а когда отсмеялись, малыш сделал серьёзное лицо и проникновенным голосом сказал, влюблённо глядя на неё:
- Я тебя сильно, сильно люблю.
- И я тебя, - она наклонилась, поцеловала в мягкие губки и быстро подняла голову, опасаясь, что опять не сдержит слёз.
Когда он заснул, ровно задышав и чему-то улыбаясь во сне, Мария Сергеевна осторожно поднялась и на цыпочках вышла в кухню. У стола сгорбившись и по-бабьи подперев щеку сидела профессорша, одолеваемая тяжкими мыслями о дочери. Вздохнув, встала.
- Есть будешь?
- Нет, ничего в горло не пойдёт, - отрицательно замотала головой дочь. – Водки бы?
Мать открыла дверь в соседнюю комнату, негромко позвала:
- Серёжа. – К порогу вышел отец в очках, вопросительно взглянул поверх них на женщин. – Твоя дочь требует водки.
Он ни о чём не спросил, не удивился требованию, ушёл в комнату и через полминутки вернулся с початой бутылкой спирта. Поставил бутылку на стол и поднял, сдаваясь, руки.
- Не могу: мне надо ещё кое-что прочитать к завтрашнему семинару, - и ушёл.
Мария Сергеевна сама нашла стакан, налила полстакана из бутылки, дополнила из-под крана, умело выдохнула воздух и в один приём выпила весь коктейль.
- Извини, что так получилось, - попросила прощения у матери.
Та не приняла извинения.
- Не получилось бы, если бы ты удосужилась предупредить о приезде, - и закрыла неприятную тему: - Я тебе постелю на диване. Мне тоже надо готовиться к семинару. – В дверях задержалась. – Постарайся уехать пораньше, пока он не проснулся, - и вышла.
Уехала, не прощаясь, ещё не было и шести, с тяжёлой головой и промилями, достаточными для того, чтобы любой захудалый инспектор отобрал права. «Теперь у меня нет ничего», - свербила горькая мысль, - «ни родительского дома, ни Ивана, ни друзей-товарищей, один только Копелевич, едри его душу мать! Ни-че-го!» - и не было слёз, чтобы оплакать себя. «Да, конечно, искусство требует жертв, но не до такой же степени!» И погода стояла подстать настроению: туман, сыро, морось, небо запелёнато тучами, мчащимися наперегонки с «Опелем» туда, в город, где и так беспросветно. Жить не хотелось. Вспомнились стенания Сони, и она шептала застывшими губами: «Погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнём! Мы отдохнём! Мы услышим ангелов, мы ещё увидим небо в алмазах, мы увидим, как всё зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, и наша жизнь станет тихою, нежною, как ласка!» - последние слова произнесла уже громко, во весь голос: «Я верую, я верую!» - кричала, заглушая шум мотора, и нажала на акселератор, разогнав «Опель» до 120-ти километров. «Вот, вот сейчас, этот…» - говорила неистово в душевном трансе, провожая воспалённым взглядом, полным решимости и ужаса, фонарные бетонные столбы по обочине дороги. «Тот, нечего тянуть…» - наметила самый дальний, на котором ярко светились красный череп и перекрещенные кости в жёлтом круге, и направила побелевшими от напряжения пальцами машину туда, на предупреждающий об опасности знак, а он быстро рос и вот уже занял всё поле зрения. «Ещё немного, ещё, ну! Мы отдохнём…» Она не помнила, когда и как сбросила газ и нажала на тормоз. Может быть и не нажимала, а верный «Опелёк» не подвёл и сам встал как вкопанный у самого столба, почти уткнувшись в него бампером. Бессильно опустив голову на руки, сжимавшие руль, она бормотала: «Погоди, дядя Ваня… Всеволодович, ты погоди немного… мы отдохнём, отдохнём, от-дох-нём…» и погрузилась в забытьё.
-14-
Ивана Всеволодовича никто, конечно, не отзывал от телефона, он сам разом прекратил бесполезный никчемный разговор, не желая притворяться, что рад её замужеству. Долго потом сидел, осмысливая случившееся и не знал, то ли радоваться, что кончилась тянущая душу привязанность к женщине, которая не хотела встреч и водила его за нос на длинном поводке, то ли обижаться на предательство ради корысти, что было вдвойне обидно. Но он не любил долго размышлять над тем, что случилось, что прошло и чего не вернёшь, не любил копаться в прошлом, пусть и совсем свежем, у него и без неё, без той единственной, предназначенной судьбой только для него, была масса неотложных дел.
Во-первых, проект по Марьинскому. Умница Николай Рябцов в темпе и грамотно закончил все трудоёмкие составительские и оформительские работы, внутренняя рабочая экспертиза прошла успешно, поправки внесены, через день намечена защита в экспедиции, а следом – выезд в Управление. Иван Всеволодович намеревался было для надёжности двинуть туда сам, но потом, подостыв, решил дать возможность Николаю самостоятельно завершить первый геологический труд, да и неудобно первооткрывателю гоношиться со своим недоразвитым геологическим дитятей, подумают тамошние коллеги, что выпячивается мужик, пыжится, не определив ещё размеры славы. А вдруг и на самом деле, во что не хотелось верить, месторождение окажется так себе, и он напрасно раздувает щёки. Пусть лучше другой, более-менее нейтральный, доказывает обратное.
Вошла Зина.
- Вот, - положила на стол два листка, густо исписанных мелким почерком, - сделала.
Это были срочные описания шлифов. Положила и повернулась, чтобы выйти и не мешать начальству думать над их общими проблемами, хотя давно известно, что чем больше начальник думает, тем хуже для подчинённых.
- Постой, - остановил её Иван Всеволодович. – Слушай, если бы ты не была замужем, пошла бы за меня?
У неё глаза сначала округлились от удивления, а потом заискрились смехом.
- Запросто, - и было не ясно, то ли отвечает серьёзно, то ли льстит на всякий случай.
- Что так? – попросил уточнить жених.
Она улыбнулась, не пряча весёлых глаз, и стало понятно, что подыгрывает.
- А вы – надёжный.
Определение ему понравилось, не понравилось, что некоторые так не считают.
- Вот, вот, - круто свернул в сторону отвергнутый надёжный семьянин с большим носом. – Помоги Николаю стать надёжным. Сделает проект, защитит, станет начальником отряда и будет таким же. Ты только помоги ему, не суйся в его колею, побудь малость второй, лады?
Зина засмеялась опять непонятно: то ли согласна, то ли прячется. Чтобы не раскрываться, тоже сменила тему.
- Говорят, Алёшину «уходят» от нас?
Откуда узнала, какая такая сорока подслушала тайный разговор его с Романовым? Не иначе, как Романиха сладостной ночью выклевала новость из плеши мужа и разнесла на хвосте по округе.
- Может быть, - уклонился от конкретного ответа Иван Всеволодович. – В партии нет двух штатных единиц старших геологов – или она, или Николай. Тебе как хочется?
- Вам виднее, - отвела хитрюга глаза к окошку. – Жалко её.
- С чего это?
- Она беременна. – Зина с любопытством наблюдала за выражением вытянувшегося в изумлении лица начальника.
- Не манишь? – он никак не мог переварить неожиданную новость. – Когда же она успела? – задал совсем глупый вопрос. – Кто? – и тут же мелькнула догадка: - Казанов?
Зина, не отвечая, повернулась и вышла, тем самым подтвердив догадку. «Вот те на!» - расстроился Иван Всеволодович, как будто это ему наставили рога. «Ну, Антонина! Ну, бабьё! Всё-то влезут поперёк задуманного. Если оглянуться, то вся история, начиная от Евы, ими сделана. И что теперь делать?» Задумался, но, ничего не придумав, решил по-бабьи свалить решение на Романова. Но тот тоже не захотел мараться в грязном деле и сыграл в стеночку:
- Что предлагаешь?
А что предлагать третьему лишнему? И он попытался одним ударом загнать мяч в угол.
- А что предлагать? Переводи к виновнику, так будет честно.
Романов засмеялся, ему наказание местному Казанове понравилось.
- На каком основании? – потребовал формулировку.
Инициатор чуть замешкался.
- Ну, скажем, для воссоединения семьи.
Оба начальника довольно заржали, представив себе выражение лица будущего папаши. Но Пётр Романович всё же попросил:
- Ты сначала переговори с ней, может, она и сама согласится без шума… полюбовно… - и опять оба заржали, - уйти к нему. – На том пока и остановились.
Вечером, когда все разошлись по домам и осталась одна Антонина, Иван Всеволодович подошёл к ней. Она правила текст и даже не подняла голову. «Знает, что я её отфутболиваю», - догадался бывший соавтор, - «тем лучше, легче разговаривать, не надо экивоков».
- Много ещё? – спросил, готовясь к неприятному разговору.
- Будет в срок, - буркнула, не отрываясь от текста и всем видом показывая, что он ей безразличен.
Можно было не притворяться, не сластить пилюлю.
- Слушай, к Казанову работать пойдёшь?
- Ни за что!
Вот и весь неприятный разговор.
- Ну и правильно, - неожиданно для неё, да и для себя, одобрил отказ Иван Всеволодович, - мы ещё с тобой повкалываем.
Алёшина подняла на него некрасивое лицо, ещё больше обезобразившееся выступившими красными пятнами, не веря своим большим ушам.
- Ты что, правда, что ли, хочешь меня оставить?
- А я когда-нибудь врал или темнил? – Она ещё больше зарделась, приняв ответ за намёк себе. – Ладно, корпи дальше, не буду мешать, - и отошёл, а на сердце и на душе так полегчало, что захотелось сделать ещё что-нибудь кому-нибудь доброе, но «кто-нибудь» была далеко и уже не нуждалась в его «что-нибудь».
Вернувшись в свой изолированный закуток с дверьми, открытыми всем и всегда, Иван Всеволодович засел за своё маленькое и неотложное дело – он варганил проект на съёмку нового листа, примыкающего к отчётному с севера. Но мысли убегали в сторону.
Прилетев с зимовья, он в горячности решительно потребовал от Антонины убрать с карты несуразную границу субвулкана, нелепо протянувшуюся вдоль границы с площадью Казанова, но та – на ней уже не было белой кофточки – вдруг неожиданно упёрлась. Пришлось искать правды у Романова, а тот посоветовал не лезть в бутылку и прикинуть, во что эта правда обойдётся. Во-первых, придётся с позором отзывать только-только сданный досрочно отчёт Казанова, что вообще чёрт знает что и сбоку бантик, и затормозить отчёт Антонины до осени, пока не будут сделаны контрольно-ревизионные маршруты. Во-вторых, надо будет переделать оба отчёта за свой счёт и, плюс ко всему, вернуть премии за досрочную сдачу. В-третьих, придётся вернуть деньги в банк за невыполненные работы и придержать всем зарплату. В-четвёртых…
- Слушай, Иван, стоит ли овчинка выделки? Уйми свою жёсткую принципиальность. Разве можно поручиться, что на других участках, в том числе и у тебя, нет недоработок? Главное что? Главное – это сделать и сдать работу вовремя, а недоделки всегда были, есть и будут, особенно в нашем субъективном деле. Мы не немцы, мы без недоделок не можем. Посмотри, как строим и на производстве, и у себя дома – всё в недоделках. Ну, никак не может русский человек сосредоточиться на деталях, ему главное – сделать по-крупному, а недоделки оставить на долгое «потом». Да и лень доделывать, и смысла нет. Какой резон вылизывать площадь съёмки, если на ней не оказалось приличного оруденения? Будет подобное Марьинскому, тогда вернёмся и доделаем, развяжем узелок на вашем с Казановым стыке, исправим карты, не беспокойся, не оставим брака. Пойми, наш человек не любит слишком честных и принципиальных, считая их не в меру привередливыми, зацикленными на деталях и оттого тормозящими главное дело. Наш брат привык смотреть на всё шире, не замыкаясь, не останавливаясь на деталях. Если входная дверь получилась со щелью, в которую дует, и рамы перекошены так, что окна закрываются и открываются с треском, а крыша течёт потому, что плохо уложили шифер, так что – в доме нельзя жить? Подумаешь, недоделки! Вселимся и устраним. До пенсии далеко, да и потом ещё сподручнее. Такие уж мы генетически: разгильдяи в делах, но в душе праведники. Что делать! Замнём?
- Уговорил, - пробормотал правдолюбец, чуть замявшись и почему-то покраснев, и добавил: - но не убедил.
- И то хлеб, - понятливо усмехнулся Романов, - хотя и с горчицей.
И теперь, сидя за столом в вечерней раздумчивой тишине, Иван Всеволодович не был убеждён, что поступил правильно, но другого решения тупиковой ситуации не знал и сейчас. Вот и Мария Сергеевна почти так же поступилась принципами ради творческой карьеры и вышла замуж за подвернувшегося режиссёра ради ролей. Но Иван Всеволодович убеждён, что долго в тесных семейных путах она не продержится – не тот характер – и уйдёт от режиссёрика, поскольку предназначена судьбой ему, Ивану, поскольку Иван да Марья природой объединены в один нераздельный и неразлучный цветок. Приятно и успокоительно, конечно, так думать, но кто может безошибочно предсказать хотя бы завтрашний день. Долой слезливые мечты, надо работать и работать, делать, невзирая ни на что, своё дело, питающее и душу, и голову, а остальное пусть прислонится, если суждено.
Рябцев не подвёл, не испортил женского праздника и вернулся тюлька-в-тюльку к самому торжеству, да ещё и со щитом в мелких пробоинах, избавившись от последних сомнений и став настоящим крещёным геологом. Женщины обычно устраивали пьянки в честь себя раздельно в каждой партии, натащив массу всяких зимних заготовок и, нарядившись во всё праздничное, оглядывали друг друга с критической завистью. Когда настроение празднующих повышалось до критического, и приступали к песнопениям и танцам, тогда начиналось хождение в гости. Так и сейчас. Один только Иван Всеволодович, ограничившись фужером шампанского, тосковал в центре длинного стола, заваленного объедками и недоедками и заставленного стаканами, рюмками и бутылками, в том числе и с домашним вином, но не уходил, поглядывая с доброй отеческой улыбкой на расходившихся в упоении радостного экстаза соратников. И зря не ушёл. Совсем неожиданно к нему подсел как-то незаметно просочившийся в их дружную компанию явный чужак.
- Ты чего как стёклышко? – Сам Казанов был уже на предельном взводе. – Давай, выпьем за соседскую дружбу и вза-вза-ик! –понимание.
- Не употребляю, - чуть нахмурившись, трезво ответил неприветливый сосед.
- Чем же ты растворяешь стрессы? – Себе Вячеслав Львович всё же налил полстакана водяры. – Будь! – и влил в глотку, не поморщившись, поискал помертвевшим взглядом, чем закусить, нашёл солёный огурец и громко захрустел, выпустив пьяные слюни на гладко выбритый тёмный подбородок.
- А у меня их нет. – В редких разговорах с Казановым Ивану Всеволодовичу всегда казалось, что к нему пристаёт что-то липкое, обволакивает гадкая слизь, и очень хотелось отодрать, сцарапать её, умыться и вымыть руки.
- Счастливец, - липучий гость подобрал чужую вилку, наткнул комок капусты, засунул в мокрую пасть, обронив треть на скатерть, пожевал задумчиво и, не дожевав, проглотил. – Зуб точишь? – Иван Всеволодович не ответил – А напрасно: тот уголок делала молодая пара, прямо из института – сразу и уволилась в конце сезона.
- Обязан был проконтролировать молодых специалистов, - показал зуб несговорчивый сосед.
Казанов взял бутылку с водкой, хотел ещё налить себе, но, подержав в колеблющейся руке, раздумал и отставил в сторону.
- Обязан, не спорю. – Он грубо локтем отодвинул от себя тарелки и стаканы. – Я и пошёл, но там такой стланик! Ступил ногой, а в лицо как хлынет туча комарья, в жару, ну и отступил. Кто ж думал, что у тебя рядом такое наклюнется?
«Ну и паскудник!» - брезгливо подумал Иван Всеволодович. «Нагадит себе в пользу и кается тоже в пользу, ни стыда, ни профессиональной совести. Пьяненьким, трус, суётся с исповедью, чтобы на всякий случай выпросить прощение. Отвратный тип!» Из дальнего угла комнаты, сидя на стуле у окна, за ними внимательно наблюдала Антонина в белой кофточке.
- Давай, вали отсюда, - процедил Иван Всеволодович сквозь стиснутые зубы, не глядя на грешника, - пока я тебе не начистил морду. Не хочется портить хорошим людям праздник. И не за уголок, а за Тоню, мерзавец!
Вячеслав Львович побледнел, уставился на него злыми сощуренными глазами, перекосил рот в неуверенной улыбке.
- Но, но! – ощерился, отклонившись от опасного мордобойца всем корпусом. – Не больно-то размахивай кулачищами! И не лезь не в своё дело – с Антониной мы сами разберёмся! – встал, с грохотом отодвинув стул и, тяжело ступая, покачиваясь, пошёл на выход. А к буяну подскочила раскрасневшаяся счастливая Зина.
- Иван Всеволодович, пойдёмте танцевать!
Ну как откажешь такой красавице? Они потолкались в другой половине просторной камералки под современную ритмическую музыку, одинаково пригодную для любых танцев, включая ритуальные негритянские. Приблизившись к подпирающему стену Николаю, кавалер подтолкнул даму к нему.
- Хватай, а то уведу!
Молодые засмеялись и, соединившись, отплыли в сторону, а он, вздохнув и сбросив липучий гнёт, стал осторожно пробираться к дверям, всем видом показывая, что уходит не насовсем. По пути заметил, что Антонина тоже исчезла.
Дома переоделся в буднее, прилёг на кровать, позвонил матери, поздравил самую дорогую и любимую женщину, а заодно и отца, спросил безразлично:
- Как там Вера, замуж не выскочила?
- Тебя, охломона, ждёт, - недовольно ответила родная сваха. – Смотреть жалко, как мается девка.
Ну, это она уж приврала. Поговорили, посудачили о том, о сём, выяснили, что и у них, и у него всё нормально и нет причин жаловаться на бога. Отговорив, полежал бездумно, держа мобильник в руке и перебирая телефонные номера, дошёл до номера Марии Сергеевны, чуть задержался, вздохнул и перешёл к следующим. А вот и номер Веры.
- Здравствуй, Вера свет Андреевна, поздравляю тебя с весенним женским праздником.
- Спасибо, Иван Всеволодович, - она узнала его басок, - вот не ожидала, вот радость-то!
Он рассмеялся, довольный: приятно дарить хорошим людям неожиданную радость.
- Как живёшь-учишь? – он даже слегка разволновался. – Что любимые ученики?
Она тоже засмеялась, радуясь и звонку, и ребятам.
- Знаете, столько надарили цветов, что в доме стало как летом, - и её голос звучал в заметном волнении. – Иван Всеволодович, вы уехали, а мне приснились ваши горы и море, и вы в речке стоите и ловите рыбу, но почему-то руками.
Рыбак опять рассмеялся, расслабляясь и приняв спонтанное решение.
- Недалеко от истины, - и чуть приглушил, притомил голос: - Слушай, Вера, а почему бы тебе не приехать и не посмотреть на горы, на море, да и на меня в натуре? - и, не давая ей опомниться: - У тебя когда отпуск?
- С начала июня, - ответила, ещё не очень соображая, о чём он.
- Вот и давай, - приободрился соблазнитель, приняв окончательное решение. – Двигай сразу, деньги на дорогу я тебе вышлю. Согласна?
Она долго молчала, и он подумал уже, что она отключилась, когда донеслось издалека чёткое и решительное:
- Да, - словно удар в сердце.
- Понравится здесь, уживёмся на пару - останешься, если захочешь, - чуть отступил Иван Всеволодович, - не понравится – отправлю назад… авиапочтой, - пошутил неловко. – Ну, что, попробуем?
- Да. – Она, очевидно, отняла мобильник от уха, и ответ донёсся как далёкое эхо.
- Прекрасно, - одобрил он. – Звони мне почаще до мая, потом я уйду в тайгу, а оттуда связи нет. Где-нибудь в июне я вернусь, узнаю, не передумала ли ты…
- Я не передумаю, - твёрдо пообещала Вера.
- …тогда и договоримся о твоём приезде, чтобы я мог встретить. – «Что бы ещё такое к случаю сказать?» - забеспокоился Иван Всеволодович, не находя подходящих не обманных слов. Вроде бы всё ясно до донышка. – Ладно, бывай, - промямлил, ненавидя себя. – Ещё раз поздравляю, - и оттуда тихо:
- Спасибо.
Вот и всё сватовство, вот и всё признание, вот и вся любовь. Любовь ли? Не мог он сказать ей заветные слова, что однажды произнёс другой и получил звонкую пощёчину. Не мог. Долго сидел, соображая, что натворил и надо ли это ему. Надо! Надоело возвращаться в пустую холодную квартиру, особенно зимой, надоели вечерние разговоры с самим собой, холостяцкая постель, нужна семья, нужен сын, а любовь – что? Приходит и быстро уходит, остаётся союз. Почему бы им не начать с него, а чувство, может быть, придёт потом? Встретимся, обживёмся, стерпимся и слюбимся, дай бог. Родители плохого на посоветуют любимому сыну, не обманут, для семьи ему нужна Вера. А та, другая, только для любви, с той семьи не склеишь. Да что об этом без толку думать, что сделано – то сделано: Вера и только Вера! Конечно, по отношению к ней он, может быть, поступил не очень честно, но она умная женщина и, наверное, всё понимает и надеется не только на него, но и на себя. Любви он ей, как ни старайся, дать пока не может. А что взамен? Многое: уважение, понимание, любую помощь, преданность и честность, разве этого мало? Разве всё это не перевесит любовь? Нет, конечно, но другого у него нет. Иван Всеволодович снова вызвал её:
- Алё, Вера!
Она откликнулась сразу, будто как и он не выпускала телефона из рук и ждала продолжения разговора.
- Вы передумали? – спросила, с беспокойством повысив голос. – Пошутили?
- Нет, нет, - успокоил Иван Всеволодович, - как можно? – и, чуть помолчав: - Просто хотел сказать, что ты мне очень нравишься, и я свалял дурака, что не увёз тебя сразу из отпуска.
- Я бы поехала, - сказала она просто.
- Боюсь, что я не достоин тебя, такой честной и чистой, такой…
- Не надо, Иван Всеволодович, - перебила она его, - не надо. Я знаю, что вы не любите меня… - он покраснел до корней волос, - …но сделаю всё, чтобы завоевать вашу любовь.
-А я в ответ сделаю всё, чтобы быть достойным твоей любви.
- Мы будем оба стараться, да?
-Да, Вера, да! Звони почаще, хотя бы через пару дней, хорошо?
- Непременно, Иван Всеволодович. У вас уже там ночь, спокойной ночи.
- До свиданья. – Он весь взмок как от тяжкого физического труда, но теперь разговором был доволен, хотя и забыл настоять, чтобы она не звала его на «вы». Ну, да ладно, это поправимо.
В хлопотах и организации близких полевых работ и составлении проектной документации март пролетел как порыв весеннего ветра. Николай, уже в качестве полноправного начальника отряда, улетел на Марьинское, где забурлили бичи, требуя вывоза на светлую Пасху, чтобы с гулом разрядиться от зимнего воздержания и успокоиться перед летним сезоном. Антонина в старенькой кофточке затаилась с отчётом, огрызаясь каждый раз, когда Иван Всеволодович пытался приблизиться с предложением помощи, а он каждый раз радовался тому, что спихнул два крупных дела на хороших помощников, иначе бы сам запурхался до нервного изнеможения. Радовала и Вера, звонившая, как и договаривались, через каждые два дня. Наконец-то он уговорил её перейти на «ты» и «Ивана», с интересом выслушивал новости школьной жизни и скупо рассказывал о своих скучных мытарствах, с тоской поглядывая на разогревшееся солнце, сочно зазеленевшую траву и дальние сопки, зарозовевшие от расцветающего багульника. Позвонила и мать, отругала за скрытность и потребовала, чтобы настоящую свадьбу играли в родительском доме, когда оба приедут в отпуск. Конечно, клятвенно обещал. Хотел было начать профилактический ремонт квартиры, но Вера запретила, попросила оставить ей и им, наврав, наверное, что любит заниматься благоустройством. Тем лучше. В общем, жизнь била чистым ключом.
Скоро подошёл главный праздник – День геолога. Опять пьянка, но, слава Вакху, не такая разгульная, как в женский день. Наш народ не очень-то любит официальные празднества, даже профессиональные, все с нетерпением ждали запозднившейся Пасхи. Как обычно, щедро раздавали словесные поздравления, считанно – грамоты и не густо – премии. Конечно, не всем досталось, были и обиженные, и это тоже разъединяло, гасило эйфорию и снижало общий тонус праздника. Ивану Всеволодовичу тоже обломилась грамотёнка, привычная уже. Он их все с некоторой брезгливостью заталкивал в печной огонь и развеивал прах славы по распадку, в котором тесно сгрудились домишки их базы.
А вечером вдруг звонок.
- Иван Всеволодович?
- Вы?
Она рассмеялась, услышав привычное восклицание, но смех был нерадостным, глухим и натужным.
- Услышала по телеку, что сегодня День геолога и вспомнила, что у меня есть хороший знакомый геолог, вот и решила поздравить. Так что примите наше вам с кисточкой и с пожеланием успехов на трудных таёжных тропах.
- Спасибо. – Он не знал, как отнестись к её звонку, к напоминанию о себе, не знал, как и о чём вести разговор, когда есть Вера и нет веры в том, что его опять не поведут за нос. – Что-то случилось?
- Почему вы так решили? – не удивилась она его догадке, но голос был вялым, с хрипотцой и болью. – Иван Всеволодович, мне плохо, очень плохо, сделайте что-нибудь, скажите, ведь вы волшебник. Во мне осталась только ша-энергия, и та с каждым днём тает.
А в нём почему-то зрела, разрастаясь, неприязнь: «Актриса! Играет! Всегда в роли!»
- К сожалению, я знаю только одно лекарство: работа и своё маленькое дело.
Она там натужно вздохнула.
- Я знала, что вы так ответите. У вас-то как?
- Прекрасно! – ответил бодро. – Представьте себе, последовал вашему примеру и женился.
- Вот как! – она закашлялась, словно проглотив что-то колкое и горькое, и с трудом выговорила: - Извините, я, кажется, набрала не тот номер, - и отключилась.
А отключив, с остервенением засунула мобильник под подушку и легла на неё, плотно прижавшись разгорячённой щекой. Облегчающих слёз не было, они давно уже кончились, ещё в тот день, когда «Опель» спас её от гибели, и она затаилась в своей берлоге, не отвечая ни на какие звонки ни по телефону, ни в дверь. Часто рано утром выезжала за город, и там спаситель грелся на солнышке, а она бесцельно бродила в каком-нибудь перелеске, пиная мусор, слушала птиц, шум ветра и дышала полной грудью, наслаждаясь одиночеством и избавляясь от ноющей тоски. Несколько раз пыталась навестить братика, но мать строго-настрого запретила бывать наездом и ранить неокрепшую душу малыша. «Если хочешь», говорила, «можешь жить у нас постоянно, но приезжать и уезжать, когда вздумается, не смей». Её не тревожило состояние души дочери, испоганенной, искромсанной, отравленной ядом высокого искусства. Мария Сергеевна искала исцеления, и только один человек в состоянии был помочь ей, и вот она позвонила…
А неудачливый лекарь, отвлечённый срочными организационными неурядицами, быстро запамятовал о страдалице и погрузился в ворох неотложных предсезонных дел, торопясь собрать и организовать всё необходимое до мая. Если задержаться дольше, то после пролетарского праздника бичей не собрать ещё две недели, и эти недели придётся компенсировать задержкой на позднюю осень, а то и на зиму. Ненадолго отвлёк звонок Веры. Она тоже поздравила, но спокойным, полным силы голосом, ей, здоровячке, не нужны были душевные примочки и припарки, и Иван Всеволодович снова порадовался тому, что у них сладилось.
До мая удалось многое. Главное – вывез бичей и полевое хозяйство на Марьинское и на обустройство лагеря для геосъёмки. На базе оставил только одного Самарина, но его и бичом-то назвать язык не поворачивался. Этот парень попал к ним два года назад и сразу поразил работоспособностью и особенно тем, что не был дружен с водкой, но зато склочничал за каждый рубль, дотошно проверяя наряды и требуя пусть и тяжёлой, но хлебной работы. Потом уже прояснилось, что в автокатастрофе потерял жену и дочь – и за рулём-то был сам, да вот выпендривался: выехал, обгоняя фуру, на встречную полосу, где и врезался с маху в массивный джип. Чудом остался жив, а семья отошла к богу. Отсидел, как полагается, четыре долгих года, вернулся, попытался устроиться на работу, но нигде с зэковской отметиной не брали, пришлось пойти в сторожа-дворники детдома в соседнем пристанском посёлке. Там подружился с ребятнёй, став для них свойским внештатным воспитателем, привязался душой, тогда и пошёл в геологию, решив весь заработок в память о дочери отдавать брошенным огольцам. За это его прозвали Спонсором. И что удивительно, заскорузлые бичи с проржавевшими душами тоже без упрашиваний стали вкладываться в своеобразную гуманитарную помощь, нередко наведываясь к пацанам с подарками и под хмелём. А ИТРы, как ни странно, жмотились, но Иван Всеволодович никогда не отлынивал и часто понуждал профсоюз помогать убогому дому всевозможным скарбом и продуктами. Вот этого-то Сергея и оставил Иван Всеволодович на базе, всё чаще используя честнейшего мужика в роли надёжного хозяйственного помощника, закрывая на него дополнительные фиктивные наряды на всякие не выполненные вспомогательные работы.
Иван Всеволодович с Антониной – вот молодцы! – успели-таки смотаться в Управление и защититься на «отлично». И напрасно он беспокоился - отчёт, благодаря Марьинскому, прошёл как по маслу. И вопросы были в основном по новому рудопроявлению, и никто не зациклился на кляксе в северо-западном уголке геологической карты. Особенно воодушевлён был глава Управы, настойчиво внушавший присутствующим, что Марьинское – успех всего вверенного ему Управления. Естественно, никто и не заикнулся об общей геологической помарке. Хвалили Романова за прозорливость, за нюх, за инициативу, за разворотливость, для фамилии Ивана Всеволодовича места в дифирамбах как-то не нашлось. Ну, да и не важно. Зато под марку удачного отчёта он быстренько, без существенных замечаний, протолкнул проект на геологическую съёмку и на два дня подзадержался с оформлением, а когда вернулся в партию, письменный стол Алёшиной сиял чистотой и пустотой, а её самой не было. На краткий вопрос «Где?» получил краткий ответ: «У Казанова». Иван Всеволодович не знал, то ли радоваться ему, что избавился от балластного специалиста на сносях, то ли огорчаться от потери давнего и надёжного помощника. Остановился на первом, тем более что получил от Романова, расщедрившегося, наверное, от успехов с Марьинским, сразу двух геологов и двух техников, к тому же – мужиков, и эта компенсация вполне оправдывала потерю. Себе на съёмку он оставил самого молодого и самого голенастого, с курчавой шкиперской бородкой и звучным позывным – Яхонтов Жорж. Жорик – назвал его Спонсор. В последнее время парень пылился в лабораторном комплексе соседней экспедиции и неудачно прижал в полутьме смазливую лаборантку. Жена немедленно была осведомлена участливыми подругами, и пришлось ему спасаться бегством в поле, где, как известно, алиментов с полевых надбавок не берут. Парень по первому знакомству показался смышлёным, профессионально подготовленным и оптимистом по натуре, несмотря на болезненный щелчок судьбы. Геолог постарше достался Николаю, а техников они поделили пополам. Рабочими на съёмку пошли по согласию Диджей и Травилов Сашок.
Вера поразила Ивана Всеволодовича предмайским звонком. На стандартном уроке по Шолохову у них в классе вдруг возникла дискуссия о смысле жизни и распалилась до того, что в ход в качестве аргументов пошли учебники, рукопашные стычки и чуть ли не свалка. Разгорячённые ученики к удивлению учительницы очень близко приняли на себя тему, казалось бы, далеко отстоящую от них, ещё не вставших на рельсы практической жизни. Мнения и определения оказались самыми разбродными: тут были и карьера, и семья, и подвиг, и барахло, и власть, и слава, и ещё многое. Но всех удивил и озадачил Гуга. Он долго и сосредоточенно молчал, прислушиваясь к воплям одноклассников, и вдруг выдал: «Никакого смысла жизни нет и никогда не было». Ребята замолчали, удивлённо уставившись на классного вундеркинда. «Как нет?» - спросил кто-то. – «Отчего же лучшие умы человечества бьются всю жизнь над установлением её смысла?» «Оттого и бьются напрасно», - отвечает, - «много тысяч лет, что его нет, потому что это всемирная тайна, самая тайная тайна человечества, которую не дано разгадать никому». Все и рты раззявили. «Вы представляете себе, что произойдёт», - продолжал он, - «если кто-то сдуру всё же разгадает ёё и протреплется вслух? Кому будет интересно тогда жить? Никому! Жизнь остановится, замрёт, не имея смысла. Так что не старайтесь, олухи, не ломайте неокрепшие мозги – смысла жизни нет, а есть только величайшая тайна жизни». Иван Всеволодович долго думал потом над замечательным открытием пацана и не мог не признать, что недоросль тысячу раз прав: смысла жизни нет, а есть только цель, у каждого разная, изменчивая, может быть, даже не одна, и ведёт к цели судьба, запечатлённая в генах, а потому – не трепыхайся и, если занесло тебя не туда, выбирайся без шума. И вообще, нет понятия смысла жизни для одного человека, оно – глобальное, для всего человечества, для всего живого. Бессмысленно разгадывать, зачем зародилась жизнь на Земле, кому и для чего она нужна, живи и радуйся жизни, вот и всё, что от тебя требуется.
Наступили майские каникулы весны, труда на дачах, в садах и огородах и забывающейся Победы. Вертолётчики, забухарив, отказались лететь до просыхания, пришлось поневоле унять трудовой зуд, подчищая огрехи на базе. Вечерами лениво, от нечего делать, просматривал материалы к диссертации, отложенной из-за недостатка времени до пенсии. Веру не стал уведомлять о задержке, попытался читать Хемингуэя, но, окосев от частых вливаний его героев, отложил в сторону и вдруг позвонил:
- Мария Сергеевна?
- Вы? – и оба рассмеялись, услышав его восклицание в её устах.
- Забыл в прошлый раз спросить, чем вы занимаетесь? – с трудом нашёл более-менее удачную причину своего неожиданного звонка.
- Пою.
- Не по-о-нял, - протянул он удивлённо.
- Пою душераздирающие романсы на корпоративах в злачных местах, - объяснила она. – Надо же как-то существовать!
- А театр?
- Театр пока подождёт, - голос её увял, понизился.
- Что так? – ещё больше удивился он её отказу от любимой профессии.
- Всё очень просто и банально: я оказалась плохой актрисой для современного театра, - по тембру голоса чувствовалось, что она немного бодрится, давая себе негативную оценку, и, наверное, очень хочет, чтобы он не поверил. И он не поверил, хотя ни разу не видел её на сцене.
- Не верю! – Она тихонько рассмеялась, радуясь его горячности в защиту её таланта. – А как же ваш… - он хотел сказать: «муж», но сказал нейтрально: - …режиссёр?
Она уклонилась от ответа.
- Знаете, - продолжила объяснять добровольную отставку, - выяснилось, что я могу хорошо играть только то, что нравится мне, но, к сожалению, не нравится современному зрителю, и не могу, не в состоянии душевном играть то, что нравится зрителю, но не нравится мне. Вот потому мы и разошлись с театром.
Иван Всеволодович недолго помолчал, осмысливая услышанное и собираясь с мыслями, чтобы как-то помочь соскочившей с колеи вернуться на неё обратно.
- Мне думается, вы слишком требовательны к профессии лицедея. Не впадайте – боже вас упаси! – в гениальность, будьте проще, смиритесь и помните, что вы – для зрителя, а не зритель – для вас, и всё у вас наладится. А вообще-то, я бы посоветовал вам с вашим неспокойным, требовательным и лидерским характером освоить режиссуру. Уверен, что в тесной работе с актёрами и ваши актёрские углы и заусеницы сгладятся, и вы снова станете со зрителем одним целым. Не пойти ли вам на какие-нибудь режиссёрские курсы? Тем более что время есть. – Он пытался её чем-нибудь занять, отвлечь от неудачи, пережить её с наименьшими потерями.
Теперь Мария Сергеевна замолчала, переваривая предложение.
- Может быть, и попробую. Да ладно обо мне, неудачнице, вы-то как в своей Тартарии? Больше не закапывались?
- Мы-то в своей таёжной Шамбале чувствуем себя прекрасно, - бодро ответил, радуясь, что, похоже, угадал с советом. – Мария Сергеевна, а я нашёл-таки месторождение.
- Ну! – обрадовалась она его успеху. – Поздравляю, я рада за вас.
- И правильно делаете, - одобрил первооткрыватель, потому что я назвал его… отгадайте как?
Она, поколебавшись, включилась в угадайку:
- Наверное, что-либо вроде Юбилейного или Первомайского, а может, Путинское?
- Типун вам на язык! – с негодованием отверг он выгодное название. – Сдаётесь? А назвал я его… Марьинским.
- Вот как! – по голосу было слышно, что название ей понравилось, но строптивый характер и тут взял верх: - Жаль, что вы не астроном.
Он понял её и рассмеялся.
- Ничего, звёзды зажигают, к вашему сведению, не только на небе.
И она засмеялась, согласившись с ним.
- Иван Всеволодович, вы счастливы? – Её, конечно, интересовало, счастлив ли он после женитьбы, но он понял её интерес отвлечённее и шире.
- Сейчас счастлив, - ответил утвердительно и правдиво.
- Чем же вы так осчастливлены? – в голосе её прозвучали скепсис и недовольство.
- Чем? А тем, что лежу на диване, разговариваю с вами, и мне ничегошеньки не хочется.
- И не скучно? – пыталась она завести его и вывести из счастливого равновесия. – Для такого счастья большого ума не надо, да и вообще никакого не надо.
- Вы правы, - согласился, не обидевшись, Иван Всеволодович. – Дураки – самые счастливые люди на свете, я знаю это по себе: сейчас я одурел от того, что разговариваю с вами, и чувствую себя в этом состоянии по-настоящему счастливым.
Она засмеялась, прощая его дурачество.
- Да ладно вам клеветать на себя.
- А вы, Мария Сергеевна, вы-то счастливы по-умному?
Она опять то ли задумалась, то ли не знала, как ответить, то ли вообще не хотела отвечать.
- К сожалению, я не могу присоединиться к вам.
- Что так? – голос его стал участливым, озабоченным.
- Наверное потому, что я всегда чего-нибудь хочу. Сейчас мне, например, очень не хватает хороших друзей, с которыми я могла бы разделить свои несчастья. Надеялась, что есть один… - она не стала продолжать, но он и так понял, кого она имела в виду.
- Ну, знаете, - сказал сухо, - хорошими друзьями становятся по обоюдному влечению, не так ли?
Но она не захотела принять и малой толики вины за то, что у неё нет друзей.
- Что-то мы заговорились, так и вашей большой зарплаты не хватит. Всего хорошего, будьте счастливы не только сейчас, но и всегда. Звоните, не забывайте, хочу надеяться – друзей.
- Не удастся: на днях улетаю в тайгу.
- Ну, тогда хорошей вам погоды, ровных троп и новых открытий. Не сомневаюсь, что вам не придётся долго думать, как назвать новое месторождение, - это был тонкий и подлый укол в самое сердце, но Иван Всеволодович не стал отвечать тем же, пожалев хорошую знакомую, потерявшую душевный стержень.
- До свидания, Мария Сергеевна, - и отключил мобильник.
А она с силой треснула себя по дурной голове кулаком с зажатым в нём мобильником, бросила телефон на сиденье рядом и включила зажигание – телефонный звонок застал её в «Опеле» на выезде из гаража. Рывком тронула с места и, выруливая на улицу, задумалась, вспоминая, о чём говорили и, главное, как. О чём – не очень важно, а вот «как» её удручало. Не было в разговоре лёгкости и понимания, не чувствовалось, что он по-прежнему принадлежит только ей, а закончили и совсем плохо – скрытой неприязнью. И виной тому – она с её нервическими выкрутасами и ничем не подкреплённым самомнением. Зритель, видите ли, её не устраивает! Надо же до такой лжи дойти в тщеславии! Прима без театра!
Однако, зря она сетовала на то, что осталась без хороших друзей, - один всё же нашёлся. Как-то, возвращаясь после очередного безрезультатного объезда театров, где её отфутболили как какого-нибудь новичка по гнусной рекомендации маститого и мстительного режиссёра, она увидела знакомую фигуру, торопливо вышагивающую по тротуару с зачехлённой гитарой за спиной. Подрулила вплотную.
- Стас! Садись!
Он наклонился, чтобы разглядеть доброго водителя, узнал и быстренько влез в низкий «Опель», аккуратно положив инструмент на заднее сиденье.
- Куда спешим?
Старый хороший знакомый с улыбкой повернулся к ней, довольный встречей и тем, что его подвезут.
- На халяву. – Она взглянула на него с интересом. – Спарились с одним таким же любителем побренчать, как и я, и услаждаем дуэтом плебса в кабаках да в разных мелкотравчатых клубниках. Платят не густо, но слушатели добавляют на лапу и в горло, так что жить можно припеваючи. Скоро на приличную тачку насобираю. А ты? Ты как? Слышал, у Копелевича пухнешь от славы.
Конечно, он знал, что ценой тому было фиктивное замужество.
- Сбежала, - Мария Сергеевна ловко, не останавливаясь, достала из пачки сигарету, закурила, протянула пачку пассажиру: - Хватай!
Тот не отказался, и они задымили так, что пришлось открывать окошко.
- Ну и правильно сделала, - похвалил старую знакомую, отказавшуюся от пухлой славы. – Все знают, что он не только мерзко относится к артистам, но ещё и зажимает их гонорары.
Мария Сергеевна вспомнила, что так и не получила от Копелевича ни рубля.
- Ты знаешь, - пожаловалась, - оказывается, наш народ перестал любить Чехова.
Стас хмыкнул насмешливо и сплюнул в окошко, попав на проезжавший мимо «Мерседес».
- Не народ, - поправил, - ты ошибаешься. Народ сидит голодный у телевизоров без приличных штанов и бабок на театр. Смотреть на вас – смотреть, а не слушать – ходят плевела и мусор, всплывшие на воровстве, спекуляциях и мошенничестве. Ходят не потому, что любят театр больше кабаков, а ради понта, чтобы выпятиться, показаться интеллектуалами и вообще показаться себе подобным. Им не Чехов нужен, а они в театре. Он для них всё равно, что место для тусовки. Ты же видела, как они надуваются в первых рядах, то и дело что-то бормоча в беспрерывно трезвонящие мобильники. Терпеть не могу сволочей! – Стас выбросил окурок в окошко, попав в «Мазду», улыбнулся Марии Сергеевне: - Ты – классная актриса и, если хочешь остаться такой, наплюй на зрителей, играй, как тебе подсказывает душа и сердце, а иначе высокое искусство превратится в обыденное ремесло ради денег и популярности, что мы и видим в современном театре. – «Кого слушать?» - подумала Мария Сергеевна. - «Иван предлагает идти к зрителям, находить контакт с ними, а Стас – идти впереди них, не потакая низким вкусам. Кто прав?». – Настоящие мастера не оглядываются на массу, крикливое мнение которой никогда не бывает верным и справедливым. Вот, наговорил я тебе, как на лекции в Щуке.
- Сам-то ты не очень придерживаешься своих советов, - с ехидцей заметила безработная классная актриса, - променял высокое искусство на кабацкое увеселение.
- Я – другое дело, - оправдывался Стас, - мне создатель не вдул в душу таланта, а вечно прозябать на краю подмостков не хочется. Слушай! – встрепенулся вдруг. – Ты же хорошо поёшь. Давай к нам, сделаем трио, подзаработаешь, пока не занята, пока не влезла в новое ярмо.
И она согласилась, чтобы не сдохнуть от тоски и безнадёги.
Сегодня торопилась на концертик в районный клуб работников и прихлебателей наробраза. С трудом втиснув «Опель» на парковке бедных учителей, пошла ко входу в старинный двухэтажный особняк и сразу же наткнулась взглядом на большое объявление о том, что педагоги захотели создать любительский драмтеатр и приглашают опытного режиссёра или актёра, чтобы возглавил будущий коллектив. «Вот это да!» - удивилась Мария Сергеевна. – «Как скоро он успел помочь, что значит – настоящий волшебник». Не раздумывая, нашла кабинет директорши, и они быстро столковались, тем более что новоиспечённый режиссёр не возражала против ставки учительницы музыки, а директорша видела её в «Марии Стюарт» и читала хвалебные рецензии. Так Мария Сергеевна неожиданно для себя покатила по новым рельсам.
-15-
Наконец-то, летим. За иллюминатором бескрайнее зелёное море. Далеко-далеко, за горизонтом, высятся в сиянии солнца белоснежные пики Сихотэ-Алиня, под «двоечкой» появляются и исчезают узкие горные распадки, заполненные ещё не растаявшим уплотнённым серым снегом, а берега верховьев ручьёв кое-где одеты в сверкающие стеклянные воротники. Но буйство зелёного перекрывает все краски, пряча серо-коричневые осыпи и шрамы скал. Глядя на всё это великолепие жизни, Иван Всеволодович невольно растягивал губы в довольную улыбку, а на душе без земной суеты было легко и свободно, будто и он стал ястребом, что в паре с подругой чертит круги, выискивая удобное место для гнездования. Вот показать бы это Марии, она бы в восторге от увиденного напрочь излечилась от театральной ипохондрии и асфальтовой зависимости, и они бы вместе… Стоп! Не туда, однако, залетел, паря! Ну, а Вера? Нет, эта из олимпийцев, слишком рассудительная и холодная, чтобы возбудиться таёжным изобилием, она бы увидела не красоты, а трудности передвижения. Но, может быть, он ошибается, и Веру величие зелёного моря проняло бы до последнего самого потаённого нерва. Скоро узнаем.
Сделали промежуточную посадку на Марьинском. На подлёте к нему Иван Всеволодович поразился и огорчился, когда увидел сверху, как изуродовали друзья-геологи склон некогда зелёной сопки, превратив его в сплошной буро-чёрный вывал делювиальных отложений. Чёрные траншеи канав рассекли склон поперёк, лесенкой спускаясь к ручью, переходя на противоположный берег, ещё пока сохранивший зелень. То ли ещё будет, когда с моря прорвутся бульдозеры с разборными буровыми установками. Два могучих «Катеркиллера», доплывшие на плашкоуте в потерянный для цивилизации приморский посёлок коренных удэгейцев, наполовину разбавленных присосавшимися к их благам и дотациям русскими пройдохами, уже торили временную таёжную дорогу. Таща за собой на железных волокушах буровые агрегаты, мощные дизельные генераторы и бочки с соляркой, частично выменянной на соболей, они оставляли за собой поваленные красавцы кедры и помутневшие от грязи чистые ручьи. Очень скоро они будут здесь, чтобы разведать скрывающиеся под аллювием долины ручья рудоносные зоны и ухватить их на том берегу, а потом и дать оценку глубины распространения оруденения. Скоро, очень скоро цивилизация задавит первозданную природу, но Иван Всеволодович прилетел не для того, чтобы защитить её, а для того, чтобы наметить, как изуродовать другой склон сопки, уже на другом берегу ручья, чтобы алчные люди получили не принадлежащие им серебро и свинец, а природа… Что природа? Она, беззащитная, не скоро, но залечит раны, чтобы ещё пышнее расцвести на костях недолговечных похитителей её сокровищ. Человек вопреки себе испокон веков грабит природу, чтобы укоротить своё существование. Так уж заповедано судьбой, и ничем не остановить и даже не замедлить человеческое самоуничтожение.
Пока разгружали вертолёт, порадовав лагерников свежим хлебом, луком, чесноком и сахаром, который очень скоро понадобится для бражки из кишмиша, и поили вертолётчиков крепчайшим чаем со сгущёнкой, Иван Всеволодович с Николаем торопливо обсудили ещё раз план горных работ, уточнив кое-какие детали, и опять старший порадовался, что угадал в младшем природный талант геолога и не дал испортить парню судьбу. Он нанёс на свою копию карты новые выработки, слегка обозначил карандашом проектные, ещё раз обговорили места заложения первых скважин и на том расстались, подгоняемые лётчиками, опасающимися возвращения по темноте.
Зато как уютно, красочно и привлекательно выглядел их новый съёмочный лагерь из трёх небольших палаток на зелёной травянистой поляне, укрытой с трёх сторон густым лесом, и сбегающей к ручью в зелёных кустистых берегах. Ещё на базе они с Жорой выбрали это место на карте так, чтобы основной лагерь был расположен как можно ближе к центру съёмочной площади и на ровном возвышенном берегу ручья, стремящегося к большой реке. Эта река пересекает съёмочный лист и уходит на соседний, где вновь обосновался – будь он неладен! – Казанов с компанией. Но теперь-то Иван Всеволодович, наученный горьким опытом, твёрдо решил заходить и на его площадь, чтобы не дать образоваться неестественным загогулистым геологическим границам в пограничной полосе. Вертолётную площадку сделали на берегу реки у впадения в неё ручья, где в округе нет высоких деревьев. Правда, грузы пришлось таскать до лагеря на себе, да грузов-то было не ахти сколько. В общем, устроились нормально. Следующий день ушёл на окончательное обустройство. В одной шестиместке разместились начальники, во второй – техник Алексей Гордеев, опытный мужик лет за тридцать пять, и Витёк с Сашком, а третью предназначили для склада и хозяйственных нужд. И на следующий день пошли маршрутить, напялив новейшие кеды, повязав на голени и щиколотки обмотки и натянув плотные воздухонепроницаемые энцефалитки. Себе Иван Всеволодович выделил большую южную часть съёмочной площади, отгороженную рекой, чтобы в конце сезона можно было подетальнее заснять площадь Марьинского, которому необходима надёжная детальная геологическая основа. С Николаем они уговорились, что сделают её на пару. А пока три дня походили вместе с Жорой, чтобы новичок вспомнил, как это делается – когда-то после института ему довелось два сезона побродить с молотком и рюкзаком, но многие практические навыки подзабылись, да и Ивану Всеволодовичу небезынтересно было понаблюдать за работой помощника и убедиться, что профессиональных знаний для самостоятельной съёмки у него хватает. И был доволен, когда парень, несмотря на показушную бородку, оказался дельным съёмщиком. Теперь можно и разделиться и, не отвлекаясь, врубиться в потогонную работёнку от зари до зари и тем самым сэкономить недельку-другую в конце июня для встречи Веры. Лишь бы не подгадила погода. Как назло в реке оказалась тьма тьмущая зажиревших ленков и форели, как ошалелые выпрыгивали на мелководье из воды хариусы, по чистому галечному дну куда-то спешили раки, и бригада дружно взвыла, требуя законного дня отдыха, иначе грозились выйти на протестную демонстрацию с митингом, объявить лежачую забастовку, а то и ещё хуже – отправить жалобную телеграмму Жириновскому, и тогда угнетателю несдобровать по-настоящему. Под давлением подлого шантажа пришлось сдаться, но и начальник у забастовщиков оказался ушлым мужиком и выделил им день, когда сам должен был дежурить на кухне. Вечером кайфовали за рыбным столом, сожалея, что нет допинга.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги