Вот мы и встретились

Узким вертикальным вьющимся столбом поднимается вверх дым от затухающего костра, перестала негодующе дребезжать крышка на предельно закопчённом чайнике, и гречка с тушёнкой в такой же закопчённой за многие сезоны кастрюле давно уже сопрела, а геологи-работяги всё никак не соберутся в первые маршруты, подгоняя поудобнее, посвободнее полевую одёжку. Самой лучшей обувью служат кеды или кроссовки со старинными солдатскими обмотками. В таких легко идти и по буреломной тайге, перескакивая через поваленные деревья, и перебираться через ручьи по перекинутым стволам, и взбираться по склонам сопок, преодолевая затяжные каменные лавины, называемые осыпями и курумниками, и взбираться по скалам. Жалко, что такой обувки хватает всего-то на месяц. Обязателен плотный противоэнцефалитный костюм с резинками на ногах, рукавах и поясе и пиратский платок на голове, спасающие от… нет, о комарах, мошке и клещах школярам говорить не стоит. Экипировались, плотно позавтракали, чтобы не бурчало в животе целый день до темноты, почти пустой рюкзак на плечи, молоток на длинной ручке в руку, и – в путь, лучше бы по двое, но нередко и поодиночке. Первый маршрут – всегда праздник. Как он задастся, так задастся и весь сезон.

Только ушли, тщательно затушив костёр, как на смену новосёлам проверить, что за новое громадное гнездовье появилось у ручья, слетелись и сбежались мелкие жители тайги. Первыми отважились на ревизию сварливые коричневые с чёрно-белыми украшениями кедровки-сороки, не пропускающие с вершин деревьев ни одного нового пришельца, ни одного движения в тайге и сопровождающие всех поверху с шумными скрежещущими криками. Их сородичи, молчаливые красавицы голубые сойки с чёрными головками, бесшумно проскальзывают между деревьями, ловко маневрируя длинными хвостами и крыльями с белыми окончаниями и опасаясь вылететь на голую поляну лагеря. На неистовые крики в надежде поживиться какими-нибудь остатками прилетели маленькие поползни, похожие на синичек с обрубленными хвостами, и забегали по стволам, им без разницы куда бежать – вверх или вниз. А вот и главный житель подлеска – продольно-полосатый бурундучок, да не один, а с подругой. Зимние запасы кедровых орешков кончились, приходится промышлять и другим кормом, сгодятся и сухари геологов. Скоро смельчаки так привыкнут, что будут брать корм почти из рук и безбоязненно забираться в палатки. Высоко в кронах деревьев забеспокоилась, цокая и вереща, пугливая белка, забегала по стволу, чётко постукивая коготочками, требуя своей доли и на всякий случай прячась за деревом и высовывая любопытную мордочку с бисеринками чёрных глаз.

Как ни короток длинный летний день, а надо успеть замаршрутить побольше и вернуться до темноты. В тайге она наступает быстро и неожиданно, и темнее любой хвалёной южной теми, такая, что не видно ничего, кроме увеличившихся звёзд, нависших над самыми вершинами деревьев. Застигнет – тормози и не рыпайся, жди рассвета, иначе уйдёшь невесть куда, ободравшись и потеряв всякие ориентиры. Первым возвращается дежурный, чтобы к приходу остальных оживить костёр, закипятить чайник и порадовать работяг консервированным борщом с добавкой картошки и тушёнки. На десерт – всеми любимые пресные оладьи на консервированном молоке. Вернувшиеся следом, из числа наиболее азартных, спешат без задержки вниз по ручью, захватив заранее заготовленные удочки и спиннинги, и не бывает такого случая, чтобы вернулись без улова. Горная форель, пеструшка, ленки, а то и солнечный хариус – приятное дополнение к ужину. И хотя все уже до предела заполнили желудки кислым борщом и оладушками, у каждого обязательно найдётся хотя бы маленький закуток для свежей рыбной жарёхи.

Совсем стемнело, тихо так, что в ушах звенит, даже ручей притих, и только изредка где-то вдалеке грохнет упавшее от старости дерево. Можно и присесть у костра, и потрепаться, повеселив товарищей новыми анекдотами и байками из соседской жизни. Бывают и рассказы об интересных встречах на маршрутах. Например, с чёрным белогрудым медведем, раздвинувшим кусты малины и с чавканьем подозрительно разглядывающим соперника на витамины злыми маленькими глазками. Поглядят так друг на друга с минуту, показавшуюся часом, и медленно, не показывая спины, разойдутся, не вызывая тревожной агрессии. В конце лета, в августе, когда вверх по течению обмелевших рек попрёт на нерест красная рыба сплошной массой, словно древнеримские фаланги, соперничество проявится более решительно. Тогда на перекатах и водопадах соберутся десятки взрослых и подрастающих мишек, ловко поддевающих длинными когтями горбушу, кету, кижуча, а чуть попозже и изумительно вкусного жёлтого гольца с суперделикатесной жёлтой икрой. Поведают геологи-бродяги и о громадных клубках змей, свившихся в свадебном экстазе, и о длиннющих полозах, вытянувшихся на солнцепёке, и о коварных ядовитых щитомордниках, прячущихся в низкой траве обязательно поперёк маршрута. Так что – гляди в оба и по сторонам, и под ноги, да прежде, чем покопаться в земле, пошевели молотком вокруг. Видели сверху, с сопки, в распадке небольшое стадо косуль, таёжных оленей, грациозно перепрыгнувших ручей и исчезнувших в прибрежных зарослях смородины и шиповника. На одного из рассказчиков, когда он присел, выбирая образцы, выбежала кабарга, маленький, с собаку, любопытный и доверчивый оленёнок с короткими тупыми рожками, и пришлось спугнуть, запустив в него кепкой, иначе уходить не хотел. Значит, дичь есть, и можно будет со временем отпустить кого-нибудь поопытнее на охоту, чтобы разнообразить скудный полевой рацион. Если не удастся добыть крупного зверя, то с десяток рябчиков уж точно принесёт. Тем более что каменных рябчиков уже видели. Сидят себе в рядок на нижней ветке и глупо разглядывают убийцу, а тот, изготовив дрын с петлёй на конце, торопится сдёрнуть крайнего. Сосед – ни с места, только повернул голову, удивляясь, куда это исчез только что сидевший рядом собрат, и покорно ждёт, когда петля захлестнёт и его шею. Рябчики, однако, не та добавка, которая удовлетворит зверский аппетит, раздразненный долгой ходьбой на свежем воздухе, на каждого надо бы по паре, тем более что в тайге их никто не ощипывает, а выворачивают малюсенькое тельце прямо из не ободранной шкурки. Но и то хорошо: навар и запах есть.

А тайга всё непролазнее и непролазнее, всё чаще цепляются за энцефалитник элеутерококк с острыми тонкими шипами и чёрными кистями ягод и лианы, в том числе виноградные, опутавшие деревья так, что не продерёшься, а в распадках – лимонник с оранжевыми ягодами, снимающими усталость. Сопки всё круче и круче и всё чаще с неустойчивыми курумниками, ручьи всё холоднее и холоднее даже в тридцатиградусную жару и духоту, а надо маршрутить, ловить каждый погожий день. Не радуют уже и многочисленные яркие крупные цветы как оранжево-красные лилии, и затаившийся в темноте и сырости одинокий красный цветок женьшеня. У геологов нет нормированного рабочего дня и нет выходных. Только и удаётся отдышаться, когда остановят проливные дожди, нередко продолжающиеся два-три дня, пока всё вокруг не заплачет тоскливыми слезами, а на боках не начнут преть пролежни. Но и в такую мокреть рыбаков и охотников не удержать в лагере. И вдруг в одну из ночей засияют умытые до кондового серебра звёзды, сядет туман и выстелется, убегая к реке, утихнет к утру капель, подует свежий ветерок, и ясное весёлое солнце разбудит-расшевелит занемевшее от безделья стойбище. И снова в путь, и так изо дня в день, пока другие загорают на забугорных и отечественных пляжах, ублажая рыхлые тела и испорченные желудки чужеродной жратвой. И нет в тайге ни телека, ни ноутбуков, ни мобильника, ни музбормота, только маленький транзистор радует по вечерам мелодичной японской музыкой.

Чем ближе к осени, тем меньше сил, больше тревоги и больше желания и энергии успеть заснять всю запланированную площадь, не оставив белых пятен и неясных геологических построений. Держись, геолог, крепись геолог! Дням потерян счёт, а погода бывает или рабочей, или простойной. В какой-то момент оглянешься, а всё вокруг уже окрасилось в яркие осенние цвета: в огненно-красный – клёны, в чистейший жёлтый – лиственницы, в жёлто-коричневый с оттенками – все остальные деревья, и на фоне их нарядно зеленеют в привычном окрасе хвойники. Сплошной калейдоскоп красок. Вот уже появились первые мигрирующие соболи, яростно шипящие на пришельцев с вершин кедров, осыпая под частыми ударами острейших коготков кору и листья. Они пока бледно окрашены. Степенно и не торопясь проследовала на зимние квартиры семейка важных барсуков: впереди – мама, за ней – четверо подросших малышей, и замыкающим охранником – папа. Затукали красно-зелёные, серо-красные и серо-рябчатые дятлы, добывая уже спрятавшихся личинок. Забеспокоились изюбры и лоси, трубно призывая самок и соперников на жестокий поединок. Работягам не до них – надо, надо спешить. Поселковые – и стар, и млад – все ринулись в тайгу за вторым важным и нужным зимой продуктом – брусникой и за первейшим – кедровыми орехами. А полевикам, несмотря на то, что порой бродят по необъятному брусничнику, окрашивая кеды в красный цвет и с тоской глядят на увешанные шишками кедры, и собирать некогда, и долго хранить необработанным негде, да и вывезти не на чем. Так и вернутся домой без таёжных даров и хорошо, если прихватят по кастрюле или ведру ягод да по полмешка шишек. Зато сколько радости, сколько вдохновения, сколько эйфории и удовлетворения доставят образцы с рудной вкрапленностью, а то и прожилками. Их и соберут, и сохранят, и вывезут. И тогда – прочь усталость, и ноги сами бегут туда, где найдены рудоносные камни, чтобы ещё раз убедиться, что они есть, чтобы определить площадь распространения, а то и наткнуться на жилы, убедиться, что их много, набрать побольше и убедить себя и главное – других в том, что найдено настоящее рудопроявление – предвестник месторождения.

И всё равно, как ни торопились, но сделать всё, что хотелось, не успели. Ночью повалил пушистый снег, такой густой, что вытянутой руки не видно. Весь лагерь утонул в белоснежной купели, отяжелевшие ветки деревьев поникли, чуть не обламываясь, а вершины согнулись навстречу друг другу, образовав снежные арки. Утром под солнцем подтаяло, однако никуда не пойдёшь, чтобы не вымокнуть по пояс. Охотники всё же пошли, памятуя о следах по первой пороше и надеясь добыть хорошего зверя напоследок, но скоро вернулись мокрые, злые и встревоженные. С первой же сопки они увидели неторопливо бредущего по дальнему краю далёкой поляны тигра. Жёлто-оранжево-чёрные полосы хищника угрожающе блестели под солнцем на фоне белого снега, и когда он вдруг остановился и повернул усатую массивную голову в сторону охотников, они, затаив дыхание и не испытывая судьбу, шмыганули обратно в лагерь, хотя на таком расстоянии хозяин тайги вряд ли учуял бы двуногих тварей. Избави бог встретиться с ним поближе. Хитрая, коварная и жестокая зверюга обязательно пойдёт за человеком параллельным курсом, крадучись, прячась в кустах и не теряя из виду нарушителя таёжной иерархии. Зверя не видно, но всей похолодевшей вдруг спиной чувствуешь, что самый опасный обитатель тайги где-то рядом, караулит каждое ваше движение, и тогда лучше всего повернуть назад и, сначала медленно пятясь, а потом не торопясь и часто оборачиваясь, уйти по своим следам. Только пара выстрелов в воздух удержит красивую кошку от преследования, а возможно и от нападения.

Многое ещё можно бы рассказать школярам о необъятной тайге с неисчислимыми тайнами, но нельзя обойти молчанием и море. Причудливой формы скалы, обнажённые на склонах береговых сопок, обращённых к морю, будто сбегают неровными остроугольными лесенками к воде и нередко далеко уходят в шельфовую зону, а то и высятся там высоченными скальными пальцами и арками, увенчанными бело-серым помётом птиц, гнездящихся там. Бушующий прибой неустанно работает над их формой, ему помогают и штормовые ветра, проливные дожди тайфунов, морозы и туманы. Вот только что сияло солнце, ослепляя отблесками волн, и вдруг с потемневшего моря с глухим гулом надвинулся, быстро заполняя низины и речные долины, плотный холодный туман, такой густой, что оседает крупными каплями на лице и на нагретом песке. Всполошились чайки и поморники, неожиданно выныривая из стелящегося тумана и снова устремляясь в него, ближе к воде, где не так темно и можно ещё подцепить обеспокоенную темнотой зазевавшуюся рыбёшку. Зато когда море спокойно и гонит длинные пологие волны аж от самой Японии, а то и из серёдки Тихого, хорошо распластаться на чистейшем песчаном пляже дугообразной лагуны или брести вдоль прибоя, подбирая красивые раковины и спугивая маленьких крабиков, выброшенных волной на песок. Можно решиться и, разбежавшись, броситься в прибой, поскорее погрузиться по шею, притерпеться к холодной, не выше пятнадцати градусов, воде и рвануть в сторону Японии метров на двадцать, набрать побольше воздуха и, опустив лицо в чистейшую прозрачную как цейсовские стёклышки воду, наблюдать за манящей подводной жизнью, откуда когда-то, сотни тысяч лет назад, выбрались зародыши человечества. Увеличенные водной линзой подводные джунгли из всевозможных высоких трав, среди которых выделяются лентообразные морские папоротники – ламинарии, разом качнулись всей массой навстречу так, что пришлось непроизвольно поднять лицо, и тут же откачнулись под убегающей волной назад, а между высокими травами как в открытом аквариуме снуют многочисленные рыбёшки, а то и солидные окуньки, да так близко, что, кажется, можно взять руками. Охладившись от тридцатиградусной береговой жары, можно, подрагивая всем телом, покрывшимся защитными пупырышками, выбрести на мелководье у скал, где в спокойной воде, в затишке, прогретом солнцем, нежатся чёрные игольчатые морские ежи и морские звёзды самых разнообразных размеров и расцветок: бурые с синим узором, зелёные с оранжевым, оранжевые с красным и всякие другие. Можно взять их в руки и разглядеть повнимательнее, но не дай боже уколоться болезненными иглами ежей. А потом забраться на тёплые скалы и полежать там, чувствуя, как высыхающая вода оставляет тонкую ломкую корочку морской соли, стягивающую кожу. И не надо никаких загаженных вод, пляжей и воздуха пресловутых Турций и Египтов. Бывает, подфартит, и съёмочная площадь выходит прямо на побережье. И тогда всякой рыбы – ешь, не хочу! Да впридачу ещё и деликатесные крабы – в ведро не помещаются, а то и совсем уж деликатесные осьминожки. В нерест красной рыбы на полевом столе столько икры, что едят её столовыми ложками, уже морщась, готовые променять, баш на баш, на любые овощи. Под вечер на морской глади появляются морские охотники – нерпы и тюлени. Высунувшись по пояс из воды, они с любопытством наблюдают за людьми. Ночами иногда вдруг взбунтуется морская стихия, зашумит прибой, гулко хлопая набегающей волной о берег, сплошной стеной ливанёт дождь, дуванут порывистые ветры, а утром всё успокоится, глядь – вдоль всего побережья узкой лентой серебрится выброшенная мелкая рыбёшка. И уже бродят, чавкая, откуда-то прознавшие медведи и вместе с ними, не пугаясь – всем хватит! – колонки, норки, хорьки. Ошалелые чайки с надсадными криками вырывают добычу прямо из-под носа пирующих хищников, а те так вошли в раж, что даже долго не боятся приближающегося человека. Ещё… Да много чего ещё можно порассказать огольцам и о море. Много…

Но Иван Всеволодович и этого толком не рассказал. В самом начале долго мямлил, объясняя шкетам, что такое Гео-логия и с чем её едят, как организована, и что в ней делают. Ему даже захотелось на чистой чёрной доске крупным пальцем мела нарисовать Дальний Восток, показать Приморье и обозначить их посёлок-базу и площадь, по которой ему довелось побродить. Он еле сдержал себя, скомкано рассказал о месторождениях Края и, если бы у него случились статистические выкладки по освоению недр, то и их привёл бы, лишь бы не останавливаться. Прошла уже четверть часа, а он только-только вошёл в тайгу, да и то лишь сухо перечислил, что там есть, не задерживаясь на красотах в опасении, что его уличат в сентиментальности, не гожей для сурового «замечательного» геолога. Морю, самой красотище дальневосточной земли, уделил всего-то пяток минут и забуксовал в повторах. Хорошо, что на помощь пришла Вера, а то бы и освистали. Она поднялась со стула у задней стены класса, поддерживающе улыбнулась и мягко предложила:

- Иван Всеволодович, давайте, дадим возможность ребятам задать вопросы по интересующим их темам? Согласны?

- Да, да… конечно… - пробормотал незадачливый лектор. – Я слушаю.

Первым с первой парты-стола высоко поднял короткую руку, перекосив щуплое туловище, белобрысый малец с круглой как шар головой, круглым лицом, закруглёнными торчащими ушами-лопухами и с круглыми роговыми очками на курносом носу-пупырышке. Поднявшись и выказав небольшой неказистый росточек, он, чётко выговаривая слова, вежливо спросил неожиданно приятным баритоном:

- Скажите, пожалуйста, какие у геологов реальные доходы, и какие у вас есть привилегии и льготы?

Иван Всеволодович, услышав от малявки взрослый прагматичный вопрос, от неожиданности чуть порозовел, устыдившись за мальца, за его меркантильный интерес, но, подумав, решил, что ребятам, торопящимся во взрослую жизнь, надо знать правду, и назвал, поколебавшись, пределы своей зарплаты, отодвинув верхний предел вдвое от истинного.

- Не густо, - авторитетно определил белобрысик, и тут же получил от прыщеватого дылды сзади щелбана по макушке так, что разлетелись редкие волосики. Прищёлкнутый сразу сел, съёжившись, а Ивану Всеволодовичу захотелось добавить и от себя по шмыгающему носику.

За дальним столом, не ожидая разрешения, нетерпеливо вскочил лохматый парень в свободном пушистом белом свитере с высоким воротником, почти сплошь разрисованном разноцветными «мадами», «лавами» и «юса», в линялых светло-голубых джинсах с пришитыми и полуоборванными заплатами на коленях и почти выкрикнул:

- А можно от вас в темпе смотаться в Джапан за тачкой и электроникой?

Не сразу сообразив, о чём речь, Иван Всеволодович в тон парню тоже выкрикнул:

- Можно! – и потише: - А зачем? Японского барахла и в наших поселковых шопах навалом.

- Тогда пригласите в гости, - тут же нашёлся нахал.

Но и лектор был не промах:

- Приезжай. Мой адрес – Д. В.

Класс довольно заржал. Разозлившись, Иван Всеволодович сам выбрал следующего спрашивающего, ткнув ладонью в направлении ухоженного юнца в приличном тёмно-сером костюме с голубым галстуком, который дисциплинированно держал поднятую руку, упёртую локтем в столешницу. Тот встал, выждал с минуту, пока более-менее не уляжется шум, и выдал:

- У меня, собственно говоря, не вопрос, а деловое нанотехнологическое предложение.

«Куда я попал?» - с огорчением подумал лектор. – «Неужели среди всего класса не найдётся нормального пацана? Неужели они все – рационализированные прагматичные взрослые недоросли, уже зацикленные на деловую жизнь? На материальные блага? На менеджерскую деятельность? Такие без сомнения вынесут все живые цветы на прокорм белковому скоту».

- Ну, давай, - разрешил недорослому рационализатору поделиться выросшими идеями, - выкладывай, что ты надумал.

- Предлагаю: самую трудоёмкую операцию с большими затратами времени, а именно – маршрутирование с отбором каменных и почвенных образцов, - начал юнец складно, словно на профессиональном симпозиуме, - заменить вертолётной съёмкой, для которой использовать двухместные малоскоростные вертолёты американской фирмы… - и назвал последнюю скороговоркой с английским выговором, да так, что плохой лингвист Иван Всеволодович толком не разобрал, - …с подвесной люлькой, в которой размещается геолог…

- Тебя туда, - послышалось со смешком.

- …и которую опускают, когда требуется отбор проб. – Ненормальные пацаны одобрительно зашумели, не позволив «замечательному» маршрутнику что-либо возразить или раскритиковать дорогостоящую идею: эти рационализированные ребята пока ещё не считают затрат. – В принципе,- продолжал нано-рационализатор, - можно использовать и беспилотные вертолёты с автоматическим пробоотборником израильской фирмы… - и опять назвал трудно усваиваемое русским умом английское название с еврейским акцентом, - …составив соответствующее программное обеспечение с указанием маршрутов и точек отбора проб по электронной карте.

Поддерживающий шум ещё больше усилился, послышались восхищённые восклицания:

- Ну, Гуга! Ну, даёт! Во, чешет! Наномен! Классно придумал!

Вдохновлённый высоким собранием вундеркинд совсем оборзел:

- Не могу понять я и того, почему уважаемые геологи не используют для энергоснабжения малогабаритные, но мощные дизельгенераторы германской фирмы… - и назвал по-немецки такую, что Иван Всеволодович даже если бы захотел, не смог бы выговорить. Оставалось только беспомощно огрызнуться:

- Потому что у нас нет ни вертолётов, ни генераторов.

- Стра-а-н-но, - осуждающе протянул продвинутый далеко на запад малец, а Ивану Всеволодовичу очень захотелось, аж пальцы зачесались и зашевелились, щёлкнуть и этого умника по носу. – А ещё… - сзади вундера дёрнули за полы пиджака и он гулко плюхнулся тощим задом на скамью.

- Заткни фонтан! Дай и другим слово сказать!

- Правильно! – поддержал взрослый стихийное большинство, которое всегда неправо. – Давайте дадим слово и дево… - и осёкся на первом же намарафеченном лице, густо окрашенных чёрно-рыжих волосах в тигровую полосочку, наклеенных красных ногтях и блестящих крупных серёжках чуть не до плеч, - …девушкам. Вы! – показал пальцем на живую Барби.

Та робко поднялась и, вперив в лектора оловянного цвета зрачки с оловянным содержанием, поинтересовалась:

- А сколько геолог получает за находку месторождения? – Иван Всеволодович совсем скис, даже щёлкнуть её по носу не захотелось, а она деловито пояснила суть вопроса: - Известно, что нашедшему клад отваливают четверть его стоимости, а сколько дают за открытие клада земных недр?

Что ей ответить? И захочет ли понять? Пока собирался, помогли однокашники куклы:

- Лерка, не мылься, тебе всё равно ничего не обломится. Садись!

Ошарашенный лектор только и успел промямлить, что месторождения открывают не в одиночку, а большим коллективом, но это огольцам было не интересно, и оставшиеся неудовлетворёнными любознательные завопили вразнобой:

- Я! Я! Мне! Мне!

Потерявший управление возбуждённой холерической аудиторией Иван Всеволодович умоляюще взглянул на Веру, и та, поняв его состояние, тут же поднялась и непререкаемо разрешила задать вопросы выбранным ею одному, второму, третьему… и вопросы были не заумными, не шкурными, и ответы следовали предельно простые:

- Какой вы окончили институт?

- Санкт-Петербургский горный.

- Какое у вас авто?

- Никакого.

- Есть у вас коттедж?

- Нет.

- Что делает ваша жена?

- Я не женат.

- Работают ли у вас китайцы и японцы?

- Нет.

- Сколько вы убили тигров?

- Ни одного.

- А медведей?

- Тоже.

- Кусали ли вас энцефалитные клещи?

- Бог миловал.

- Заплывают ли в ваше море киты?

- Бывает.

- Работают ли у вас женщины?

- Ещё как, – и так далее.

Оживившийся расторможенный дядя-геолог еле успевал отвечать и даже осмелился на красивый орнамент ответов о флоре и фауне тайги, всячески приукрашивая быт полевых лагерей.

Когда истязания «замечательного человека города» закончились, и они вышли вдвоём из школы, Вера улыбалась, довольная успешным мероприятием, а герой хмурился в противоположном настроении.

- Иван Всеволодович, - начала делиться впечатлениями Вера, - оказывается, в вас таится прирождённый учитель.

Скрытый педагог неуверенно хмыкнул.

- У вас в школе, наверное, нет мужиков-преподавателей?

-Ну, почему же, - возразила учительница. – Есть, и целых четверо: учитель физкультуры, учитель музыки, учитель технологии и труда и директор, который ведёт уроки обществоведения. А вы так хорошо рассказывали: сначала заворожили ребят, а потом быстрыми ответами так расшевелили, что никто не остался равнодушным, вот я и подумала, что вам и учительство по плечу. Я и то так заслушалась, что в какое-то время задумалась: а почему бы и мне не поехать куда-нибудь в дальние неизведанные края и начать новую, энергичную жизнь. Вдруг захотелось взбудоражить удобное вяло текущее существование, посмотреть на ваши лилии, хотя я не большая любительница цветов. – «Потому что у тебя чёрствая душа», - зло навесил ярлык недовольный собой несостоявшийся учитель.

- А чью поэзию вы любите? – спросил, пытаясь всё же понять как-нибудь характер соседки.

Она немного помедлила с ответом, вспоминая отзвуки рифмованных строк в душе.

- Особых пристрастий нет. Конечно, приходится много читать и перечитывать поэтических сочинений разных авторов самых разных эпох, но не помню, чтобы кто-то оставил наибольшее впечатление. – Ещё помолчала и неуверенно поправилась: - Разве только Тютчев да из современных - Ахмадуллина.

- Ну, а музыку вы, конечно, приемлете только классическую? – не отставал геолог-психолог.

Вера, не обижаясь, улыбнулась.

- К сожалению, у меня нет музыкального вкуса. – «Ясно», - сделал жёсткое заключение раздражённый Иван Всеволодович,- «чёрствая душа, начисто лишённая чувства прекрасного. Ей не учительствовать надо, а служить в армии». – Мне кажется, вы стараетесь узнать меня поближе, и в облегчение вам могу добавить, что люблю живопись, но только современную, что зовётся модернистской, над которой можно подумать по-разному, и каждый раз увидеть что-то новое и совершенно другое.

«Вот, вот», - тут же зацепился доморощенный психоаналитик, - «поскольку душа твоя молчит, не тормозит, то мозги заполнены перекошенными расчленёнными трупами с вывернутыми головами и конечностями и вынесенными наружу вытаращенными глазами и кричащими ртами на фоне знаменитых у идиотов квадратов, прямоугольников и колёс. Хаотическая Герника. Скучная, однако, творческая личность. Хорошо хоть, что не врёт и не притворяется».

- Как вы думаете, - воткнул ещё один шприц тестирования, - любят вас ученики?

Она опять долго не отвечала.

- Не знаю, - призналась, наконец, неуверенно. – Никогда не задумывалась на эту тему, - и, чуть оживившись: - Затяжных конфликтов между нами не случалось, всегда быстро приходили к взаимопониманию и разрешению.

«Нет», - решил он, - «не любят».

- Даже с этими… как их… - он поморщился, вспоминая, - …с Гугой и Лерой?

- Лера, которую на самом деле зовут Верой, - хорошая девочка, - встала на защиту подопечной нелюбимая учительница, - но с характером. Она живёт вдвоём с больной матерью, очень бедно, а ей очень хочется иной жизни, вот она и старается приукрасить её чрезмерным макияжем и надеждами на найденный клад, невесть откуда взявшееся наследство и обеспеченное замужество. Я её очень хорошо понимаю и, как могу, стараюсь внушить, что благополучие принесут только терпение, образование и труд.

- И есть успехи? – не поверил в добродетель куклы следователь-дознаватель.

- Трудно сказать, но я надеюсь. А Гуга, или Гриша по-простому, очень талантливый парень. Хорошо разбирается в математике, физике, химии и уже вполне сносно изъясняется на английском и немецком. У него исключительная память, она его спасает на уроках, когда он постоянно отвлекается, переполненный самыми неимоверными техническими идеями. Мне его жалко, - непоследовательно заключила Вера защиту вундеркинда.

- Это почему же, если он такой талантливый? – удивился Иван Всеволодович.

Вера объяснила:

- Такие, как он, не умеющие остановиться на одной задумке и довести её до конца, отвлекаясь на другое, никому не нужны ни на производстве, ни в науке. Ему сложно будет и в жизни, и с работой. Мы с ним много на эту тему рассуждали, он понимает, но сдержать себя не может, остаётся надеяться, что только пока.

До дома оставалось не так далеко, и Иван Всеволодович замедлил шаг.

- А мне почему-то показалось, что вы не очень-то увлечены учительством. Я не прав?

Вера взглянула на него сбоку ожившими глазами, в тёмных зрачках которых обозначились светлые точки.

- Да, вы ошиблись. Учительство я люблю, но не люблю учительствовать по указкам и инструкциям дилетантов от науки из нашего департамента образования. Приходится по этому поводу часто выслушивать нотации от директора. Хорошо, что он у нас умница и смотрит на мои педагогические вольности сквозь пальцы. Так вот и трудимся: с усердием, но с оглядкой.

У Ивана Всеволодовича от её признания потеплело на душе, повеяло родным и до тоски знакомым, да и она стала ближе и понятнее. Он тяжело вздохнул.

- У нас - то же самое. Как вы думаете, отчего это в последние годы расплодилось так много дурошлёпов во власти?

Вера не замедлила с ответом, очевидно, и её занимал этот вопрос не раз, когда приходилось внедрять идиотские наставления.

- Похоже, исконный русский этнос вымирает, вырождается, меняясь. В народе устоялась в неподвижности безвольная апатия и безразличие ко всему, в том числе и к своей судьбе. Это способствует тому, что наверх повылазили наиболее наглые и бессовестные, для которых самое главное – любыми способами, в том числе и криминальными, нахапать побольше и поскорее материальных благ. И процесс этот необратим. Возникла чиновничья родственно-коррупционная мафия, имеющая с негласной подачи руководства страны всё своё: и законы, и ответственность, и замкнутую иерархию. То, что уворовано, не отнимается, в крайнем редком случае можно и отсидеть пару-тройку лет в колонии в комфортных условиях, зато потом будешь обеспечен на всю жизнь. Они – вроде грибкового заболевания на апатии.

«Э-ге, да она, оказывается, умница-разумница, даже Гумилёва проштудировала и присобачила к своей, в принципе абсолютно верной, точке зрения на нравственно-физическое состояние страны», - Иван Всеволодович проникся уважением к молодой учительнице. – «А я-то, лопух, пристал к ней со стишками и музыкой!»

А умница ещё и ужесточила разумную мысль:

- Больше того, думаю, что наступает, вернее, уже началась экспансия пассионарной смуглой азиатской мультирасы, и продлится она очень долго, до пика оледенения, которое тоже уже началось.

Иван Всеволодович, довольный начавшейся мыслительной беседой, улыбался.

- Но выводы учёных о парниковом эффекте и глобальном потеплении свидетельствуют как раз об обратном.

Возражения соседского оппонента и учёных были отвергнуты решительно и безапелляционно:

- Наша несовершенная наука, как всегда, опаздывает и принимает уже свершившееся за начало процесса. Потепление – это частный короткий случай на грани изменения климата в сторону планетарного похолодания, максимум которого случится, как было уже в истории Земли, через полторы-две тысячи лет.

- Посмотрим, посмотрим, - длинно и облегчённо вздохнул недоверчивый скептик, подумав, что с ней, пожалуй, можно потрепаться не только об изящном, но и о более интересных, увлекательных глобальных проблемах мира. – Знаете что, - предложил вдруг спонтанно, - а не сходить ли нам в местную драму? Завтра – суббота, вы работаете?

- До обеда, - от неожиданного предложения Вера даже остановилась и повернулась к нему, вглядываясь в улыбающееся лицо соблазнителя.

- Лады. Ну, как?

- Вы приглашаете? – они остановились возле её дома.

- Настаиваю.

- Я согласна, - зажгла лучики в тёмных глазах.

- Тогда сделаем так: вы после школы зайдёте к нам, а я к тому времени узнаю, что нам хотят показать, и раздобуду билеты, тогда и сговоримся. Идёт?

- Хорошо, - она даже порозовела.

- До завтра?

- До свидания, - Вера помедлила, и он подумал, что, вполне вероятно, не отвергла бы и более тёплого и близкого расставания, но, пока раздумывал, как поступить, она повернулась и медленно пошла к дому, чуть сгорбившись и опустив плечи.

«Окликнуть, что ли?» - лениво подумал провожатый. – «Но зачем? Перед самым отъездом?». Ему вдруг вспомнился Иван-шахтёр: «Хватай всё, что попадает, не раздумывая, пока есть возможность». Ну, нет, Ивану-геологу такая упрощённая кобелиная философия не по душе. Он предпочитает сначала выстроить отношения, понять друг друга, найти общие и уязвимые точки соприкосновения и уж тогда… надо срочно сматываться восвояси. Одна рана на сердце не зажила, не хватает, что ли, ещё и душевной боли? И зачем он только задумал этот театр? Некстати пожалел молодую, красивую и неустроенную в личной жизни женщину. Жалость – она штука опасная, может довести и до непоправимых последствий. Бежать, только бежать. Вера, входя в дом, даже не обернулась.

Домой вернулся не в духе.

- Ну, как? – заинтересованно осведомилась мать, и отец тоже спрашивал внимательными глазами.

- Нормально, - по безразличному голосу «замечательного» лектора и не поймёшь, что значит «нормально». – Вера похвалила.

- Ну, и слава богу! – удовлетворилась родительница. – Отмучился и ладно. Садись, поешь, я тебе…

- Мам! – перебил любимец. – Ну, что ты всё «поешь да поешь»!

- А как жеть? – а сама уже выставляла на стол хлеб и посуду. – Поешь – и в душе радость, и в голове ясно. Сытый завсегда добрее голодного, - и поставила на стол сковороду с жареной картошкой, облитой яйцами.

- Да не до того мне, - Иван Всеволодович покорно уселся за стол.

- А чё такое? – забеспокоилась кормилица, и отец сел напротив, ожидая разъяснений.

- Никак, уже поцапались? Не даётся, что ль?

Сын не стал уточнять последнее предположение.

- В театр завтра идём.

- С ей? – выдохнула мать, улыбаясь.

- С ей, с ей, - раздражённо подтвердил ухажёр. – Не с тобой же.

- И не надоть со мной, - отказалась старая.

- Да хоть с ей, хоть с тобой – идти-то не в чем, - напал на неё иждивенец, - костюма-то нет.

Враз осознав беду, мать даже отшатнулась от бедолаги, скрестив руки между выпяченным животом и обвисшей грудью.

- И чё делать? – Но женщины, в отличие от мужиков, никогда не падают духом и в любых житейских неурядицах находят выход. – Давай-ка завтра по утрянке смотаемся с тобой в какой-то… этот самый… как его… ну, шоп, и нашопаем тебе костюмчик – ты приглядишь, а я куплю.

Ваньша в возмущении бросил вилку на стол

- Вот ещё! Чего не хватало!

- Хватало, хватало, - успокоила мать, присев рядом и довольная найденным выходом из форс-мажорной ситуации. – У меня есть в заначке, - и быстро взглянула на отца – тот согласно молчал. – И не спорь: я так хочу!

Иван нехотя взял вилку, ковырнул пару картофелин и снова отложил.

- Ладно, - согласился притворно, - там видно будет, - решив, что ни в коем случае не позволит тратиться старикам, хотя и оставалось у него только на обратную дорогу да ещё мал-мала несчитанного, но он надеялся, что на дешёвенький одноразовый китайский ширпотреб хватит. Надо же: прогорел! А ещё думал оставить старикам. Бездумный транжира! Костюмчик, видите ли, ему понадобился! Есть окончательно расхотелось, хотя и на душе было тяжело, и в мозгах темнило.

- Имей в виду, - пригрозил отец, - если у тебя не сладится, деньги за костюмчик вернёшь, - подытожил импортный договор. – Пошли к телеку, - а там не утерпел узнать подробности:

- Вроде слюбились?

Сын, привычно заложив руки за голову, откинулся на спинку дивана.

- Послезавтра уеду.

Отец разочарованно, с досадой, крякнул.

- Та-ак! Раз так, то конечно, вали.

- Мать бы как-нибудь подготовить, - высказал единственную причину задержки непутёвый лоботряс.

Всеволод Иванович, не глядя на отпрыска, пообещал:

- Поговорю с ней, скажу, что отложили сговор на проверку.

- Может, и на самом деле так, - задумчиво согласился несговорчивый жених. – В следующий отпуск приеду, тогда и понятно станет, - и подумал: - «За два года всё утрясётся».

Молча пялились на экран, пока младший не стал клевать носом, усыплённый каким-то сериалом с бесконечной бессмысленной стрельбой и трупами. Тогда старший поднялся, освобождая диван.

- Ложись, у тебя завтра хлопотный день.

Сын послушно постелил постель, лёг, но сон ушёл. Нащупал лежавший рядом мобильник, задумчиво повертел в руках и медленно стал просматривать занесённые в память телефоны. Её телефона не было. Идиот! Он же стёр его! Неврастеник! Как будто вместе с телефоном можно стереть и память. Оживил в своей памяти адрес – нет, не забыл – и, не торопясь, перенёс в память мобильника. Интересно, как она там, на холодном Севере, не простудилась? Не должна бы, в театрах и клубах и там должно быть тепло. Меня-то уж точно забыла. Хотел вот посмотреть на неё на сцене, а придётся смотреть на других. Вера, конечно, эффектнее, но почему-то тянет к той, неуловимой и далёкой, а не к этой, рядом. Неужели и впрямь у него вспухло самолюбие? От Маши веет теплом и энергией, а эта, что рядом, словно роза в целлофане. Поскорее домой, а там – в тайгу и обязательно на всю зиму на горные работы, чтобы вымерзла напрочь отпускная дурь.

Когда в театральной раздевалке они скинули пальто, Иван Всеволодович почти остолбенел при взгляде на спутницу. Длинные волосы её, волнистые на концах, были свободно стянуты на спине серебряной нитью в пышный хвост, стройные ноги обтягивали белые замшевые сапожки на среднем каблуке, а умопомрачительные телеса обтягивало светло-серое шерстяное платье с длинными рукавами и глухим стоячим воротничком. И всё равно от закрытой фигуры нельзя было глаз оторвать. На ней не было ни макияжа, ни украшений, всё в первозданном виде, но в таком, что когда они вышли в фойе, то род мужской дружно устремил взгляды, медленно пробегая восхищёнными глазами снизу вверх и обратно. Даже дамы, одетые в вечерние, по-разному декольтированные, платья, расписанные умелыми визажистами и увешанные драгоценностями, и те не оставили без внимания Золушку, окидывая её бесцеремонными презрительными взглядами и переводя прищуренные злые глаза на кавалера-верзилу, одетого в контраст в тёмно-синий костюм с голубым гугинским галстуком, купленным матерью. И от этого, и от молодой красивой спутницы, и от нездорового повышенного внимания к ним Ивану Всеволодовичу стало не по себе, но он крепился, изображая как мог высокомерное безразличие и проклиная себя за то, что вообще вылез на люди в непривычной шкуре и в непривычной роли индюка, оберегающего самку.

- Иван Всеволодович, - Вера тоже почувствовала чересчур откровенные взгляды, - пойдёмте на места, а то меня уже раздели до ниточки.

Индюк криво ухмыльнулся.

- Не обращайте внимания, - посоветовал покровительственно. – Просто вы сегодня обворожительно хороши в этом платье

Она обречённо вздохнула, подняв на него виноватые глаза.

- Оно у меня единственное выходное. Что делать, если я из него чуть выросла. Разве заметно?

«Да она совершенно безразлична к женской оснастке!» - подумал Иван Всеволодович.

- Ещё как! У вас такая фигура, - объяснил постороннее внимание, - что никакой одеждой невозможно скрыть, и никакими усилиями не отвести мужских глаз.

- И ваших – тоже?

- Каюсь, - он невольно рассмеялся.

- Надо было прийти к самому началу, - и быстро пошла, опустив голову, в зрительный зал, а там – в начало партера, где им предстояло окунуться в затмение высокого искусства.

- Давно вы были здесь? – начал отвлекающий трёп Иван Всеволодович, с любопытством оглядывая небогатый театральный интерьер и заполняющую зал разношёрстную публику, большая часть которой была одета в повседневную одёжку, чаще всего – в джинсы и свитера. «А я-то, дурень, беспокоился о костюме», - посетовал синий индюк, но тут же и оправдал себя: - «Для Веры старался». А она, как всегда, замедлила с ответом. «С такой и не поцапаешься всласть», - отметил он и ещё один дефект у невесты.

- Года три-четыре назад, ещё в студенчестве подруги затащили на чеховскую «Чайку».

- Понравилась?

- Не помню, - уставилась она пустым тёмным взглядом на занавес.

- Э-э, да вы и не театрал, - тут же навесил ярлык психо-маркёр.

Она повернулась к нему лицом, глаза были непроницаемо темны, целлофан плотно завёрнут.

- И не телеголик.

- Чем же вы занимаетесь по вечерам, как убиваете свободное время? – упорно долбил Иван Всеволодович в обёртку, пытаясь продолбить отверстие к захолодевшей душе.

Она опять ответила не сразу, словно тщательно подбирая слова, и опять отвернулась к занавесу.

- У меня его фактически нет, - и опять сделала паузу. – Почти всё уходит на домашнюю работу, школьную подготовку и справочный интернет. Если что и остаётся, то предпочитаю полежать и почитать русских философов, особенно Бердяева и Ильина. Недавно увлеклась Гумилёвым. – «Ого!» - уже в который раз удивился дилетант-философ новой чёрточке характера учительницы. – «Серьёзная дама».

- А родители?

Она молчала дольше обычного.

- Отец не терпит пустых разговоров, не касающихся его.

- Ясно. – «Вот отчего её душа свёрнута в замкнутый клубок». – С мамой больше?

Опять гнетущая пауза.

- А вы часто бываете в театре? – спросила, не поворачивая головы.

«Чего спрашивать-то?» - разозлился подначенный Иван Всеволодович. – «Не знает, что ли, где я работаю? Да если бы жил в Москве, то не пропустил бы ни одного спектакля с Марией Сергеевной».

- По возможности, - и сухо разъяснил эти самые невозможности: - У нас в посёлке профтеатра нет.

Вера повернула голову, чуть оживив глаза.

- Извините, ляпнула, не подумав.

- Пронесло,- извинил заядлый театрал. – Сегодня нам, конечно, Чехова не покажут. – Раскрыл двулистную программку: - Жорж Жмурик. Знаете такого?

- Нет.

- Наверное, из молодых да шустрых, борзописец. «Двое в квартире, не считая тёщи». Как вам название?

- Пошловато-претенциозное.

- Смахивает. Как думаете, о чём шедевр, чем завершится?

Она, наконец, повернулась к нему на пол-оборота туловища, оценив потуги как-то снять напряжение и убить время до начала.

- И думать нечего: обычное мещанское противостояние, заканчивающееся тем, что зятю придётся собирать чемодан. Самая насущная тема сегодняшнего времени.

- Ой ли? – не согласился Иван Всеволодович с упрощённым сюжетом. – Если насущная, то такую и показывать смысла нет – никому не интересно. Скорее всего, Жмурик поиграет с нами в жмурки, и конец драмы четверо завершат дружно.

- Как четверо? – удивилась Вера, недоумённо подняв ровные густые брови. – Их же трое.

- Пока. В финале тёща усилит свой фронт, приведя четвёртого. – Соавтор смотрел на соседку вызывающе-весело, гордый придумкой. – Предлагаю пари: кто окажется прав, у того и будем ужинать, согласны?

У неё совсем повеселели глаза, засветившись крохотными светлыми точками.

- Нечестно. По вашему, выигравший и платит. Но я согласна.

- Замётано. – Уладив спорное дело, они, склонившись друг к другу, успели ещё внимательно изучить по программке состав труппы, никого не запомнив, как прозвенели сразу все три звонка, зал заполнился больше, чем наполовину, и началось действо.

До антракта оно шло по сценарию Веры. Незамысловатый сюжет скрашивали юморные мизансцены и отличная игра провинциальных лицедеев. Иван Всеволодович с удовольствием смеялся, не знакомый с ситуацией на практике, изредка приглашая взглядом присоединиться спутницу, но та только иногда сдержанно улыбалась. В антракте позвал прошвырнуться по фойе, показать синий костюм и заглянуть в буфет, но Вера отказалась, всё ещё стесняясь своего платья и себя в нём.

- Ну, как драма? – пришлось и вежливому спутнику отказаться от бодрящего коктейля. – Понравилась?

Она повернулась к нему анфас, и он невольно задержался взглядом на хорошо обрисованной платьем полной груди.

- Ничего. Не понравилось, как они бесстыдно раздеваются почти донага и изображают любовные ласки на людях, полуприкрывшись одеялом. Неприятно смотреть.

- Почему же бесстыдно? – обиделся за Марию Сергеевну Иван Всеволодович. – Что делать, если таковы современные законы жанра, требования оскотинившейся публики и часто само- и себялюбивых режиссёров? Почему неприятно? Вы же смотрите соревнования, где спортсмены ничуть не больше прикрыты. – К концу первого действия ему всё чаще мерещилось, что в роли молодки на сцене Маша, и очень переживал за её обиды от мужа-оболтуса и матери-злюки. Может, и в театр он надумал идти потому, что очень захотелось посмотреть на ту, что ускользала, не давала увидеть себя ни в жизни, ни на сцене. Может, и в театр он надумал идти потому, что очень захотелось посмотреть на ту, что ускользала, не давала увидеть себя ни в жизни, ни на сцене.

- Не сердитесь, я понимаю, - Вера примиряюще положила ладонь – она была холодной – на руку театрального адвоката, а он подумал зло: «Вот бы кого на сцену вместо посиневшей от холода и стыда худышки, аншлаг был бы обеспечен». – Мне их жалко.

Он повернул руку, собираясь ухватить и согреть её ладонь, но она убрала, чуть покраснев.

- А вам не хотелось стать актрисой?

Недотрога опять замкнулась.

- Мне вообще ни кем не хотелось стать.

«Да», - решил он, - «кто-то крепко испортил жизнь девочке, так, что напрочь отбил всякие надежды на счастливое будущее, заставив затаиться в себе и отгородиться от мира», - и с участием взглянул на посмурневшую соседку.

- Знаете, вам не о чем жалеть, я уверен, что профессия учителя намного полезнее для общества любой другой.

- Даже геолога?

- Даже, - не колеблясь, подтвердил он. – Ну, а если вдруг, предположим вполне вероятное, появится в городе ещё какой-нибудь замечательный человек из дальних краёв, вроде меня, - Иван Всеволодович сделал многозначительную паузу, - и вы встретитесь и нечаянно полюбите друг друга, и он позовёт вас, поедете с ним?

Вера опять повернулась к нему всем телом, словно показывая, что готова к открытому честному разговору, и внимательно вглядывалась затемнёнными зрачками в его заинтересованно ожидающие глаза, обдумывая нелёгкий ответ.

- Поеду, - сказала глухо, негромко, и ответ её, он чувствовал, вырвался из самых глубин затаившейся души.

- Не побоитесь уехать от устоявшейся жизни и любимой работы? – нещадно пытал иезуит.

Она не замедлила с подтверждением:

- Уеду.

Как бы он хотел услышать это от той, что затерялась где-то на севере.

- А если там, в его далёких краях, не будет возможности работать по профессии, тогда как?

Глаза её потемнели ещё больше, а черты лица словно затвердели, только на щеках появились розовые пятна.

- Что ж, - Вера неожиданно расслабилась, видимо, окончательно решив свою судьбу, даже улыбнулась, и в тёмных зрачках появились живые просветы. – Тогда у меня останется самая главная женская профессия.

- Это какая? – не догадался мужик.

- Жены, матери и домохозяйки.

«А у той эта профессия в загоне», - тут же огорчённо подумал Иван Всеволодович. Вера совсем ожила, а он совсем смялся, сообразив вдруг, что она, может быть, воспринимает его пытки напрямую. Как-то надо осторожно разубедить её, что новый замечательный человек - не он, Иван Всеволодович, но ничего не придумал, как замолчать. Хорошо, что прозвенел звонок, и стали возвращаться зрители.

Второе действие смотрели, максимально отдалившись друг от друга. Он злился и на неё за пионерское прямодушие, и на себя за то, что бездумно подарил надежду и тут же отобрал. Балда стоеросовая, гад щитомордный! Она, конечно, ждала ясного конкретного завершения непонятного короткого разговора с понятными намёками, но не дождалась и всё поняла.

И на сцене всё пошло наперекосяк. Сначала молодые выжили тёщу-мать, но, не справившись с бытом, винясь, позвали назад, а та на всякий случай, по сценарию Ивана Всеволодовича, приволокла любовника, оказавшегося лодырем и пьяницей, и трое, объединившись в новый союз, с трудом изгнали приживалу и зажили в мире и согласии вопреки реалиям. Абракадабра! Иван Всеволодович не смеялся, а Вера долго розовела.

В переполненном автобусе их так прижали друг к другу, что он, как ни старался, не мог отсоединиться или хотя бы встать боком. А Вера не оказывала никакого сопротивления, безучастно глядя в тёмное окно как в своё будущее. С автобуса домой шли всю дорогу молча, уже у самого её дома, забыв о пари, остановились для прощания, и он, чтобы как-то заработать кроху алиби, взял её за локти и попытался притянуть к себе, но тут же был остановлен коротким ударом в поддых:

- Вы когда уезжаете?

- Завтра, - не задумываясь, ответил он.

- Тогда – зачем? – Она отняла руки. – Счастливого пути! – и быстрым шагом, не оборачиваясь, почти побежала в дом. Стукнула входная дверь и – всё! Иван Всеволодович вытер ладонью пот со лба и медленно, кляня себя на каждом шагу и за ту, и за эту, побрёл в свой дом, ожидая выволочки от матери и за Веру, и за внезапный отъезд. Скорее бы!

Ему повезло: по подсказке отца ранним тёмным утром он доехал на скоростной электричке до Воронежа, а там сразу же, без промедления, удалось подсесть на фирменный скоростной. И вот он уже поздним вечером в Москве, стоит на краю знакомого тротуара и, как тогда, провожает взглядом беспрерывный и бесконечный поток автомобильных огней. Только дождя не было, и никто не остановился. Прождав минут пять, пошёл на метро, добрался до аэровокзала, а оттуда – в Домодедово. Билетов на ближайшие ночные рейсы не было, но ему опять повезло: только хотел взять билет на следующий день, как к стойке подбежал запыхавшийся мужик и попросился, выразительно проведя ребром ладони по шее, срочно, вне очереди сдать билет до Владивостока. Этот билет и достался везунчику Ивану Всеволодовичу. «Судьба», - решил он, - «она тоже торопит выбраться отсюда, заняться делом и забыть про отпускные соблазны».

До вылета оставалось ещё почти два часа. Пошатавшись бездумно по замершему залу ожидания и понаблюдав, как пацан с вскриками удовольствия расстреливает вражеские самолёты на игровом автомате, набрёл на почтовый киоск и, поразмышляв с минуту, приобрёл конверт и пару листов писчей бумаги. Тут же, недалеко, оказался и удобный столик.

«Ещё раз здравствуйте, Мария Сергеевна. Позволю себе ещё раз и, наверное, в последний потревожить ваше внимание» - начал сразу и за здравие, и за упокой. В последний ли? Ладно, там видно будет. – «И поскольку это письмо последнее, то не буду рассусоливать и темнить, а скажу прямо: я вас люблю!» - и опять приостановился: любит ли или растравливает мужскую блажь? Любит, иначе не тянуло бы так жилы и нервы, не саднило отравленный разум. Она-то, пожалуй, лучше знает, тоньше чувствует, может, поэтому и вертит хвостом? – «Если бы перед вашим отъездом мы встретились, то обязательно бы признался, надеясь и не надеясь на взаимность. И пусть бы надежда не оправдалась, зато душа нашла бы облегчение. Но вы не дали мне такой возможности, отказав во встрече. Ну, а если бы я услышал «да», то стал бы самым счастливым человеком на свете. И не беда, вернее – терпимая беда, что нам не суждено было бы быть постоянно вместе, можно было бы встречаться и наездами друг к другу. Я бы вам приносил кофе в постель и обязательно свозил бы на охоту и рыбалку, показал тайгу во всей красе и море во всём величии. Может быть, они бы вам так понравились, что… Но нет, вряд ли вы захотите уехать из Москвы», - Вера, вон, согласилась, - «вряд ли захотите оставить театр, и для меня тяжко бросить геологию и тайгу, и для меня нет в Москве места такого, чтобы не зачахнуть затолканным и обруганным почём зря. Когда-нибудь мы, наверное, пожалеем об этом, а пока – немыслимо, невозможно. Что ж, для меня хватило бы и того, что где-то, пусть и далеко, есть очень близкий человек, который тебя понимает, дорожит тобой и является для тебя интеллектуальным локомотивом, разумным беспристрастным критиком и вдохновителем в работе и творчестве. И расстояние для этого не помеха. Вы такая, и я такой. Я верю, я знаю. Вы не из безынициативных, инертных, иждивенческих женщин, что так часто встречаются в жёнах, да и мне эти черты не свойственны, так что поладили бы. Но вы не захотели, и мне горько и обидно за вас, за то, что не решились сказать в лоб: вали, мол, подальше, таёжный бродяга, ты мне – не пара». – Он опять прервался, задумавшись над внезапно пришедшей ядовитой мыслью: может быть, он придумал её такую? И всё больше обожествлял, подгонял под свои мерки? Может быть, судьба права? Они же почти не виделись и толком, по-серьёзному, не разговаривали, а надо же – защемило и душу, и сердечко. Он взял исписанную страничку в руку и хотел смять и выбросить, но сдержал порыв – пусть читает, всё равно больше не увидимся и не услышимся. – «Собственно и писать-то больше не о чем, главное я сказал: я вас люблю! – с тем и милуйте или кляните. Только знайте: если вдруг вам станет тяжело, нестерпимо тяжко, сообщите далёкому другу, и он без промедления придёт на помощь, какая бы она ни потребовалась. С тем и остаюсь, ваш Иоанн сын Всеволодов. P. S. Через час я буду в воздухе, а завтра», - поставил число, - «дома».

Через час он сидел в боковом кресле удобного «Боинга», можно вытянуть в проход ноги и наслаждаться безмятежным покоем. За иллюминатором сияло девственной голубизной ясное небо, как у них весной, внизу медленно проплывали волнистые белым-белые облака, стерильно чистые, как у них первые снега, а в облачных просветах виднелись тёмно-жёлто-буро-зелёные гористые и низменные массивы бескрайней Сибири, изрезанные бело-сизыми серебристыми реками, и была первозданная природа прекраснее любой Москвы. Настроение стало сверхзамечательным: он снова один и свободен. Можно и всхрапнуть всласть, очистив мозги от всякой любовной плесени.

Слева зашевелился сосед, сухощавый одуванчик в блестящей дорогой обёртке и ослабленной удавке с золотой скрепкой.

- Собираетесь заснуть? – голос у старика был неприятно скрипучим и злым.

- А что? – повернул к нему голову сонливый.

- Не могу спать в самолётах. – Глаза у старикашки были серые, почти прозрачные, маленькие и утопленные в глубоких глазницах, окружённых мелкими морщинами на пергаментной коже, светло-коричневой то ли от старости, то ли от летнего загара, а густая не по возрасту шевелюра, сплошь белая, прилизана и ухожена.

«Какой-то чин из числа «випов», - определил Иван Всеволодович. – «Сколько ж ему годков-то, трусу? Всё ещё цепляется за жизнь».

- Почему?

- Не переношу замкнутого пространства, не терплю беспомощности, когда нет возможности повлиять на события, предугадать и предопределить их появление. Кто знает, долетим ли мы?

Иван Всеволодович прикрыл ладонью едва сдерживаемый зевок.

- На всё воля божья.

- Вы верите в судьбу? – старик уставился на него колючим совиным взглядом.

- А вы во что верите? – ответил вопросом на вопрос фаталист и сел боком, приготовившись к философствованию на любимую тему в замкнутом пространстве на большой высоте, где все отданы во власть случая.

- Я? – сосед тоже повернул тощее тело к нему. – Только в себя.

- Оправдываете эгоцентризм? – неосторожно сунул Иван Всеволодович бересту в чуть затлевший костёр спора. – А как же наука, которая всё мощнее утверждает, что человек с зачатия запрограммирован на всю жизнь, и программу никакими силами не изменить.

Старичок резко отшатнулся, рванув галстук, будто его придушили.

- Мы университетов не кончали, - прошипел зло. – Мы и без науки и без интеллигентских ярлыков сами себя сделали, сами себе устроили приличную жизнь. – «Да», - согласился оппонент, - «устроили, пресмыкаясь, привирая и приворовывая, тихой сапой вползли на склон карьерного Монблана и там распластались, цепляясь когтями за ноги верхнего и отпихивая ногами нижнего». – Я, к вашему сведению, президент нескольких успешных компаний. Мне шестьдесят, - «Не дал бы меньше восьмидесяти», - а я здоров и энергичен, занимаюсь спортом, женился в третий раз на молодой, подумываю о новых детях. Нас знают и уважают. – «Свои же, и только за деньги». – Позвольте вам также заметить, что мы, по-вашему – эгоцентристы, не только устраиваем свою жизнь, но и даём заработать на безбедную жизнь многим тысячам людей. А вы? Вы, лениво уповая на судьбу, и сами не живёте, и другим от вас никакой пользы нет. – Он даже задохнулся от гневной тирады. – Вы все тихо призываете: ждать, ждать, надеяться, надеяться, а мы кричим: делать, делать, делать.

- Почему вы летите не в бизнес-загоне? – дунул Иван Всеволодович в заискривший бесполезный костёр.

- Не было мест, - буркнул обиженный радетель человечества, затихая, - а мне срочно надо встретиться с японскими партнёрами.

- Желаю вам успехов во благо себя и многих тысяч, - скромно пожелал бесполезный человечишка и отвернулся, собираясь всё же заснуть. «А он, пожалуй, прав: надо было мне не слушать её отговорок, а нагрянуть и уволочь силой».

Когда через час проснулся, молодого старикашки рядом не оказалось, вероятно, пролез всё-таки предприимчивый кормилец в родной бизнес-салон.

-11-

Проволынив три дня, отмокнув в ванне с морской солью и отлежавшись на диване с томиком Чехова, Мария Сергеевна, наконец, собралась в храм, чтобы услышать от Аркадия заслуженные похвалы за успешно проведённые мёрзлые гастроли и заново включиться в служение любимому искусству. Встала как никогда рано, тщательно намарафетилась и, взяв фиолетовый кристалл, уселась в уголок дивана в ожидании времени ухода. Вертя камень в пальцах с наманикюренными ногтями и согревая ладонями, попросила вслух:

- Ну, давай, маг, где ты там, явись, подскажи, что меня ждёт, - но, сколько ни вертела талисман, ни дула на него, камень был чист и прозрачен. – Ну и чёрт с тобой! А ещё трепался: позови – явлюсь. – Она положила аметист на место, прошла в кухню, достала из ящика стола письмо, смяла вместе с конвертом, уложила на тарелку и подожгла. Когда оно, почернев и съёжившись, развалилось на части, умяла пепел пальцами, открыла форточку и сдула его наружу. – Всё? Всё, так всё – не больно-то и надо!

В старый двухэтажный особняк, переделанный под каменный театр и давно ожидающий реставрации или сноса, что проще и дешевле, почти вбежала, чувствуя, как радостно-тревожно забилось сердце.

- Ну, здравствуй, как ты тут без меня? – прошептала, нежно прикоснувшись к стене. – Не забыл? – и твёрдым шагом, гулко стуча каблуками модняцких лаковых сапожек с голенищами-раструбами до колен, направилась прямиком на ковёр. Не доходя до пыточной, упёрлась взглядом в доску объявлений. Вывешены были два свеженьких. Одним объявлялось, что театр приступает к постановке мюзикла «Кошки-мышки», и ниже перечислены задействованные в очередном шедевре артисты. Первыми, на главных ролях, стояли Алёна и Влад, очевидно, он – кот, а она – мышка, или наоборот, она – кошка, а он – мышь. В перечне не было Пирамидона, Стаса, обеих заговорщиц и… Марии Сергеевны тоже не было. Вторым был приказ, которым за низкие профессиональные качества, не соответствующие новым требованиям времени, и недостойное поведение во время гастролей, выразившееся в ущемлении прав других гастролёров в свою пользу и позорную связь с флотским шефом, а также в связи с модернизацией и реорганизацией театра в музыкально-молодёжный имени Б. Моисеева (МММ) уволена актриса Гончарова Мария Сергеевна. По мере усвоения хвалы за удачно проведённые гастроли щёки позорницы пламенели всё больше и больше, а на глаза навернулись злые слёзы негодования и обиды. Резким движением она сорвала приказ, скомкала и растоптала, потом решительным шагом подошла к директорской двери, с силой рванула, но та оказалась заперта. Из зрительного зала донеслась громкая музыка. Мария Сергеевна развернулась и стремительно зашагала туда. И уже у самого входа в зал подумала, что, как ни крути, а в приказе есть-таки большая доля правды. Всё равно было обидно, но съездить Аркашу по ухмыльной наглой морде расхотелось. Остановилась в дверях. На сцене шла репетиция. Из музыкального центра лающе звучал невыразительный голос попсовой одноразовой певицы, а на подмостках, умоляюще заламывая руки и сладострастно изгибаясь гибким телом, корчилась, разевая рот в такт фонограмме, Алёна. И всё это для того, чтобы умолить, охмурить белокурого херувима, роль которого досталась Владу. Понаблюдав некоторое время за этим непотребьем, Мария Сергеевна громко позвала:

- Аркадий Михайлович! Можно вас на минутку?

Все на сцене враз застыли, певицу вырубили, а главреж и по совместительству ради экономии директор поплёлся к ней, чуть приволакивая тощие ноги «и поджав хвост»,- заметила она.

- На каком основании? – почти выкрикнула в запале, испепеляя гневным взглядом, когда он приблизился, но остановился поодаль, помня о непредсказуемом взрывном характере уволенной.

Старательно отводя взгляд, перебегая им из стороны в сторону и часто разглядывая что-то на полу, дирреж промямлил:

- Поступил документальный сигнал от двух молодых артистов, и я как руководитель должен был среагировать. – Фамилии стукачей можно было не называть.

- Клевета! – возмутилась Мария Сергеевна. – Ты получил отзыв моряков?

Аркаша заелозил ногами и ещё дальше отступил от разъярённой мегеры, опасаясь непредсказуемого финала мини-драмы. Он был таким жалким и прибитым, что она поняла: экзекуции не получится.

- Я обязан был отреагировать, - опять пробормотал он, даже не затлев и воодушевляясь: - И вообще, мы переходим на новый формат: молодёжный мюзикл, для которого нужны молодые артисты, ровесники зрителей.

Старая актриса фыркнула:

- Под фонограмму?

- Почему бы и нет, - подтвердил непотопляемый режиссёр тонущего театрика. – Почему в наступившее время технического прогресса не воспользоваться достижениями акустики и в театре? Наш зритель, если и заметит, не будет возражать. Вспомни, сколько эстрадников выступает под фонограмму, собирая огромные залы и даже стадионы? И ничего. Современной продвинутой молодёжи нужны массовое общение и ритмическая бодрящая музыка. И неважно, откуда она доносится, важны не внешние, а внутренние ощущения. Не важен и текст, и сюжет, важнее, чтобы они были на непонятном английском. Мы будем играть и петь на английском. Ты у нас не потянешь.

- А без меня у тебя ничего не получится, - Мария Сергеевна презрительно улыбнулась.

Мюзик-режиссёр разом стушевался, упёршись взглядом в пол.

- Я знаю,- но так и не осмелился взглянуть в глаза уволенной ведущей актрисы.

А она ещё больше скривила губы, ещё больше растянула рот в презрительной улыбке к невзрачной особе бывшего для неё худрука.

- Ты, может быть, и неплохой режиссёр, но человек – дерьмовый.

- Я знаю, - как заведённый повторил он глухо.

Со сцены послышался требовательный голос руководительницы художественного руководителя:

- Аркадий Михайлович, мы ждём, надо работать.

- И хорошо, что ты меня уволил. – Мария Сергеевна резко повернулась и пошла вон из чужого театра, задорно стуча каблуками и ни с кем не попрощавшись.

В «Опеле» посидела с минуту, осваиваясь со статусом вышвырнутой актрисы, включила мотор и рывком отвернула от тротуара, чуть не врезавшись в «девятку». Та затормозила, молодой парень высунулся в окно пассажира, увидел бабу-водителя и покрутил пальцем у виска. «Он и сам не представляет, до чего прав», - подумала она и уже осторожно вырулила в общий разреженный дневной поток.

Пошёл мелкий нудный дождь. Включила дворники, но глаза всё равно застилала мокрая муть. Провела пальцами – оказывается она, не подозревая, рюмила. Кое-как платком стёрла горькую влагу вместе с тушью, глубоко вздохнула и уже совсем спокойно поехала дальше. На памятном тротуаре, несмотря на такую же слякоть никого не было. Остановилась у того самого «лондонского шопа», купила две бутылки того самого «Муската» и коробку тех самых эклеров. Дома распечатала одну бутылку, открыла коробку, положила на противоположный край кухонного стола аметист и, усевшись на своё место, спиной к холодильнику, предложила:

- Ну что, отметим падение звезды?

Полстакана выпила по-русски, залпом, и не почувствовала никакого облегчающего эффекта. Пришлось повторить, и только тогда по сосудам и капиллярам заструилась горячая кровь, нагретая растворённой энергией южного солнца. Вяло зажевала одно пирожное, не чувствуя вкуса крема, и захлопнула коробку. Зашумело-таки в голове, отяжелив её так, что пришлось подпереть руками. Устремила плавающий взгляд на кристалл. «Вот так, мой дорогой маг, сверзилась курва! Что будем делать?» - и, поместив подбородок на сложенные одна на другую ладони рук, уложенных локтями на стол, уставилась на камень, пристально вглядываясь в него полуприкрытыми глазами. И вдруг, что это? Увидела лохмача! Он сидел там, где сидел раньше, и скалился в весёлой улыбке. «Чего лыбишься-то? – спросила, злясь, а он в ответ: - «Поедешь со мной». «Вот ещё!» - возмутилась она. – «Ни за что! Что я там буду делать?». А он, положив на стол руки, раскрыл громадные ладони, а в них – груда искромётных камней: красных, синих, зелёных, белых, фиолетовых, - и все, перекатываясь, испускают такой яркий свет, что глазам больно. «Будешь собирать такие», - сказал, - «красные дарят жизнерадостность и жизнестойкость, зелёные – верность и самоотверженность, синие – любвеобильность и преданность, фиолетовые – доброту и справедливость, белые – искренность и честность…» - «Дай!» - она протянула руки по столу, голова соскользнула с ладоней, стукнулась о столешницу, и она проснулась.

- Жмотина! – обругала лежащий перед ней талисман и ушла в морскую ванну. Нырнув по уши, подумала: «Сейчас, может, поехала бы, если бы сильно настоял. Олух царя сибирского! Подержаться бы за бороду, подёргать бы за усы!» - Она рассмеялась, представив себе изумлённую рожу лохмача. Вылезла на кафельный берег, тщательно обтёрлась, полюбовавшись изящным девичьим телом, отражённым в зеркале, быстро оделась и поехала на метро на давно забытый шопинг.

Прошвыривалась почти полдня, не пропустила по дороге ни одного бутика-люкса, а добыла всего-то ненужный набор макияжа да пару ажурных бюстгальтеров, которыми и пользовалась-то редко, поскольку груди и без подпорки стояли торчком. Вернувшись, усталая и тоскливая, довыцедила винцо, заедая эклерами и, скрючившись на диване, смотрела и слушала по «Культуре» Нетребку с европейскими знаменитостями, пока не начали слипаться глаза.

Проснувшись на следующее утро в привычное московское время, опять стала думать: хорошо или плохо, что наконец-то ушла из Аркашкиного гадюшника, и что делать дальше? Нет, её не вышибли, она ушла по собственному желанию, так записано в трудовой книжке, и это, конечно, формулировка Аркадия вопреки приказу, состряпанному явно Лизкой. С такой записью можно бесстрашно стучаться в другие театры, может, где и примут, учитывая её стаж, вне очереди молодых претендентов, расплодившихся в столице словно тараканы. Вопрос: куда стучаться? Обязательно нужны приличные рекомендации и блатные знакомства, которых у неё нет, о которых не побеспокоилась за десять лет. Всё думалось, что засветит по-честному и без них, и вот – крахнулась. Съездить, что ли, к родителям?

Но прежде пошла в ближайшую церковь. Крестясь, прошла в боковой предел к иконе святой Марии, у которой всегда выпрашивала благословения на новый спектакль, а сейчас оно нужно было по горло. Попросила и о здравии родных, не забыла поставить свечку и во здравие раба божьего Ивана. Сказано ведь: не держи зуб даже на врага своего. Раздав по монетке нищим на паперти, позвонила родителям, они оказались дома.

- Что это вы филоните? – поинтересовалась у матери озабоченно.

- Сегодня, дорогуша, суббота, - ответила та.

Оба родителя двигали науку Авиценны, и были очень недовольны, когда их единственное дитя свалило в лицедеи.

- Надо же, а я и не знала, что сегодня суббота, - радостно созналась дочь.

- Значит – счастливая, - выдала диагноз кардио-доктор и доктор меднаук одновременно. – Будешь ею вдвойне, если приедешь к обеду – будут твои любимые домашние пельмени с настоящей крестьянской сметаной.

- Лечу, - пообещала дочь, подумав, что, может быть, она и вправду счастливая от того, что избавилась, пусть и с кровью, от художественной опеки чуждого по духу режиссёра, от театра, который неумолимо шёл ко дну? Может, не хаять, а хвалить надо мерзавца за то, что спихнул с Титаника? Может быть, прав лохмач-бородач, что надо доверять судьбе и принимать её дары безропотно? Не быть чересчур упёртой и гордой и не киснуть? Может быть, следует по-христиански извиниться перед Аркашей? Не сейчас, потом, при случае?

Родители у неё были классные, класснее всех классных. Она никогда не видела и не слышала, чтобы они ссорились, всё всегда делали вместе: и в саду-огороде, и на кухне, и в дачном хозяйстве. Они и диссертации писали вместе, помогая друг другу, и защищались в один день, и уже долго-долго работали в одном институте, занимаясь и наукой, и практической хирургией, и не раз отказывались от баллотировки в Академию, поскольку тамошние учёные одуванчики негласно возражали против семейственности в своём замкнутом плесневеющем сообществе, и была вероятность того, что одного примут, а второму достанутся чёрные шары. Для Марии Сергеевны они были идеальной супружеской парой, идеалом семьи, вряд ли достижимым кем-либо ещё, а тем более ею, с её взбалмошным характером, унаследованным, как выяснили на семейном совете, от материной матери, слывшей особой экзальтированной и непредсказуемой, но отходчивой и доброй. Доктора и отдыхали, если удавалось, всегда вместе, посвящая один-два вечера в неделю значимым концертам классики или новым оперным постановкам, и были равнодушны к театральной жизни города, считая театр уделом людей с недоразвитым интеллектом, приспособленным для удовлетворения низменных вкусов публики, не желающей перенапрягаться и самостоятельно мыслить. Переубедить их было невозможно, потому они мало интересовались успехами и провалами отщепенки, смирившись со злокачественной интеллектуальной опухолью в их роду. И всё равно родители для Марии Сергеевны оставались эталоном, потому-то её насторожила и огорчила концепция существования порознь двух любящих сердец, предлагаемая таёжным охломоном. Она посчитала её хитрой уловкой нечестного завоевателя. Нет и нет, лохмуша, уж если да, то да и только вместе, без всяких виртуальных отношений. Зачем здоровый сильный мужик пошёл в обход, расставляя капканы, а не попёр в лоб, как ей хотелось, хватая ручищами и сминая бабскую волю? Даже в постель к ней не решился залезть, хотя она… ладно, замнём. Ничего у них не сложится, как пить дать, свободы она никому не отдаст и не полезет за ним на кедровые деревья за шишками. Не дождётся! Так что адью, мой лохматый мусью!

За обедом примерная дочь отчиталась за успешные гастроли, умолчав, чтобы не расстроить любимых родителей, о прорезавшемся певческом даре, поделилась сумбурными впечатлениями об ужасных красотах Севера, а на десерт сообщила, что ушла из театра. Приятная новость, однако, докторов не впечатлила, хотя они и ожидали этого скорого события все десять лет.

- Собираешься заняться чем-нибудь более практичным и полезным? – осторожно осведомилась мать, собирая грязную посуду в мойку, а профессор надел фартук, чтобы вымыть её.

Взбалмошное дитя улыбнулось.

- Попытаюсь проникнуть в какой-нибудь более респектабельный и классный театр.

- Значит, не дождёмся мы внука, - вздохнула потенциальная бабушка. – Сейчас, когда ты в перерыве, самое бы время. – Она снова подсела к столу для серьёзного разговора. – Неужели у тебя, в твои годы, с приятной внешностью, при твоём широком общении не нашлось ни одного достойного мужика?

Маша отвернулась к окну, вглядываясь поверх крыш вдаль, как будто хотела разглядеть там далёкое и достойное.

- Не беспокойся, есть двое, но оба нездешние: один – дальневосточник, другой – северянин, так уж получилось.

- И кто же из них больше по сердцу? – мать оперлась локтями о стол, положив подбородок на сложенные ладони и приготовилась внимательно слушать.

Не отводя глаз от окна, дочь ответила задумчиво:

- Пожалуй, дальневосточник.

- Так поезжай к нему, - в голосе родительницы послышалось нетерпение и даже приказ, - или вызови сюда. Долго будешь выбирать, одна останешься. В твои годы бабы легко поддаются на ошибки, которые потом трудно исправить, не прогадай, ожидая какого-то необыкновенного.

Упрямая дочь засмеялась и повернулась лицом к матери.

- Я хочу такого, как отец.

Удачливая супруга отклонилась назад, оставив скрещенные ладони на столе.

- Такого теперь и днём с огнём не сыщешь, - и сразу же, не давая дочери передохнуть: - Вызовешь?

Маша захохотала, радуясь настойчивости любимой и любящей матери.

- Вызову, - пообещала и опять захохотала, - обоих, - задыхаясь от нервного смеха, - для страховки, - и обе засмеялись, хотя доверительный разговор снова кончился ничем.

Вошёл профессор и предложил покопаться в саду, чем и занимались в прямом смысле слова часа два, а потом пили чай с травами и собственным клубничным вареньем, и женщины интриговали почти академика внезапными и необъяснимыми пересмешками.

Не успели отдышаться, как отца вызвали в институт, мать, естественно, поехала с ним, а дочь решила вдруг с бухты-барахты завернуть к Верке-злючке. Та открыла дверь с постной мордой, никак не ожидав ненужного визита не подруги, а так, более-менее терпимого человека в их театральном гадюшнике.

- Привет, - Мария Сергеевна улыбалась, показывая улыбкой, что припёрлась без дела.

- Привет, - ответила замороженная хозяйка. – Влазь, - и пропустила нежданную гостью вперёд. – Они с матерью занимали двухкомнатную квартиру, заставленную мебелью и заваленную всякими безделушками сверх современной меры. Уединились, конечно, по-русски – на кухне.- Пойла нет, чай будешь?

- Давай, - согласилась Мария Сергеевна, - для смазки. Тебя тоже вышибли?

- Ага, - Верка никак не выразила сожаления. – Лизавета узнала от кого-то, что я залетела, и постаралась. – К чаю она выдала дешёвенькие сиротские конфеты и печенье.

- Чем собираешься заняться… пока? – начала примерку на себя Мария Сергеевна.

Модель поставила на стол забурливший чайник.

- Найду времянку на полгода, а потом… сама наливай, какой хочешь, - предложила, не церемонясь с непрошеной гостьей, - …потом сяду матери на шею.

- Она у тебя кто? – Заварка была жиденькой, чай невкусным, без запаха, а конфеты противны даже на вид.

- Главбух.

- О-о! Можно садиться. – Мария Сергеевна чуть отхлебнула и отставила чашку. – А потом?

- А потом – суп с котом, - Верка начала злиться, поскольку и сама не знала, что будет в далёком «потом». – Рожу, помурыжусь годика два-три, найду в пару трудягу-работягу, чтобы зарабатывал, а не крал, носил в дом и не возникал понапрасну.

- И нарвёшься на пьянчугу, - капнула ложку дёгтя не подруга.

Верка фыркнула.

- А кто нынче не пьёт? Где ты такого сыщешь? – и разрешила будущему своему: - Пусть пьёт, только чтобы не терял голову, деньгу и нас. Сама буду вкалывать.

- В театр, значит, не вернёшься? – Мария Сергеевна уже жалела, что, поддавшись минутному чувству, завалилась сюда. Ей часто казалось, что поскольку у неё хорошее настроение, то и у всех знакомых должно быть такое.

- На хрена мне твой театр? – вспылила бывшая актриса второго плана. – Аркашка – слава тебе, господи! – выбил последние девчачьи грёзы. Всё, завязано! На фабрику подамся, на большой завод, к станку, человеком стану.

Но Мария Сергеевна не отставала с минусами, прицеливаясь на себя, и задала самый главный вопрос:

- А если твой пролетарий поволокёт тебя куда-нибудь в провинцию за длинным рублём? Тогда как?

- А так: надо будет – поедем, - не очень уверенно произнесла пролетарка.

- Из Москвы?

- А что Москва? – снова начала заводиться москвичка. – Что? Сплошняком девки из ТНТ и худосочные полумужики-полудевки из интернет-знакомств и фанатских банд, падающие насмерть от одного удара. Часовые давки в метро, автобусах и троллейбусах. Тебе нравится? Живём в спальниках как в тюремных камерах, отгородившись друг от друга, не зная соседей. Жрём всякую гадость, сдобренную всякими вкусовыми добавками. Знаешь Малышеву, что треплется про медицину по радио и телеку? Не слышала? Она, умница-разумница, придумала новый способ охмурения доходяг. Продаёт по всей России наборы продуктов для похудения, для поддержания веса и для набора веса, и заметь: московских продуктов в наборах нет! А мы жрём! А ты говоришь: Москва! На каждом шагу азиатские рожи. В Лондоне, вон, приезжие уже перевалили за половину, и у нас скоро то же будет. Москва становится не нашей столицей, а столицей кавказско-азиатской мафии. Олигархи и полуолигархи здесь не живут. Ребёнка из-за страха и расстояний намаешься возить в садик и школу. Неврастеника вырастишь.

- А театры, музеи, концерты, развлечения? – успела вставить Мария в страстный противомонолог. – Будешь там плясать под гармошку да завывать в тоске на завалинке с самогонным допингом.

Несговорчивая Верка, злобствуя на весь мир, снова фыркнула.

- Как же! Ты как будто здесь, в Москве, пропадаешь в музеях и театрах. Вспомни-ка, когда в последний раз была в Большом, уж не говоря о Третьяковке? Или паришься в консерватории? Да ни черта подобного! Торчишь, как и большинство москвичей, у телевизора, и вся твоя культура оттуда, из ящика.

Гостья выпростала ноги из-под стола, намереваясь встать.

- В тебе столько зла, что никакого мужика не удержишь.

Злюка так и взвилась.

- А ты! От тебя уже драпанул аж до Дальнего Востока!

Мария Сергеевна встала.

- Пойду я, пожалуй.

- Не держу.

На том и расстались.

Хотела сразу же рвануть в Третьяковку, но, разворачиваясь, раздумала, вспомнив о километровых пробках в центре. «Схожу позже», - решила, - «обязательно схожу, только в другой раз. Доеду на метро и завалюсь на целый день». Поставив «Опель» в гараж, зашла в ближайший супермаркет, набрала всяких вредных полуфабрикатов и довольная потащилась домой. А дома – опять тоска. Пришлось заняться генеральной приборкой и убить тоскливое время. Зато потом – что за счастье! – полежала в горячей ванне – там-то такой явно нет, там-то всё бани по-чёрному. Бр-р! Вылезла обновлённая и свежая. «Слава богу, меня звать некому, а если и позовёт, то, пожалуй, и… поеду, но только после того, как сыграю во всех пьесах Чехова. Весело рассмеялась, довольная мудрым решением, взяла томик любимого драматурга, уселась в уголке дивана в любимой позе йогов. Так, что мы имеем? Ну, конечно, «Вишнёвый сад». Варя – слабая роль, Аню – уже поздно, хорошо бы – Любовь Андреевну. Потяну? Почему бы и нет. «О мой любимый, мой нежный, мой прекрасный сад! Моя жизнь, моя молодость, счастье моё, прощай! Прощай!» - у Марии Сергеевны на глаза навернулись слёзы жалости к неудачливой героине. Утерев слёзы по-детски ладонью, она перешла к следующей роли – любимой Сони в «Дяде Ване». «Что ж делать? Надо жить! Мы, дядя Ваня, будем жить и проживём длинный ряд дней и долгих вечеров. Будем терпеливо сносить испытания, какие пошлёт судьба. Я верую, верую горячо, страстно…» - Мария Сергеевна глубоко вздохнула, представив себе, как бы она растрогала публику этим заключительным монологом. «Чайку» она почему-то не очень любила. Её роль в ней, конечно, Заречная. «Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить! Я так утомилась! Отдохнуть бы, отдохнуть. Я – чайка. Нет. Я – актриса. Я теперь понимаю, что в нашем деле главное не слава, не блеск, не то, о чём я мечтала, а умение терпеть, умение нести свой крест и верить». Как хорошо сказано и всё про неё, про Марию Сергеевну. И напоследок, конечно, «Три сестры», где надо бы сыграть всех трёх. Особенно же Ирину. «Придёт время, и все узнают, зачем всё это, для чего страдания. Никаких не будет тайн, а пока надо жить, надо работать, только работать. Я верю – время придёт, придёт…» Раздался оглушительный звонок в дверь. «Пришёл! Накаркала! Кого черти принесли в неурочный час?» Она вышла в коридор, заглянула в глазок – там искажённая линзой морда Валерки. Открыла дверь.

- Не дам!

- И не надо. Я завязал. Дело есть, разговор о твоей будущей работе.

Мария Сергеевна посторонилась.

- Входи. – «Можно будет узнать, как там у них устраивается по-новому в старом театре с обомшелыми молодыми актёрами». – Лезь в кухню.

Нежданный штатный любовник бочком протиснулся мимо хозяйки, мягко ступая, почти крадучись и озираясь, вошёл в кухню, увидел на столе «Мускат» и, не спрашивая разрешения, торопясь, ловким привычным хлопком ладони по донышку выбил пробку, налил полную хозяйскую чашку, спросил вежливо:

- Будешь?

Та отрицательно помотала головой.

- Ты же завязал!

- Вот за это и дерябнем, - схватил чашку тонкими бело-синими пальцами, рывком поднёс ко рту и, не отрываясь, влил содержимое в тонкогубый рот, а она безучастно наблюдала, как в такт глоткам дёргается кадык на тощей шее. Глаза алкаша повеселели, движения стали плавными и уверенными, он плотно вдвинулся к стене около холодильника, давая понять, что устроился надолго. – Пош-ло-о…

Марии Сергеевне ничего не оставалось, как сесть на гостевое место, не предложив нахалюге никакой закуски, которая ему вовсе и не требовалась.

- Чай будешь?

- Бр-р! – Валера поморщился, передёрнувшись всем телом от отвращения. – Правда не хочешь? – взялся опять за бутылку.

- Дожирай и колись, зачем притопал, - милостиво разрешила хозяйка.

Сивушника дважды просить не пришлось.

- Алёнка, сучка, стакнулась с Владом, и оба накапали на тебя. Он, гадёныш, хочет на моё место. – Разоблачитель потряс бутылку над чашкой и если можно было бы, то выжал бы её, с сожалением посмотрел на выскользнувшие несколько капель и осторожно отставил опустошённый сосуд.

- Я знаю, - Марии Сергеевне тоже захотелось выпить, и она пожалела, что неразумно отказалась. – Что ещё?

Вестник посмотрел на неё тоскливым просящим взглядом.

- Водки нет?

- Нет.

Валерик тяжко вздохнул.

- И не надо, - отставил и чашку с недопитыми каплями. – Слушай, на Мосфильме в 21-й студии два хороших парня собираются снимать сериал, продюсером – мой однокурсник по «Щуке», я ему сказал о тебе, пойдёшь? Они приличную деньгу дают, подзаработаешь, перекантуешься, пока не найдёшь места в бедном театре. Советую.

- Ты что? – удивилась вредному предложению врождённая театральная актриса. – Я же никогда в кино не снималась. И мысли такой не было.

- Ну и что! – Валерка на всякий случай заглянул в холодильник, увидел оставшийся эклер, вытащил без спроса, надкусил. – Осилишь и кино, уверен. Подзаработаешь… да и интересно новенькое-то.

- А сам? – слабо сопротивлялась слабая женщина, мысленно уже взвешивая все «за» и отметая «против». Сняться в кино и показаться крупным планом, насолить Аркашке и Верке, и лохматому за то, что не позвал, ублажить родителей, кому не хочется?

- Сам без усам, - соблазнитель поёрзал тощим задом. – Там надо вкалывать от зари до зари каждый день, много импровизировать – без трезвой головы не сыграешь, да и вообще, - он гадко подмигнул, - Елизавета не отпустит.

Мария Сергеевна, однако, не приняла намёка всерьёз и встала.

- Я подумаю.

- Гонишь? – однако тоже встал.

- Минут через десять придёт… мой… - напугала благодетеля.

- Да я его… - расхрабрился хиляк, - …одной левой… - Не слушая, Мария Сергеевна пошла к выходу. – Тогда мне не хотелось много шума поднимать. – «Однако, шума было много», - вспомнила хозяйка. – Не хотел тебя тревожить. Точно придёт? – храбрец плёлся следом. – Ладно, и сейчас сдержусь. Маша?

Она повернулась к нему.

- Сколько?

- Красненькую… лучше две. Ты не боись, я всё отдам. Вот получу государственную и отдам.

Мария Сергеевна сходила на кухню и принесла деньги.

- Ты же завязал!

- Всё! – Валерка сделал страшно серьёзное лицо. – С завтрашнего дня. Бывай! – и заторопился вниз по лестнице, не ожидая лифта.

«Чёрт!» - мысленно выругалась киноактриса. – «Развесила уши и совсем запамятовала спросить, как они там голосят без меня». Весь оставшийся вечер просидела у телевизора, поймав какой-то житейский сериал и стараясь понять смысл сюжета, растерзанного на отдельные, плохо связанные между собой белыми нитками, бытовые эпизоды, и всё взвешивала все «за» и «против». В конце концов, решила: «Собственно, что я теряю? Ещё неизвестно, возьмут ли меня. Примут – попробую, откажут – и того лучше. Попытка – не пытка. Время у меня есть, навалом пустого времени, не жалко». Может и прав Валерка: стоит отвлечься от театра, окунуться в народное искусство. Не насовсем, конечно, тонуть в нём она не собирается, нырнуть разок, а там – снова в театр. Подберёт, не торопясь, что-нибудь стоящее, с приличным режиссёром, пусть возьмут хотя бы во второй состав, она вырвется в примы, какие наши годы! Мария Сергеевна удовлетворённо рассмеялась и снова взялась за Чехова, но глаза уже слипались.

Вахтёрша более, чем нужно, разглядывала поверх спущенных на кончик носа очков пробную девицу, припёршуюся на смотрины в джинсовом костюме и без причёски и макияжа. Рассмотрев, куда-то позвонила, не спуская критического взгляда с кандидатки, получила «добро» и пропустила Марию Сергеевну в святилище кинодеятелей. Проплутав изрядное время между разношёрстными постройками, пристройками и надстройками, разукрашенными и разваливающимися, она с помощью подсказок спешащих куда-то личностей, в которых пыталась узнать кинознаменитостей, попала, наконец, в очковый павильон. В большой комнате, заставленной по стенам какими-то ящиками, декорациями, металлическими конструкциями и неведомыми приборами, за широким столом сидел один, а двое вольготно расположились в помятых кожаных дореволюционных креслах поодаль. Инквизиторская троица с любопытством уставилась на жертву, застывшую у дверей. Брюнетистые, что развалились в креслах, одинаково раскидав руки на мягких подлокотниках, были потощее жгуче-рыжего, что за столом.

- Здравствуйте, - скромно поздоровалась кандидатка, - я пришла…

- Да… - прервал её рыжий, - вас рекомендовал Валериан? – У него была короткая стрижка, торчком на сантиметр, и яркие веснушки под глазами и вокруг носа, а физиономия круглая и с оттопыренными ушами. «Точь-в-точь пацан из «Ералаша», что бабушку не бил, а он бабушку любил», - подумала Мария Сергеевна. – «Ну и быстро же растут дети». - Гончарова?

- Она самая, - бодро призналась она.

- Вы в таком виде, - встрял в расспросы тёмный постарше, - словно пришли не на смотрины, а на деловую встречу, - критически и открыто оглядел её с ног до головы.

- Надеюсь, так и будет, - дерзнула она, не терпя замечаний о своей внешности.

- Аркадий Михайлович предупреждал нас… - «О-о, уже успели проконсультироваться» - мелькнуло в её голове, - …что у вас… - он запнулся на определении, - …нелёгкий характер.

- Да, - охотно подтвердила Мария Сергеевна, - с вашим консультантом мы были… - и она намеренно запнулась на определении, - …в собачье-кошачьих взаимоотношениях. Не лучше ли перейти прямо к делу. – Она решительно прошла к столу и села на стул напротив рыжего. – С вашего позволения я присяду.

Подсел к столу и старший брюнет.

- Мы приступаем к съёмкам многосерийного фильма… - начал он почти торжественно, но она, оборзев, не дала договорить.

- …и вам нужна многоопытная актриса на роль героини, не так ли?

- Причём со сложным многогранным характером.

- Это я вам обещаю.

За столом воцарилась тишина, только рыжий, наиболее легко разогреваемый, нервно постукивал по столешнице костяшками пальцев.

- Вам когда-нибудь приходилось попадать в камеру? – спросил сердито, чуть розовея лопухами ушей.

- Что вы! – возмутилась она. – Я законопослушная гражданка. – Все трое захмыкали, удовлетворённые ироничным ответом, а она всё же добавила: - Не приходилось.

Поднялся с кресла третий, самый молодой.

- Встаньте здесь, - осветил мощными юпитерами невысокий пьедестал в углу комнаты, огороженный с трёх сторон белыми простынями. Мария Сергеевна послушно прошла туда, сообразив, что начинаются так называемые пробы. – Снимите курточку. – Она и это сделала, оставшись в лёгкой цветастой блузке, и сразу стали видны отчётливо выпяченные груди.

- Штаны не надо? – сама того не желая, она нарывалась, чуть стыдясь, на скандальчик.

- На ваше усмотрение, - миролюбиво разрешил молодой, подойдя поближе с большой фотокамерой.

- Воздержусь, - сдала она назад, - чтобы не шокировать вас.

- Вряд ли это возможно.

Оператор сделал с десяток снимков, командуя ей принимать идиотские позы, а двое бесстыдно наблюдали, вероятно, оценивая достоинства внешности на глаз. Когда закончили и она вернулась к столу, старший чернявый спросил:

- Конечно, вам с вашим богатым опытом не раз приходилось играть Чехова? – Мария Сергеевна промолчала, разрешив принять молчание за утверждение. – Наш сериал построен на жизни актрисы и пьесах Чехова. Можете ли вы прочесть что-либо на память для пробы?

- Пожа-а-луй, - «Счас я их потрясу!» - решила выдать свой коронный монолог Сони. – Только мне для подыгрыша нужен дядя Ваня.

Старший чему-то засмеялся.

- Вот, - повернулся к рыжему, - наш дядя Ваня – Иван Васильевич, наш продюсер. – Мария Сергеевна скептически оглядела не сценического дядю её лет. – Что, не подходит, потому что рыжий? – заметил её скепсис чёрный.

Она, поморщившись, объяснила:

- Да не потому, что рыжий, а потому, что ражий. Да ладно, на безрыбье и рыжий – рыба. Поставьте кресло туда, - указала на пробное место, - пусть садится.

Когда дядя Рыжий осторожно умостился, словно сел на электрический стул, зашла ему за спину и начала:

- «Что же делать, надо жить…» - и сразу же погрузилась в роль, и даже положила голову на колени рыжему истукану, но не стала вытирать у него отсутствующие слёзы и обнимать. – «Мы отдохнём… Мы отдохнём!» - и подняла голову только тогда, когда раздались оглушительные аплодисменты старшего чёрного. Тогда встала, раскланялась перед ним, взяла за руку рыжего, заставив подняться с кресла и тоже раскланяться.

- А у вас непревзойдённый талант изображать статуи, - похвалила, повернувшись к напарнику зарозовевшим от внутреннего волнения лицом. Он отнял свою руку.

- У меня талант зарабатывать деньги, - ответил резко.

- А у меня – их тратить, - не растерялась партнёрша. – Мы могли бы составить идеальную пару, как вы считаете? – и пока он собирался с достойным ответом на лестное предложение, продолжила: - Поверьте моему опыту: тратить нужен не меньший талант, чем зарабатывать. Я могла бы доказать вам это, скажем, за год. Хотите попробовать? – Он опять не успел с быстрым ответом. – Не хотите? А зря! Посмотрите получше на меня: разве я не редкое сокровище, разве не стою ваших денег? Махнёмся? Вы мне – бабки, я вам – себя, и тогда не придётся ломать голову, на что их потратить, вкладывая в сомнительные сериалы.

Мария Сергеевна громко расхохоталась, давая понять, что это был экспромт-розыгрыш, а старший чернявый заорал на младшего:

- Снял?

- Нет, заслушался.

- Зря, - попенял старший, - готовая сцена для сериала. – Мужики, успокоившись, разместились вокруг стола и даме поставили рядом кресло. – А как у вас с вокалом? – Знакомство с талантами претендентки на главную роль продолжалось.

- Голошу, - Мария Сергеевна неопределённо пожала плечами, всё ещё сомневаясь в этом таланте, - по мере надобности… и от тоски, на луну.

- Попробуйте, - попросил старший, вероятно, худрук, - в сериале, поскольку обыгрывается Чехов, предполагается несколько сцен с романсами.

Она поднялась и встала, опершись руками на спинку кресла.

- Кто-нибудь сможет подбренчать на гитаре?

- Иван Васильевич?

Рыжий послушно принёс откуда-то из тёмного угла с ящиками гитару. Не ожидая, когда он устроится и настроится, она затянула простенький романс, не форсируя неподготовленный голос:

- Снился мне сад в подвенечном уборе,

В этом саду мы с тобою вдвоём…

Аккомпаниатор оказался далеко не Стасом, и певица вела мелодию, почти не обращая на него внимания. После двух куплетов он вообще дёрнул все струны, бросил гитару на стол, вскрикнул хрипло:

- Хватит! – и ушёл из комнаты совсем.

Ничего не поняв, Мария Сергеевна передёрнула плечами и уселась в кресло.

- Извините его, - нахмурился старший чёрный, - он недавно потерял жену в автокатастрофе, она очень любила этот романс.

- Откуда же мне было знать? – недовольно произнесла незадачливая романсистка.

- Вас никто и не винит, - успокоил старший. – Вот что, как вас… - он посмотрел на неё выжидательно.

- Мария Сергеевна, - подсказала она.

- Ну, а меня – Георгием Георгиевичем. Я – главный режиссёр сериала, а это, - он повернулся в сторону младшего чёрного, - Роман – мой оператор. Так вот, Мария Сергеевна, дайте-ка мне ваши позывные. - Она продиктовала номер телефона, а он внёс его в свой мобильник. – Мы посоветуемся и сообщим вам своё решение, - и встал, давая понять, что проба закончена.

Выбравшись наружу и с трудом отыскав «Опель» среди стада внушительных дорогих иномарок, она забралась внутрь, подумав, что провалилась, и вздохнула с облегчением. «Да и хрен с ним!» - решила разумно. – «Не больно-то и надо! И чего дура полезла?» - кляла себя как обычно задним числом. – «Ведь говорил лохматый: не лезь не в своё дело, терпи и делай помаленьку своё, пока фортуна не повернётся лицом». В том-то и дело, что терпеть она не умеет. Вырулив, поехала туда, куда намечала ещё с утра – в Третьяковку.

Приехала и застряла надолго, равнодушно проходя мимо натюрмортов и пейзажей, - «нет, дорогой лохматуша, не потрясти меня твоей таёжной экзотикой», - с содроганием сердца обошла калейдоскоп мрачных красок врубелевских демона и царевны, ненадолго умилилась грустными бытовыми зарисовками Федотова, Саврасова и других исконно русских художников, с отвращением пробежала глазами по советской живописи, лишь улыбнувшись на необычно красные картины Петрова-Водкина, не поразилась громадиной «Явления…» Иванова и застряла около репинского Грозного с сыном. Поразило лицо отца: сколько отчаяния, боли, но и гнева и силы, сколько экспрессии! Вся жизнь его была жестокость и раскаяние. Глядя на такого убийцу сына, невольно чувствуешь не то, чтобы симпатию, но и не отвращение и страх, а некоторое уважение к мощи неукротимого духа, не убоявшегося преград даже в виде жизни сына. Такого ничем не остановишь, не собьёшь с избранного пути. Историки смакуют, что он безжалостно рубил головы врагов власти направо и налево. Может быть и прав был – такими были враги. Вон что творится сейчас, через 500 лет: сколько ни снимает Путин губернаторов и иже с ними, не перемещает с кормушки на кормушку, не увещевает слёзно: «Ребята, давайте жить дружно!», а всё равно воруют и воруют, причём открыто и нагло. И нет этому беззаконию конца! Вряд ли и срубленные головы помогут. Пётр Первый убил больше Грозного. И Екатерина Вторая – вспомнить хотя бы пугачёвцев-юлаевцев. Не говоря уж о Николаях. А к сыну Ивана у Марии Сергеевны почему-то жалости нет: слаб человечишка, такому не надо было переть против сильной воли. На что нацелился на то и напоролся! Силён был царь Грозный, силён! Надёжен! Власть, однако, не должна быть слабой, если не хочет бардака, она должна быть предельно жестокой. А вот суриковская Морозова не вызвала ничего, кроме антипатии. Измождённое злое лицо молодой старухи-кликуши было одинаково враждебным и для чужих никонианцев, и для своих аввакумовцев. Марии Сергеевны не было около саней ни среди первых, ни среди вторых, она вообще не переносила женщин-страдалиц, упивающихся своими страданиями, которые не променяли бы ни на какие радости. Такие любят только себя в страданиях, и нет им дела до других. Больше всего редкую экскурсантку привлекали портреты, особенно мужские и сверхособенно - автопортреты художников. С ними можно было разговаривать. О чём? Да обо всём, не лукавя. И они отвечали тем же. С благородным Федотовым они поговорили об убогости жизненных страстей, о гениальности, которая помимо разума стекает с кончика кисти художника, с пальцев музыканта и с языка поэта, о реализме, как основе любого русского искусства; с Кустодиевым – о нравственности в их ремесле, о служении правде, а не кошельку, о таланте, всунутом природой в кого попало и нередко в человека, слепленного из залежалой глины с гнильцой; с Кипренским – о радостях жизни и любви как о лёгком наркотическом заболевании, и только с Кончаловским разговора не получилось: злое мятое лицо с большими чёрными очками и широкой шляпой с мятой тульей под провинциального интеллигента-помещика не откликнулось, запахнувшись в собственном дутом величии. Поговорила ещё немного с дедушкой Грабарём в богатой шубе о тщете любой славы и умиротворении души, особенно в искусстве, где каждый старается измазать конкурента чёрной гуашью, а у нарисованных актёров всё спрашивала, как они дожили до жизни такой, что их рисуют и славят, но они только загадочно улыбались, помалкивая. С женскими портретами ей вообще разговаривать было не о чем: умного своего ничего не скажут, душу не откроют, только и знают, что бахвалиться внешними прелестями, тщательно пряча худое нутро – сплошь хитропопые притворы, возникшие за счёт состоятельных мужей, а артистки – за счёт мужей-режиссёров и –продюсеров. Женщин Мария Сергеевна недолюбливала в любом обличьи, правды в них не было, как не было и истинного душевного благородства. Портреты вовсе не отражали натуру.

Побродив ещё малость и поняв, что за раз всего не только не осознаешь, но и не разглядишь толком, собралась уже уходить, как вдруг что-то толкнуло под сердце словно током. Она остановилась, огляделась, увидела на дальней стене какое-то манящее белое пятно и, притянутая им, медленно подошла, вглядываясь. «Мика Морозов. В.Серов». На небольшой картине был изображён мальчик в ангельско-белой ночной рубашке, очевидно, только что со сна, в напряжённо-наблюдательной позе, устремлённой вправо от зрителя, туда, где, наверное, видит мать, собирающуюся уехать то ли с ненужным дамским визитом, то ли, скорее всего, на утреннюю репетицию в театр, и оставляющую его одного на целый долгий день. Во всём его облике было столько беззащитности и горя: и в белой рубашонке, контрастирующей с тёмным фоном, и в тёмных кудряшках, ровных девичьих бровях и приоткрытом нежном рте, что у Марии Сергеевны сердце защемило от жалости. А глаза – не детские, разумно вглядывающиеся, впитывающие происходящее, тоскливо-серьёзные, тёмно-синие, как у неё – да-да, и пусть кто-нибудь возникнет против, враз заработает в челюсть! – её глаза, просто Серов затемнил синеву. По первому зову, по неясному намёку малыш готов был соскочить со стула и устремиться к покидающей матери. Как ему тяжело было оставаться снова одному, и как Марии Сергеевне хотелось, чтобы он повернул голову, увидел, что она здесь, перед ним, обрадовался бы, и они, обнявшись, замерли бы в одном целом, ощущая общее биение любящих сердец и тепло соединившихся душ. Она то отходила от сына, то подходила, прислонясь к стене вправо, чтобы ему удобнее было её видеть, то опять уходила, опустив голову, и снова возвращалась. Здорово было бы спереть портрет, чтобы навсегда поселить над диваном, но как? Одной не под силу, был бы лохмач рядом, он бы уж точно что-нибудь спетрил, но его как всегда нет, когда нужно.

В «Опеле» ухватила баранку обеими руками, уложила на них разгорячённый лоб и, застонав, помотала головой из стороны в сторону. «Э-э, баба, видно настал твой срок, пора искать кобеля. Надо было ехать с Иваном, вернулась бы с сыном, и был бы он таким же, как у Серова, в кудряшках, только более светлым и с ясными весёлыми голубыми глазами. Иванович… а назвала бы в честь деда Сергеем – Сергей Иванович – звучит просто, по-русски: Сергей Иванович Гончаров, да, да, фамилия была бы её, старинная, дворянская. «Вот была бы радость родителям… и ей. Была бы? А театр? А весь Чехов?» Она подняла голову, утёрла по обыкновению слёзы тыльной стороной указательного пальца правой руки. «Размокла, дура слюнявая! Расхлябалась! Сына ей, видите ли, захотелось! Театр для тебя и сын, и муж, и заткнись!»

Заткнувшись, с пустой башкой, опустошённой душой и захолодевшим сердцем поехала куда глаза глядят, увидела неоновую вывеску СТО и свернула к ней, отдав «Опелёк» для давно намеченного профилактического осмотра, для которого всё не находилось времени. Когда же подкованный, подкрученный и подверченный, вычищенный и умытый друг выкатился из ангара и остановился, сияя под уходящим солнцем довольной улыбкой, то и она невольно улыбнулась ему.

- Что, брат, ещё поездим? – спросила вслух, пожалев, что нет СТО для людей.

- Поездишь, - пообещал ремонтник, вылезая из-за руля. – Нормальная машинка.

Поездив, бездумно повинуясь светофорам и автопотоку, и вернув душевное равновесие, завернула домой, тем более что начало темнеть.

Больше она ни в какие Третьяковки ни одной ногой, пусть там ошивается Верка. Говорят, чадо в утробе впитывает всё, что видит и слышит будущая мать. Если долго и часто стоять перед живописью, то родится художник, если слушать и слушать музыку – музыкант, если читать и читать, лучше вслух, поэзию, то – борзописец. Вот и получаются неведомо отчего детишки, не похожие на родителей. Кстати, мать как-то в их затяжных спорах обмолвилась, что, будучи в декрете, много смотрела по телеку спектаклей и кин. А ещё спрашивает, откуда у них дочь-актриса! Всё оттуда же, мамочка! Испортила судьбу дочери, а удивляется. Никаких Третьяковок! Пусть Верка вправляет мозги своему уродцу. И – баста!

Подмяв под спину пару подушек, укрыв ноги пледом и прихватив для вдохновения приличный кусман вредной колбасы с батоном, уселась на диване, решив вплотную заняться самообразованием, просмотрев несколько рейтинговых бытовых сериалов. Как раз показывали, как одна нераженькая серая кошечка лишилась мужа и, страдая, мыкаясь из угла в угол, уговаривала дочь, что папка хороший, что он их пожалеет и вернётся. Чёрта с два котяра вернётся! Он, небось, уже по горло нахлебался жалости, захотелось чего-нибудь поострее. Интересно, что дальше напридумывал сценарист?

Но этого узнать не удалось. Раздался длинный требовательный звонок, потом второй, словно объявляя тревогу. В раздражении она отбросила плед, встала, сунула ноги в шлёпанцы. «Ну, гад, опять припёрся! Понравилось алкашу! Сейчас я ему задам!» В ярости отперла и открыла дверь.

- Какого чёрта… - и осеклась: на пороге стоял, улыбаясь, Григорий Павлович, почти забытый катреранг. – Ты-ы… - удивилась Мария Сергеевна.

- Честь имею! – лихо отрапортовал нежданный гость, красиво приложив ладонь к фуражке и внимательно вглядываясь в лицо хозяйки, стараясь угадать эффект своего неожиданного появления. – Разговаривать через порог – значит, поссориться, - напомнил известную примету с намёком на то, что не худо бы ему и войти в квартиру.

- Входи, - разрешила Мария Сергеевна, не зная, как отнестись к незваному гостю. Лицо её было напряжено, левой рукой она, защищаясь, сжимала ворот халата, а правой старательно запахивала полы. «Лучше бы пришёл Валерка», - подумала, проходя в гостевую кухню. Григорий сам разделся в прихожке, а когда появился в кухне, сухо оповестила: - Могу напоить чаем и накормить колбасой с хлебом – больше ничего нет. – Она явно показывала, что не рада гостю, и он это понял.

- Не надо чая, у меня вот что есть, - поставил на стол бутылку «Муската».

- Исключено, - она поспешила занять своё защищённое со всех сторон место, - горло болит, - наврала, дотрагиваясь для убедительности до шеи, - надо беречься. – Они с минуту посидели молча.

- Ты ушла из театра? – спросил, пытаясь разговориться.

- А ты был там? – спросила, не поднимая на него глаз.

- Адрес узнавал.

- Понятно, - она сузила глаза и посмотрела прямо в его виноватые. – Вот что, давай сразу определим диспозицию, как говорят у вас. Того, что было, твёрдо обещаю, не будет, не надейся. – Григорий тоже присел с приклеенной к сухим губам улыбкой. – Не будем рассусоливать: зачем появился-нарисовался? Только не гони туфту, давай по-военному.

Он убрал улыбку.

- Слушаюсь, мой адмирал, - попытался ещё раз шуткой смягчить её негативное настроение. И сразу оглушительно: - Выходи за меня замуж.

Она и не врубилась сразу, о чём он, а когда сообразила, то:

- Ты что, спятил? Ты же женат!

- Разведусь.

Они опять с долгую минуту смотрели в глаза друг другу, сталкиваясь и отталкиваясь взглядами, не проникающими в души. Обоим было понятно, что предложение впустую. Потом она встала, осторожно обошла его выставленные колени, вышла в коридор, распахнула входную дверь и вышла на лестничную площадку.

- Григорий! – закричала призывно.

Он выскочил в коридор, недоумённо глядя на неё. – Одевайся и сматывайся пошустрей! – приказала громко.

- Не дури! – попытался он урезонить скандалистку.

- Не тяни резину! – рявкнула она. Лицо её было злым и некрасивым, распущенные волосы закрыли один глаз и щёку, она нервно отдула их. – Давай, давай, а то так заору, что переполошу весь подъезд, соседи сбегутся и застукают тебя как насильника. Тогда разведёшься не только с семьёй, но и с флотом, загремишь прямиком на галеры! Чешись, кому я сказала! – заорала в полный голос здоровым горлом.

У любопытных соседей начали приоткрываться двери. Григорий, поняв, что она не шутит, что её не унять и ему ничего не светит, кроме решётчатого окошка, торопливо нахлобучил фуражку на разлохмаченные кудри, накинул шинель, сунул руки в рукава и, застёгиваясь на ходу, выскочил на площадку. Она отодвинулась, давая ему дорогу на лестницу.

- Ну и стерва же ты! – прошипел, проходя мимо, и наверное ударил бы, если бы не подглядывающие соседи.

- Радуйся, что не досталась, - обрадовала она друга напоследок. – Счастливого плаванья, мой капитан! Пять футов тебе под килём! – и быстро ушла в квартиру, захлопнула дверь, заперлась на замок, задвижку и цепочку, прислонилась спиной к прохладной двери. «Не надо нам ваших чёрненьких Григорьевичей с тёмными ночными глазами, обойдёмся!» Постояла, приходя в равновесие, потом прошла на кухню, увидела оставленный моряком якорь, поискала штопор, не нашла и распечатала бутылку давно освоенным методом продавливания пробки внутрь с помощью толстой ручки вилки. Можно, конечно, и пальцем, но не исключено, что он может застрять и тогда не нальёшь ни капли и ходить неудобно. Набулькала полную кружку и, не отрываясь, выпила. Утёрлась по пьяни тыльной стороной ладони и окончательно успокоенная, чуть пошатываясь от мгновенного винного удара по мозгам, ушла в устроенное мягкое и тёплое гнёздышко на диване.

Самообразовываться больше не хотелось. Взяла лежащий на спинке мобильник, нашла в телефонных адресах Григория Павловича и стёрла из памяти, надеясь, что из собственной тоже. Перелистывая, наткнулась на Анну – и её долой. А заодно и Верку. И остановилась на Иване Всеволодовиче. Вспоминая забывающийся облик волшебника и перебирая в забытьи пальцами по мобильнику, она вдруг услышала искажённый электроникой, но такой знакомый басок:

- Слушаю, - и замерла, не понимая, что случилось и как нажала на вызов. А оттуда, из далёкого далека уже донеслось как выдох, вмиг пролетевший почти десять тысяч километров: - Вы? – он маг, он её сразу вычислил, и молчать больше нельзя.

- Я, - ответила задрожавшим от волнения голосом. – Здравствуйте, Иван сын Всеволодов.

- Здравствуйте, дорогая Мария Сергеевна. Как хорошо, что вы позвонили, как я рад, - он и вправду был рад, что угадывалось по взволнованной интонации любимого ею баска. – Я, признаться, нечаянно стёр ваш номер, а через час улетаю на север, в тайгу, на всю зиму, а оттуда не позвонишь. Так что вы попали со звонком в самое то время.

Она рассмеялась.

- А я, признаться, - не поверила, что он нечаянно стёр её номер, - звоню, чтобы сообщить, что письма с вашим прощанием не получала.

Он тоже там засмеялся, радуясь, очевидно, прощению за прощание.

- А я его и не писал, - и предложил устраивающий обоих вариант: - Наверное, какой-то наш общий недруг подкинул его.

Она рассмеялась ещё громче, радуясь в свою очередь его способности находить удачный компромисс.

- Я так и подумала. Ну, как вы там после отпуска? Оклемались?

- Вполне. Родная природа, друзья и обжитые стены быстро привели в рабочее состояние, дел столько, что раскачиваться некогда. Да что я? Вы-то как? – приятно забеспокоился о ней. – Как гастроли?

- Лучше не вспоминать, - она невольно тяжко вздохнула.

- И не будем, - согласился он. – Помнить стоит только хорошее и собственные долги.

Она опять рассмеялась освобождённо, подумав, что никогда ни с кем ей не было так легко разговаривать.

- А я ушла из театра, - и сразу поправилась: - Вернее, меня ушли.

- И что? – в голосе Ивана Всеволодовича послышалась неподдельная озабоченность. – Переживаете?

- Ничуть! – чересчур бодро успокоила она его. – К этому всё шло, - и похвасталась: - Теперь снимаюсь в многосерийном фильме, - поспешила опередить события.

Он чуть помолчал, переваривая её неожиданное преображение.

- Знаете, мне представляется, что кино и театр – два совершенно разных искусства. Вам не стоит разбрасываться.

«Легко ему так говорить! А если жрать нечего?»

- К сожалению, работы в театрах пока не нашлось, - ответила с обидой за себя и на него за непреклонный дилетантский теоретизм.

- А вы попытайтесь устроиться хотя бы на третьи-четвёртые роли, - посоветовал, не зная реальной театральной обстановки, - потерпите забвение и нужду, упорно делайте своё дело, - «Опять он со своим маленьким делом!» - делайте его хорошо, даже если сейчас оно никому не нужно. Я верю, я знаю, вы выйдете в конце концов на свою дорогу, завоюете и сцену, и зрителя, и благожелательную критику. Как бы мне хотелось увидеть вас на сцене! – Он там, вдалеке, вздохнул, предавшись неосуществлённой мечте.

- А я, - откликнулась она, чуть понизив голос, - тоже хотела бы…

-12-

Она замолчала на полуфразе, так и не сказав, что хотела посмотреть. Иван Всеволодович с ненавистью взглянул на дисплей мобильника – так и есть: сдох аккумулятор. В сердцах выругался по матушке и, разозлившись, выкинул мобилу в открытую форточку. Несчастный аппаратик мелькнул серебристым корпусом и исчез в недавно нагребённом огромном снежном сугробе. Опомнившись, неврастеник выглянул в окно, высунул голову в форточку, но ничего не увидел, он даже не заметил, куда нырнул мерзавец. «Там же её телефон!» - чуть не взвыл в отчаяньи и хотел было выскочить с лопатой и найти, но тут вошёл Николай и поторопил:

- Иван Всеволодович, пора. Из аэропорта сообщили, что вертолёт ждёт. Машины загружены, всё на мази. Пошли?

Скрипнув зубами и зло взглянув на помощника, начальник открыл внутреннюю дверь кабинета и крикнул в камералку громче, чем надо: