Время поздних надежд

Леонард

В середине июня начали цвести липы.

В нашем городке они росли повсюду и дурманили ароматом голову. Вначале ветер доносил свежий зеленый запах, немного тревожный и будоражащий, как ожидание любви. Он был ненавязчивым и нежным. Потом аромат усиливался, становился насыщенным, сладким, пьяняще-медовым, от него кружилась голова и томилось тело. По центральной улице Ленина, вдыхая аромат цветущих лип, гуляли в обнимку влюбленные парочки. Гуляли и мы с Зойкой, но пока безрезультатно. Очень хотелось любви. Любовь никак не приходила.

Областной городок, в котором мы жили, был знаменит двумя училищами – Высшим летным, где учились будущие космонавты, потенциальные женихи, и музыкальным, где учились самые красивые девушки – потенциальные невесты. На самом деле средних и высших учебных заведений было больше, но эти славились тем, что браки между тонкими и возвышенными преподавательницами музыки и будущими космонавтами заключались буквально на небесах. Знакомства происходили на совместных вечерах, которые устраивались руководством учебных заведений. Чужаку попасть на такой вечер возможности не было никакой, разве что по блату, и то нечасто. У меня такой блат был, и наступил момент, когда для меня с Зойкой он стал жизненно необходим. Мой папа, Юрий Васильевич, работал заведующим дирижерско-хоровым факультетом музыкального училища и после долгих уговоров, наконец, согласился провести нас на такой вечер. Случилось это после того, как я пригрозила пойти на дискотеку в ПТУ, в котором приобретали профессии каменщиков и штукатуров.

Вечер знакомств проходил в актовом зале на втором этаже. Громко звучали мелодии и ритмы зарубежной эстрады. Кресла убрали, в центре зала в медленном танце двигались несколько пар. На фоне стройных красавцев в летной форме, роскошных пианисток и нежных скрипачек в красивых платьях мы смотрелись очень скромно. Прошел час. Танцевать не приглашал никто. Мы жались у окна и нервно поглядывали по сторонам. Наконец ко мне подошел молодой человек.

– Леонид, – представился он, чуть смущаясь, но тут же сказал, что ему больше нравится Леонард, если я не против. Его так зовет мама.

Я, конечно, удивилась, ну Леонард так Леонард. Высокий худой парень с копной рыжих вьющихся волос и широко расставленными большими глазами с длинными коровьими ресницами мне совсем не понравился. Что-то странное было в его лице. Но рассматривать было неловко. Позже я поняла: большое расстояние между носом и верхней губой и глубокая борозда, соединяющая их. Потом я где-то прочитала, что такой желобок в народе называют «дорожкой ангела». На ангела Леонард не тянул. Скорее на верблюда, хотя верблюдов я видела только на картинке. Танцевать я пошла. Выбора не было – будущие космонавты на нас не смотрели, а танцевать хотелось.

Леонард оказался папиным студентом. Стало ясно, почему он подошел – иллюзий у меня не было. Зато Зойку наконец пригласил танцевать по-настоящему симпатичный парень – студент третьекурсник теоретического факультета с красивым именем Игорь. Но искра между ними не пролетела. Не пролетела даже паутинка. Танцевали они молча, отвернувшись друг от друга. О теоретиках всегда говорили, что они зануды. Игорь, видимо, не был исключением. А вот похожий на верблюда дирижер Леонард был любезен и настойчив и весь вечер не отходил от меня, предложив проводить нас домой. Всю дорогу он рассказывал нам с Зойкой, что готовится стать знаменитым на весь мир дирижером, как Леонард Бернстайн, который был их с мамой кумиром.

«Вот оно что», – переглянулись мы с Зойкой. Наконец стало понятно, почему не Леня, а Леонард.

– Мама говорит, что мы очень похожи, – гордо заявил он и достал из нагрудного кармана небольшую потрепанную фотографию знаменитого Маэстро, где тот с закрытыми в экстазе глазами дирижировал оркестром.

Мы молча сравнивали Леню с фотографией. Он принял такую же позу – закрыл глаза и поднял руки. У Леонарда Бернстайна было благородное и умное лицо, небрежно упавшая на лоб прядь волос. Он был красив. Леонард – нет. Никакой схожести не проглядывалось, но мы подтвердили: они «одно лицо».

Говорил Леонард безостановочно и только о тезке. Было даже непонятно, когда он берет дыхание. В свете фонарей и луны пламенели волосы, он забегал вперед, размахивал длинными руками и напевал мелодии из классических произведений. Мы обреченно молчали. Правда, наметилось некоторое оживление, когда Леня сказал, что дирижеры – самые большие долгожители.

– Надо же, – удалось вставить мне.

– Да ладно, вслед за мной удивилась Зойка, – а чего это вдруг?

– Да мы машем руками по многу часов в день, – возбужденно сказал он. – Это заставляет сердце усиленно качать кровь, расширяет мышцы груди и открывает легкие.

– Хотите посмотреть?

– На открытые легкие? – серьезно спросила Зойка.

– На мышцы груди, – презрительно ответил он. Остановившись и расстегнув рубашку, он с гордостью показал впалую грудь, оказавшуюся худой, бледной и в рыжих веснушках.

Нам с Зойкой ничего не оставалось, как восхититься и даже дотронуться до предполагаемых мышц. Леонард взмок от напряжения и стал часто дышать. Мышцы не прощупывались. Он нехотя застегнул рубашку, и мы пошли дальше. Как только подошли к дому, Зойка мгновенно попрощалась и исчезла в подъезде. Я прослушала еще одну историю о Леонарде Бернстайне, и мы наконец поцеловались. Это оказалось намного интереснее, чем биография великого дирижера. На балконе появилась мама и велела идти домой.