Время поздних надежд

Вероника

Когда я родилась, бабушка настояла, чтобы меня назвали Вероникой – Никой, в честь поэтессы, которую очень любила, особенно ее стихотворение «Сто часов счастья»[1]. Она часто повторяла, что над счастьем нужно трудиться всю жизнь. И я трудилась. Была круглой отличницей, знала, чего хочу, и не доставляла особых хлопот родителям.

В будущем я хотела заниматься историей живописи. При этом все, что я умела рисовать, – были березки. Этому меня научил Николай Игоревич, когда мне было пять лет. Он работал с мамой, и однажды, во время карантина в детском саду, мама привела меня к себе на работу. Я скучала и потихоньку ныла. Николай Игоревич, устав от моего нытья, предложил научить меня рисовать. Урок был недолгим, но оставил след на всю жизнь. Под рукой оказались лист белой бумаги, черный фломастер, вата и зеленка.

Черным фломастером он быстро нарисовал контур ствола и ветви. Потом на белом стволе черные полосочки – кору березы, и началось самое увлекательное, покорившее мое сердце на всю жизнь и, в некоторой степени, предопределившее выбор профессии. Небольшой комочек ваты он осторожно обмакнул в зеленку и похлопывающими движениями прижал на секунду к веткам. Процесс был захватывающим, я обомлела и перестала дышать. Через несколько минут на листе бумаги появилась кудрявая береза. С тех пор я начала рисовать березы. Ничего кроме них рисовать я так и не научилась, но этот процесс довела практически до совершенства. Увидев мои старания, бабушка с энтузиазмом начала возить меня на частные уроки к своему другу, художнику, но я упорно продолжала рисовать только березки. Позже стала ходить на уроки рисования в Дом пионеров, но у меня по-прежнему получались только березки. Спустя некоторое время, несмотря на усилия различных преподавателей, стало ясно, что художником мне не стать. Но бабушку уже было не остановить, и она приняла решение заниматься со мной историей живописи.

Все началось с Ван Гога. Скорее, с истории о его отрезанном ухе из-за ссоры с другом Полем Гогеном. Это событие произвело на меня такое впечатление, что каждый раз, когда мы ссорились с Зойкой, я подходила к зеркалу и пыталась представить, что отрезаю ухо себе. К счастью, мы мирились быстрее, чем я решалась на судьбоносный поступок.

Потом была не менее захватывающая история жизни Тулуз-Лотрека и знакомство с ночной жизнью Парижа. Хотелось в Париж, прошвырнуться по Монмартру, купить букетик фиалок, взобраться на Эйфелеву башню, заглянуть в «Мулен Руж» и разобраться, в чем же все-таки прелесть французских женщин легкого поведения, но я по-прежнему рисовала березки и мечтала о любви.

Шли годы, любовь к живописи крепла, и я уже совершенно точно знала, что художником мне не быть, но стать искусствоведом я обязана.

Еще до вчерашнего вечера мое счастье составляла привычная жизнь. Но после рассказа Марго, я поняла, что мимо меня пролетела настоящая птица счастья, даже не взмахнув золотым хвостом, и нужно быстрее нагонять упущенное. На уроке химии я составила список того, что необходимо было сделать в ближайшее время. Первым в списке стояло обольщение Лени-Леонарда. С ним я решила приобрести жизненный опыт, необходимый для последующего изучения искусствоведения в Московском университете.

Где это произойдет, было понятно – ну конечно же, в бабушкиной квартире. Оставалось ждать, когда бабушка придет к нам на ужин, а мы с Леней рванем к ней домой. Ближайший семейный ужин был в честь 7 Ноября. Я стащила запасные ключи от бабушкиной квартиры, висевшие на гвоздике у входной двери, и сделала дубликат в быткомбинате «Ромашка». Потом начала готовить к этому событию Леонарда. Весь октябрь по субботам мы ходили в кино и целовались на последнем ряду. Леня не мог понять, чем обусловлен мой внезапно возникший к нему интерес, но все реже говорил о маме и Бернстайне и становился все смелее. Я была не против. Наступил ноябрь. По традиции, к Дню Великой Октябрьской социалистической революции у нас дома устраивался семейный праздничный обед. Бабушка приехала к нам с утра. Это был мой шанс. С Леней я договорилась заранее. Как и в семнадцатом году, ночь в канун праздника прошла революционно. Мое тело было готово к предстоящему испытанию, но разум нашептывал, что все не так просто. Да и для Леонарда это был дебют.

Уснула я под утро, измученная сомнениями. Мне снился сон. Концертный зал нашей филармонии и элегантный Леонард Бернстайн во фраке, но почему-то без штанов, дирижирующий оркестром. Он размахивал руками и что-то выкрикивал. Полы фрака прикрывали попу, но выглядывающие ножки были тонкие и волосатые. Я сидела в первом ряду. Прислушавшись, поняла, что криками он пытается разбудить первую скрипку, опаздывающую на парад. Первая скрипка, высокий, атлетически сложенный мужчина с лицом Лени, но не с его фигурой, был совершенно голый. Он встал, неспешно подошел ко мне и взял за руку, и как только началось самое интересное, до меня вдруг донесся возмущенный голос мамы: «У тебя просто нет совести. Будильник разрывается. Если ты сейчас же не встанешь, стопроцентно опоздаешь на демонстрацию, и это отразится на аттестате».

Просыпаться ужасно не хотелось. Хотелось досмотреть многообещающий сон, но мама спать не дала. Быстро собравшись, я убежала. Верные подруги уже ждали у домика. Все, что мне могло пригодиться в квартире у бабушки, я собрала еще с вечера под их чутким и опытным руководством. В «тревожной сумке» была пачка ваты, импортный презерватив с запахом клубники, который стянула у родителей Марго, бутылка трехзвездочного армянского коньяка «Арарат» из запасов Бориса Моисеевича, две таблетки анальгина, на случай нестерпимой боли, и маленькая шоколадка для поддержания сил. Захватив с собой сумку, мы отправились на демонстрацию. Как прошли мимо трибуны – не заметила. Я была в агонии. Наконец час икс настал. Девчонки провожали меня, как на войну. Зубы отстукивали знакомые с детства строки: «Это есть наш последний и решительный бой…»

Леонард ждал у памятника Матросу Железняку. Это было символично. Железняк вошел в историю знаменитым: «Караул устал», завершившим работу Учредительного собрания. Я ощутила некую связь с матросом – мой караул тоже устал ждать.

Леонард нервно поглядывал по сторонам. На фоне бледного лица пламенели рыжие волосы. От волнения он дрожал, в бороздке между носом и губой все время скапливалась влага, которую он вытирал голубым наглаженным платочком, видимо, заботливо положенным мамой в карман пальто.

Молча мы доехали на трамвае до бабушкиной остановки. Очень хотелось домой, но надо было довести задуманное до конца. Дальше все было, как во сне. Знакомый запах бабушкиной квартиры немного успокоил и расслабил. Я пыталась быть обольстительной и искушенной, но ничего не получалось. Мы ужасно стеснялись, и даже целоваться не хотелось. Я достала из сумки заветную бутылку, мы сделали по несколько глотков. Жизнь стала налаживаться. Отопительный сезон еще не начался, в квартире было холодно, стуча зубами мы с головой укрылись пушистым бабушкиным пледом. Поцелуи Леонарда становились все горячее и настойчивее. Я продолжала дрожать – то ли от холода, то ли от предвкушения.

– Я боюсь, – тихо прошептала я.

– Я тоже. Но ты должна быть сильной и мужественной, – прошептал Леня. – Как Зоя Космодемьянская.

– Почему Зоя? – недоуменно спросила я.

– Представь, что за тобой стоит вся страна, – ответил Леня.

Страна? Да за мной стояли бабушка, мама и папа, и это было больше, чем вся страна. Вдруг я почувствовала острый укол, пронзивший мозг и сердце. Я испуганно вскрикнула; «Ай» – и попыталась выбраться.

Леня держал крепко и трясся на мне, как рыба, выброшенная на берег. Запаха клубники, который обещала Марго, я так и не почувствовала. Романтики тоже не было никакой. Я вдруг вспомнила, как Марго говорила, что нужно закрывать глаза и стонать, чтобы были ярче ощущения. Я совершенно забыла это сделать и видела над собой только напряженное лицо Лени, искаженное страстью. Наверное, такое лицо он видел на фотографиях Бернстайна, когда тот дирижировал. Но у Бернстайна оно было одухотворенным, а у Лени – мученическим. Мне стало неприятно. Я выползла из-под него и села в кресло. Леня подхватился и стал рассматривать поле преступления. Поле безмолвствовало. Оно почему-то оставалось чистым и невинным, и это наводило на тяжелое подозрение, что в моей жизни ничего не изменилось, и я осталась девственницей.

Я подошла к кровати.

– Что ты там ищешь? – раздраженно спросил Леня.

– Не твое дело, – расстроенно ответила я.

– Это еще почему? – настойчиво спросил он.

– То, что я ищу, у мальчиков не бывает, – ответила я и опять присела в кресло. Я устала.

Бабушка действительно была права, когда говорила, что над счастьем надо трудиться. Раздетый и замерзший Леня совершенно не напоминал первую скрипку из моего сна. Леонарда Бернстайна он тоже не напоминал. Я достала из сумки шоколадку и поделилась с дирижером, мы молча принялись жевать. Все оказалось далеко не так, как было в мечтах и рассказах Марго. Это был первый урок разочарования, которых в жизни случится еще немало. Страна любви началась для меня с изнанки.

Было холодно, голодно, грустно и очень хотелось домой, где был накрыт праздничный стол, а по телевизору показывали «Огонек».

Вихрь воспоминаний пронесся в голове за несколько секунд. Как много воды утекло с тех пор и как молоды мы были. Усилием воли я вернулась в действительность и спросила Зойку:

– Что ты там говорила об очереди?

– Да нет ее, очереди из женихов, претендующих на наши руки и сердца.

Зойка, как всегда, была права. Очереди действительно не было. Была пустыня, но даже она была без песка и верблюдов.