Второй год

Мы не верили.

Офицеры не верили больше нас.

Мы вместе с офицерами не верили, что Корягу можно за полгода научить разговаривать на чужом языке, потому, что в учебке не принято бить курсантов. А как можно научить без кулака? Решительно невозможно!

Через неделю Гарик похвастался первыми достижениями. Он свистнул в окно, с чаеварки прибежал Коряга и вытянулся перед ним по стойке "смирно". Впечатлило, но аплодисментов не вызвало: собачек в цирке тоже учат на задних лапках стоять, но говорящих собачек не бывает. Тогда Гарик, спеша поразить недоверчивых зрителей смертельным номером, спросил Корягу:

— Коряга, я тебе кто?

Карягдиев немного помялся, подбирая правильные слова, вдруг лицо его озарилось счастливой улыбкой дауна и он посмотрел на Гарика как на родного:

— Гы!.. Гы-гы… Барата-ан! — протянул он радостно и осознанно.

— Верно, Коряга, — подтвердил Погосян, — я тебе братан. Иди, работай.

Через полгода младший сержант Карягдиев, пусть со страшным акцентом, но говорящий по-русски, успешно закончивший обучения и сдавший выпускные экзамены, был направлен для дальнейшего прохождения службы в Кизыл-Арват. Пустыня, конечно, вода привозная. Зато: не Афган и от начальства далеко.

Нет, я нисколько не сомневался в том, что через неделю ротную песню узбеки будут петь с мордовским акцентом: во мне тоже проснулся великий педагог.

Сейчас, наблюдая с крыльца как духи строятся на зарядку, я с большим удовлетворением подмечал, что у половины роты хэбэшки мокрые, а у половины грязные. Вчера после того как Плащов, проведя вечернюю поверку, ушел отдыхать в офицерский модуль, мы продолжили устраивать карантину "сладкую жизнь". Где это видано, чтобы молодое пополнение, только прибывшее в полк, "отбивалось" с первого раза? Виданное ли это дело? Команды "Рота, сорок пять секунд — подъем!" и "Рота, сорок пять секунд — отбой!" подавались нами еще добрых два часа, почти до полуночи. Молодым все никак не удавалось за отведенные секунды раздеться, аккуратно разложить форму на табуретах, обмотать портянки вокруг сапог и лечь под одеяла.

"Ночь длинная!". Сержантский состав принял решение: "Будет тренироваться".

Через сорок пять секунд после команды "Отбой" в спальном помещении не должно быть ни звука, ни скрипа, а форма — не беспорядочно раскидана, а сложена аккуратно, единообразно и ровно. Если бы ночью в модуль зашел с проверкой дежурный по полку или не дай Бог вернулся бы Плащов, то на вопрос "Почему у вас не спят люди?" мы бы честно признались: "Отрабатываем команду "Отбой!".

А когда ее еще отрабатывать? Только перед отходом ко сну — днем молодые будут отрабатывать другие навыки. У них времени свободного не будет днем.

Ну, а после отбоя — никаких хождений в туалеты-умывальники. Только через час после отбоя дневальный может разбудить желающих постираться. А так как кранов в умывальнике всего двенадцать, то дневальный сначала поднимет первую дюжину, а они уже, постиравшись, станут будить следующих.

До подъема постираться успели не все, а у постиравшихся хэбэ не успело высохнуть. Мне это нравилось. Сержанты в сухом и чистом, духи — в мокром или грязном. Сразу видно: кто в роте человек и кто в ней хозяин.

Удивительное животное — человек! Всего несколько дней назад мы были на месте вот этих самых молодых, которых мы сейчас гоняем. Всего несколько дней назад мы были самым угнетаемым сословием в армии — афганскими духами. Над нами стояли офицеры и еще выше офицеров стояли старослужащие, про которых ничего другого мы не думали кроме того, что они — "уроды, суки и козлы". Получить затрещину или кулаком в грудь считалось для нас самым привычным делом и никого из нас не удивляло, что весь наш призыв служит тренажерами для отработки ударов черпаками. Казалось бы, что, пройдя сами через долгие месяцы бесконечных унижений и частых побоев, мы должны были отнесись к молодым более снисходительно и менее беспощадно. Ан нет: не было сейчас на всем свете у этих молодых врагов более лютых, чем мы, чем весь наш призыв "Весна-85". Во что способен превратиться человек под влиянием обстоятельств? В какого зверя? Кто бы мне рассказал год назад, что я буду готов волком грызть такого же пацана как я, одетого в такую же форму как на мне, только за то, что государство призвало его на службу на каких-то полгода позже меня? Феноменальное явление — воинский коллектив! Как многое объединяет наполеоновского капрала, германского ефрейтора, прусского фельдфебеля, русского унтер-офицера и советского сержанта! Всех младших командиров во всех армиях мира роднит сладкое чувство упоения собственной властью над себе подобными. Даже полное ничтожество, получив лычки на погоны, уже может позволить себе радость от того, что положит несколько десятков человек носом в землю или оденет их в противогазы. Как это приятно: наблюдать распростертых подчиненных с высоты своего роста. Даже самый карликовый сержантик будет смотреться выше, чем самый здоровый в роте рядовой, ползущий по-пластунски. Право любого командира сожрать своих подчиненных вместе с ботинками защищает весь уклад армейской жизни. Невыполнение приказа — грубейшее нарушение воинской дисциплины. Нарушение субординации — еще одно грубое нарушение. На подчиненного будет наложено взыскание в соответствии с Дисциплинарным уставом и только потом, во вторую очередь, станут разбираться: дурной приказ был не выполнен или разумный, преступный или правомерный. Обжалование приказа не отменяет его выполнения. Сначала выполни — потом обжалуй. Сперва, по команде уткнись носом в землю, а потом иди жаловаться кому хочешь.

Рота, становись! — скомандовал Рыжий, — На ле-во! Бегом марш.

"Правильно", — одобрил я, — "а то еще простудятся, в мокром-то. Нужно их как следует разогреть".

Полк начинал выходить на зарядку.

В полку на зарядку забивали не так откровенно и безнаказанно как, скажем, в стройбате. Если для дух-состава пехоты зарядка была обязательной, чтобы создать массовость, то дедов никто на нее не выгонял. Кто что может сказать деду? Не хочешь — не делай, хозяин — барин. Но даже деды не игнорировали зарядку полностью. Вроде стоят, курят на спортгородке, беседы ведут, а постой, присмотрись: вон один, откинув бычок, полез на турник, вон второй качается на брусьях, вон еще парочка траки тягает. Не из-под палки, а так — "для себя". Чтоб жиром не заплывать и мышечный тонус поддерживать.

Дедам, конечно, многое позволено. Деды, они — козырные… Но наступит воскресенье, снова будет кросс на три километра по пустыне под веселую музычку. И весь полк знает, что подразделение, показавшее худшее время, всю неделю будет чистить полковые туалеты, а начальник штаба полка подполковник Сафронов отсекает время по последнему. И его не колышет: дед отстал или дембель? Отстал, значит, неделю твоя рота убирает засранные бумажки и сталкивает кучи, наваленные мимо очек.

Из-за тебя.

Из-за твоей слабости и лени.

А как может дед, бегающий хуже всех в роте, что-то указывать молодым? Его поправят, скажут: "ты сперва бегать научись, а потом уже молодыми командуй". Вот и не ленятся деды вставать по утрам на зарядку.

Но кроссы-туалеты, страх потерять дедовские привилегии — это не главное. Не это выгоняет дедов на утренние пробежки.

Полк "ходит на войну".

А война требует выносливости и максимального напряжения сил.

Солдат несет на себе много тяжелого груза: бронежилет, каска, рюкзак или вещмешок — все это весит килограммы. Автомат — он тоже не легче воздуха. Подготовка к операции проводится также тщательно как к полету в космос. Каждый грамм веса на счету. Но как не выверяй, как ни выбрасывай "лишнее", все равно жизненно необходимое весит кил двадцать, а то и больше. И эти двадцать килограмм на операции придется переть на себе. И не по асфальтовой дорожке, а по неровным каменистым тропкам, где и налегке-то — лишь бы пройти. Километр за километром, вверх, вниз, вверх, вниз. С грузом на плечах. Лошадиное здоровье иметь надо, чтобы сдюжить, да и не всякая лошадь залезет туда, где прошел пехотинец.

А тех, кто не выдерживает, тех, кто не в состоянии нести груз, тех, кто размазывая сопли по лицу начинает хныкать: "Пристрелите меня, я больше не могу!", тех несут на руках и на пинках до брони, а по прибытии в полк они пополняют собой касту чмырей.

Отныне — и до конца службы.

Страшно быть духом.

Еще страшнее — оставаться им от военкомата и до дембеля.

Страшно!

Поэтому сейчас, на зарядку вышел не только карантин и даже не одни полковые духи, а все роты в полных составах строились возле своих модулей и палаток и тяжелый грохот сотен сапог по бетонке оглушал окрестности и распугивал жирных ворон на помойке.

К войне себя нужно готовить.

К войне каждый себя готовит сам. Пробежаться по утру? Не тяжело. Почистить автомат? Еще легче. Пострелять из него? Даже прикольно, особенно на первом году службы. Побегать на тактике? Морока, конечно, зато время убили. Вроде ничего сложного, но когда изо дня в день, регулярно и систематически в твоем распорядке дня: физо, тактика, огневая, инженерная, тактико-специальная, горная подготовка — через несколько месяцев это дает свой результат. Через год однообразной и размеренной армейской жизни ты оглядываешься назад и с удивлением замечаешь, что ты уже не тот лопоухий обритый наголо призывник, который в заношенной одежде и старым рюкзачком пришел в военкомат. Ты — солдат.

Самостоятельная боевая единица.

Однако, команда "бегом, марш", которую подал Рыжий, меня тоже касается. Я дождался, пока начнет бег последняя шеренга и пристроился сзади, чтобы подгонять отстающих. Ротные колонны выбегали на бетонную дорожку и сворачивали налево, на центральную аллею. Пробегали мимо штаба, снова поворачивали налево и мимо клуба и спортзала добегали до офицерской столовой, сворачивали налево, пробегали мимо полкового магазина, солдатской столовой и замыкали круг. Два круга по полку — как раз около трех километров. Карантин пристроился в хвост к минометчикам, а за нами, держа строй, бухала сапогами полковая разведка.

В ногу! В ногу, — командовал впереди Рыжий, — Раз-два! Раз-два!

Карантин подбирал ногу и до поворота слышалось только одновременное бух-бух-бух-бух трех сотен рифленых подошв по сухому бетону. На повороте одновременный бой рассыпАлся горохом и Рыжий снова подавал команду подобрать ногу. После двух кругов Рыжий повел карантин на спортгородок где, пока сержантский состав перекуривал, Рахим выполнил с молодыми. Второй комплекс вольных упражнений аж на 16 счетов: повороты, наклоны приседания в режиме нон-стоп. Серега Панов показал молодым как надо выполнять подъем переворотом. Десять раз подряд перевернувшись на турнике, он повис на нем и сделал "уголок", подержал его секунд сорок и только после этого сделал соскок. Молодые посмотрели на него с уважением. Действительно — на турнике не каждый так сможет. Я — точно бы не смог. Зато я смог поршнем отжаться на брусьях тридцать раз и опершись локтями в перекладины, тоже сделал "уголок". Даже носочки вытянул. Молодые с уважением посмотрели и на меня. Так как сделал я — тоже не каждый сможет, но в учебке Первого городка умели школить и физподготовку давали будь здоров. Теперь молодым предстояло укреплять свое здоровье на турниках и брусьях. Мы с чистым сердцем и легкой душой, мол, "смотрите: мы это умеем, теперь ваша очередь показать класс", загнали молодых на снаряды. Большая часть молодняка, разумеется, на них и умерла, но выявились ребятишки, которые тоже водили дружбу и с турником и брусьями. Я отметил их взглядом, чтобы потом записать фамилии — пригодится.

Завершив зарядку раньше карантина, к нам стали подходить полковые пацаны:

— Есть кто из Уфы?

— Есть кто из Кишинева?

— Одесситы е?

— Баку.

— Грозный

— Витебск.

Нет, если допустить сейчас земляческое братание, то ничего хорошего из этого не выйдет. Пойдет только разброд и шатание. По себе знаю. Когда меня из карантина вытащили мои земляки-дембеля, то я на этот карантин сразу же положил большой и ржавый болт, за что и был посажен на губу. До братания доводить нельзя: иначе мы потом этот карантин по всему полку собирать будем — не соберем.

Поэтому я подал команду:

— Карантин, становись.

У молодых еще свежи были в памяти воспоминания о том, как я их вчера накормил обедом, поэтому карантин послушно выстроился в колонну по четыре.

"Правильно сделали", — похвалил я их про себя, — "а то бы я вас сегодня еще и завтраком накормил… также как вчера обедом".

— Оу, сержант, — ко мне развязной походкой подошли двое "земляков" с Северного

Кавказа, — ты не много ли на себя берешь?

Я повернулся к ним, чтоб не дай Бог не подумали, будто я глаза прячу.

— Сколько унесу. Карантин! В расположение бегом — марш!

И не спеша пошел следом.

А неплохо мы вчетвером устроились!

Вместо зарядки, находись я во взводе, то мел бы в палатке или собирал бычки возле нее, поглядывая в сторону карантина и ожидая, когда же духов начнут раскидывать по подразделениям. А сейчас я бодренький, умытый и чистый. Не лучше ли пробежаться три километра с молодыми? И руки чистые, и для здоровья полезно. А на завтрак роту путь Панов ведет: я ее водил вчера на обед, Рахим водил на ужин, а Рыжий проводил зарядку. Вот пусть Серый и покомандует: его очередь.

"Весь день прошел как миг единый…"

Впрочем, это из классика.

За время, прошедшее с осеннего сержантского карантина, ничего нового в боевой подготовке молодого пополнения не изобрели. Молодых надлежало как следует задолбать. Плащов приказал выдать молодым автоматы, чтобы уморить их на тактике. Разница между занятиями молодых и сержантов была только в том, что три месяца назад мы на полигон тряслись в кузове, а сейчас полезли в кабину. КАМАЗов было четыре, мест в кабинах было на восемь человек, а нас было пятеро.

Плащов и еще четыре дятела.

Сев возле водилы, я гордо посмотрел на Рыжего, мол: "знай наших — в кабине едем". Рыжий посмотрел на меня еще более гордо: "Разведке — положено". В кабине мы оба ехали впервые за все время службы, в основном все время в кузовах или на бэтээре. Чтоб он не зазнавался, я двинул ему локтем в бок, и машина тронулась. В ответ на мой локоть Рыжий сдвинул мне шапку на нос и заржал довольный. Чтоб отомстить я двинул ему каблуком по ноге.

Рыжий взвыл:

— Ты что, дурак?! Больно же, урод!

— Сам урод.

— Тогда ты не урод. Ты — мордвин.

— Тогда ты тоже не урод. Ты — хохол.

— Шел хохол, наклал на пол. Шел кацап — зубами цап.

— Чего это он "цап"?

— То, что хохол наложил.

— Ты уверен в этом?

— А то.

— А ты видел? — я сунул Рыжему еще раз локтем в бок.

— Своими глазами, — Рыжий снова сдвинул мне шапку на нос и быстро убрал ногу.

— Я подумал, чем бы еще побольнее укусить Вовку:

— А в разведку только придурков берут, — ехидно заметил я.

— А в связь — только гандонов. Прихлебатели.

— Это кто прихлебатель?!

— А кто придурок?

Слово "прихлебатель" показалось мне обидным. Когда ездили на Балх, я ничем не отличался от пехоты. Тот же автомат, тот же бронежилет. А груза на себе я нес даже больше стрелков: кроме всего прочего у меня была радиостанция и аккумуляторы к ней. И моя рация не сдохла, и аккумуляторы не сели. Связь для пятой роты я обеспечил. И вот теперь я — прихлебатель? Разведка, между прочим, на Балхе тоже "языков" пачками не таскала.

— Ладно, — Рыжий положил мне руку на плечо, — ты не прихлебатель. Мир?

— Тогда и ты не придурок. Мир.

Я несколько секунд пощелкал тумблерами в голове, решая, как надежнее закрепить мир с Рыжим и нашел:

— Ладно, Вован: мы с тобой — нормальные пацаны. Это водила хотел нас с тобой поссорить.

Рыжий посмотрел на водилу. Эрмэошник был с нашего призыва, только рядовой.

Водитель напрягся.

— Этот что ль? — Рыжий кивнул на него.

— А давай ему подкинем? — предложил я.

— А давай, — радостно согласился Вовка.

Водитель чуть не потерял дорогу:

— Э-э-э, мужики, — залопотал он в испуге, — вы чего?!

— Руль держи!!! — заорали мы в один голос

КАМАЗ по серпантину выезжал на обрыв.

11. Двадцать третье Февраля

Так и покатила жизнь как по писанному: в шесть подъем, зарядка, туалет, завтрак, развод. После развода — занятия, обед, чистка оружия, политподготовка, написание писем на родину, ужин, фильм, поверка, отбой. Через три дня молодые втянулись в ритм, а сержантам и втягиваться не было необходимости. Рыжий последние месяцы спал не больше моего: как молодой сержант он вместе со мной через сутки летал в наряды и ежедневно мы с ним сталкивались на разводе, на докладах в штабе и в столовой. Он тоже недосыпал, поэтому восьмичасовой сон был для нас как праздник. Кроме догляда за молодыми у нас не было иных обязанностей, а молодые хлопот нам не доставляли. С первых же часов своего пребывания в полку они были приведены к нормальному бою и слушались команды быстро и четко. Занятия по огневой и тактике проводил Плащов, а мы, как четыре овчарки вокруг овечьей отары, крутились вокруг молодых, наблюдая, чтобы кто-нибудь из них с дуру не пристрелил соседа. Меня всякий раз охватывало беспокойство, когда Плащов начинал отрабатывать действия мотострелкового взвода в наступлении с боевыми стрельбами. Я бегал сзади цепи своего взвода и следил, чтобы направление стрельбы духи выбирали строго перпендикулярно линии цепи. Оленям, отклоняющим свой автомат от воображаемого перпендикуляра, я выписывал пендалей, выводил из строя, отбирал автомат и заставлял отжиматься до потери сил. Пока носом в гравий не уткнутся.

Метод воспитания не самый гуманный, зато все остались живы-здоровы, никто не угодил ни в "Черный тюльпан", ни под трибунал. Одного уронишь на землю, вываляешь в пыли — остальные тридцать человек, не желая для себя такой же участи, делают правильные выводы: и автоматами не играют, и на предохранитель ставить не забывают. Во всяком случае, за время карантина никто никого не подстрелил.

Если кто не понял, поясню.

Сто тридцать шесть молодых и веселых придурков ежедневно получают автоматы и боевые патроны к ним. Автомат это такая игрушка: скорострельность — шестьсот выстрелов в минуту, вставляешь магазин, снимаешь с предохранителя, отводишь затворную раму назад, резко отпускаешь ее, нажимаешь на спусковой крючок и… через три секунды тридцать стальных сердечников в латунной оболочке как злые гарпии со сверхзвуковой скоростью понеслись искать свою жертву. Пользоваться автоматами молодые толком еще не умеют. Мозгов в черепушках — как у птеродактилей. Несколько часов сто тридцать шесть человек владеют боевым оружием, из которого им ужасно хочется пострелять и даже не важно, куда и в кого, лишь бы нажать на спусковой крючок и услышать треск очереди. Чем длиннее очередь, тем для них интереснее. Слово "Смерть!" они не понимают и понимать не хотят. Думают, что это игра такая. Попал в соседа, тот упал, а потом встал, отряхнулся и пошел как ни в чем ни бывало. Всё, о чем они думают, присоединяя магазин к автомату — "Дайте пострелять". О необходимости и последствиях стрельбы из ста тридцати шести человек не задумывается никто. Нас — четыре сержанта и один офицер. Всего пятеро. Пять человек, хоть они разорвись на две половинки, не смогут удержать в поле зрения полторы сотни юных идиотов, каждому из которых интересно обязательно повертеть автомат в руках. Следовательно, грамотному обращению с оружием каждого молодого воина быстрее и разумнее приучать на уровне условного рефлекса: отвел автомат в сторону — получил поджопник. После этого всякий раз как только интернационалист будет брать в руки оружие, его же собственный копчик, помнящий сержантские пинки, обеспокоено спросит: "А ты на предохранитель поставил? Не досылай патрон в патронник! Повесь автомат за спину".

И был момент нашего с Рыжим триумфа!..

Даже пожалел, что на мне не было белого фрака, манишки, бабочки и лакированных туфель. Никогда и нигде ни один великий пианист в мире не купался в таком глубоком океане восхищения.

Точно так же как и в "сержантском" карантине обед привезли прямо на полигон в больших зеленых термосах. Молодняк, нагулявший аппетит, жадно наваливался на горячую пищу. Из четырех сержантов рыжим был только один, а голодовку не объявлял никто. Поэтому, прежде, чем допустить молодых до раздачи пищи, мы потребовали себе все, что нам положено: борщ "со дна пожиже", побольше тушенки, кашу пусть духи хавают, а в компот по жмене сахара. Отныне и до дембеля будет только так: сначала кушаем мы, как старший призыв, потом мы позволяем утолить голод молодым, чем Бог послал и тем, что от нас осталось. И никому не надо напоминать, чтобы нам оставили в тарелках — без нас духи вообще есть не имеют права.

А не то…

Репертуар боевой подготовки остался неизменным: сначала тактика, потом обед, полчаса на отдых и под занавес стрельба. Два огневых рубежа, две пары мишеней и много-много патронов. Через два часа отстрелялись все. Обе мишени не поразил никто.

Плащов и без того то и дело кривившийся, глядя на карантин, после стрельб вообще сделал такую брезгливую гримасу, что, повтори я ее, у меня вылетела бы челюсть.

— Стрелять не умеет никто! — резюмировал он, — Будем тренироваться. Может, сержанты покажут, как надо стрелять?

Сержанты не возражали.

— Младший сержант Грицай, — окликнул Плащов.

— Я, — Рыжий поднялся с корточек и прихватил автомат за цевье.

— Младший сержант Семин.

— Я, — я выкинул сигарету и тоже поднялся на ноги.

— К бою.

— Есть, — негромко промычали мы с Вовкой.

Делов-то: с огневого рубежа попасть в грудную мишень за двести метров и в ростовую за четыреста. Их прекрасно видно: стреляй и поражай. Целую зиму мы с Рыжим после обеда шли за полк и выстреливали по пятьсот сорок патронов на ствол из положения стоя, лежа и с колена. И мишенями у нас были не полуметровой ширины фанерные щиты, а маленькие гильзы. После того, как привыкнешь убирать десять гильз с десяти-одиннадцати выстрелов, промазать по нормальным мишеням уже не получится. Кроме того, у меня — очень хороший автомат: АК-74. Я его под чутким руководством Полтавы сам пристреливал. Он у меня за версту в копейку бьет. Очень я уважаю свой автомат. За мягкий спуск, за точность прицеливания, за мягкую отдачу в плечо при выстреле. Даже за то, что пружина толкателя несколько слабее, чем на других автоматах. Это не только мой автомат: с ним еще мой земляк служил. У него даже на прикладе нацарапано: "Мордовия. ДМБ-85". Я, конечно же приписал"…и 87", чтоб все знали, что с этим автоматом потомственно служила лихая и отчаянная мордва. Я не только свой автомат люблю и уважаю: я ему доверяю. Я знаю, что он пошлет пулю туда, куда я ему прикажу. Я уверен, что он не откажет, что патрон не перекосит при подаче в патронник, что боек будет отстукивать капсюли без осечек и сколько раз я нажму на спусковой крючок, столько раз из ствола вылетит пуля. И это не слепое доверие к мертвой железяке. Я очень берегу свой автомат. Ухаживаю за ним. Он у меня как родной: всегда почищен, а в компенсатор вставлена старая подшива, чтобы в ствол не попала даже пылинка. Другие духи получают подзатыльники и колыбахи за грязное оружие, а меня учить не надо: пострелял, разобрал, почистил, собрал и поставил обратно в пирамиду. Даже, если я всего один патрон из него выстрелил, все равно: буду чистить и в пирамиду даже с крохотным нагаром в стволе и на поршне я его никогда не поставлю. И я его никогда не трясу и не бросаю небрежно. Я его ношу и кладу очень аккуратно, потому что берегу мушку: она у меня подкручена по двум своим осям идеально. Иногда мне кажется, что не я прицеливаюсь, а автомат сам находит нужное направление на цель.

Вообще-то, Плащов и сам стреляет метко. Самым простым было бы ему самому взять в руки автомат и не сходя с места показать молодым как надо стрелять. Но, наверное он прав, приказав стрелять нам. Увидев нашу с Рыжим стрельбу, духи должны подумать: "Если в этом полку так стреляют младшие сержанты, то как же тогда должны стрелять старшие лейтенанты?". Я отсоединил полный магазин и взял у ближайшего молодого пустой. Просто поразить с двух очередей две мишени — в этом нет никакого пижонства. Любой, кто прослужил в полку хотя бы пару месяцев, без затруднений выполнит это упражнение. Стрелять надо с форсом, чтоб молодые видели и восхищались. Поэтому, я демонстративно зарядил в магазин только четыре патрона:

— Младший сержант Семин к бою готов, — я вышел на огневой рубеж.

На соседнем уже стоял Рыжий, который не догадался рисануться перед молодыми: в его магазине было все тридцать патронов.

— Огонь, — скомандовал Плащов.

Мне лень было ложиться, поэтому, я стрелял стоя. Та-тах — упала первая мишень. Та-тах — завалилась вторая.

— Младший сержант Семин стрельбу закончил, — доложил я, ловя восторженно-завистливые взгляды молодых.

Приятно, конечно, признание мастерства, но ничего особенного я не совершил. Дважды в неделю в полку огневая подготовка и стрелять умеют все. Никого сбитыми мишенями не удивишь. Просто молодым еще все в новинку, вот они и раскрыли рты. Через пару месяцев службы любой из них играючи повторит этот фокус. Я вернул чужой магазин хозяину и снова вставил в автомат свой полный.

Рыжий все-таки рисанулся. Грудную он сбивал из положения стоя, а ростовую поразил с колена, причем сделал это без пауз: та-тах стоя и резко присев на колени, почти не целясь, еще раз та-тах. Обе очереди он выпустил секунды за две и поймал еще более восхищенные взгляды.

— Младший сержант Грицай стрельбу закончил.

— Поняли, как надо стрелять? — Плащов горделиво посмотрел на молодых.

Это Рыжий закончил стрельбу, а карантин ее не закончил. Плащов приказал молодым зарядить еще по шесть патронов и отстреляться заново.

Можно подумать, что за один день можно научиться стрелять метко?

— Дешевый понт — дороже денег, — заметил я Рыжему так, чтобы меня услышали и молодые.

— Ты хочешь сказать, что стреляешь лучше меня?! — взвился Вовка.

Ну, вот опять! Всегда с ним так: чтобы я ни сказал, ему обязательно нужно это оспорить. Всю зиму мы с ним выясняли кто стреляет лучше: расставляли на семидесяти метрах по десять патронов и сбивали из всех положений. Путем многократных стрельб удалось выяснить, что из положения лежа мы с ним стреляем одинаково, стоя стреляет лучше он, зато я лучше стреляю с колена. Сколько можно выяснять одно и то же? Вдобавок, на нас смотрят молодые. Пожалуй, им должно показаться, что Рыжий и в самом деле стреляет лучше меня. Надо доказать, что я тоже кое-чего умею.

Я осмотрелся в поисках подходящей мишени. Недалеко от нас в низине тянулось каменистое русло высохшей речки. Я подошел к краю обрыва и метрах в сорока от себя увидел гильзу от танкового снаряда. Латунный стакан стоял прямо посреди русла. Я начал прикидывать:

"Дальность сорок — сорок два метра, перепад высот примерно девять метров, диаметр гильзы примерно сто пятьдесят миллиметров. Можно попытаться показать класс".

— Смотри, — позвал я Рыжего.

За Вовкой потянулось человек двадцать свободных от стрельбы духов. Рыжий оценил расстояние и диаметр гильзы и презрительно хмыкнул:

— Ты еще вплотную к ней подойди, стрелок.

Меня это не смутило. Я расслабил автоматный ремень так, чтобы автомат, в горизонтальном положении свисая с моего правого плеча, доходил мне до бедра. Я не собирался целиться. Я решил показать класс стрельбы от бедра, как в ковбойских фильмах. Несколько смущал довольно значительный перепад высот. Ствол лег на ось прицеливания и теперь следовало только определить угол наклона автомата, чтобы попасть в гильзу. Я перевел предохранитель на одиночный огонь, дернул затвор, снова направил автомат по оси прицеливания и больше интуитивно, чем осознанно наклонил ствол под нужным, как мне показалось, углом. Вроде должен попасть…

Палец медленно потянул скобу спускового крючка.

— Тах, — сказал автомат, выплевывая пулю.

— Дзынь, — отозвалась гильза через мгновение.

Попал!

Честное слово!

С первого же выстрела!

Сложность в том, что после выстрела автомат уводит вправо-вверх. Это у АК-74 "болезнь" такая. Перед каждым следующим выстрелом нужно прицеливаться заново, потому, что предыдущим выстрелом ствол автомата будет уводить с линии прицела. Но руки уже запомнили то самое, правильное положение, в котором нужно держать автомат.

И пошло: Тах-дзынь, тах-дзынь, тах-дзынь. Будто по латунной гильзе кто-то бьет железным прутом. Очень звонко получалось это "дзынь". Тридцать выстрелов — двадцать девять попаданий.

Когда я закончил, на мое место встал Вовка, но попал только двадцать семь раз. Все правильно, больше меня он и не должен был попасть. У меня АК-74, у которого ствол уравновешивается деревянным прикладом, а у Рыжего АКС-74 с треугольной железной рамкой вместо приклада. Центр тяжести у АКСа сдвинут ближе к стволу, поэтому, из него несколько труднее вести прицельный огонь.

— Учись, разведка, — сказал я и сдвинул ему шапку на нос.

Рыжий хотел пнуть меня в ответ, но я успел убрать пятую точку.

— Ты что? Дурак? — возмутился я, — у тебя сапоги в ваксе! После отбоя стирать мне будешь, если попадешь.

Молодые попробовали повторить стрельбу "от бедра", но, разумеется, промазали. Только два или три раза попали.

Не такое это простое и легкое дело — меткая стрельба.

Зато наш с Рыжим авторитет взлетел — выше некуда.

Вот так, с шутками и прибаутками, ежедневно и ежечасно повышая свой авторитет, мы и дожили до главного военного праздника — Дня Советской Армии. С утра вместо обычного развода было назначено торжественное построение, поэтому, карантин уснул только под утро. Мы вчетвером решили, что нам стыдно будет вывести на плац стадо замарашек, поэтому после ужина молодым было приказано постираться, подшить чистые подворотнички, начистить до блеска сапоги и бляхи. Пришлось даже пожертвовать зарядкой и вместо нее последний раз проверить каждого духа на предмет его внешнего вида. До завтрака мелькали иголки, нитки, щетки, зубной порошок и паста гои. Зато, когда я скомандовал построение на завтрак и осмотрел строй, то остался премного им доволен: передо мной стояла прямая и ровная "коробка", составленная из идеальных солдат. Духи, все в чистом, в новой подшиве слепили меня зайчиками от своих пряжек и сапог. У них даже лица стали умнее и одухотвореннее.

Уважение людей к человеку начинается с уважения человека к себе. А уважение человека к себе начинается с малейшего: побриться, почистить зубы, одеться в чистое и выглядеть молодцевато.

Это были уже не те духи, которых мы приняли чуть больше недели назад. Это уже были солдаты, приученные к жесткому распорядку и натасканные на занятиях по тактике, огневой и горной подготовке. А сейчас, когда они стояли почти нарядные и видели вокруг себя таких же нарядных товарищей, в них рождалось новое чувство — чувство гордости за свой строй и за свое место в этом строю. Никакие цацки и аксельбанты не могли бы украсить их больше, чем украшал их блеск собственных глаз.

Вот этого блеска, вот этого осознанного и умного взгляда хорошо дрессированной овчарки мы и добивались от них.

Когда при подходе к столовой я скомандовал "Рота!", то чуть не присел от неожиданности: карантин и без того гулко печатающий строевой шаг, выдал три мощных единых удара по бетону. Как из пушки шарахнули.

Ничего не скажешь — коллектив!

Так как карантину положено выходить на полковые построения первым, то на плацу еще никого, кроме Плащова не было. Всегда опрятно одетый, сейчас он буквально блестел и светился, насколько блестеть и светиться позволяла новенькая эксперементалка и белоснежная подшива. Совершая подход к начальнику, рота буцкнула последние пять шагов строевым от души и Рахимов, который вел молодых, доложил старлею о прибытии вверенного ему подразделения. Плащов, последний раз видел наших молодых вчера вечером далеко не в таком бравом виде, но сержантских трудов не оценил, а свое удивление скрыл командой:

— Сержанты — в первую шеренгу.

Мы перестроились и минуты через три на плац стали строем выходить подразделения, а на середину плаца из штаба вынесли стол, покрытый кумачом. Помдеж прикреплял к тросам флагштока новенький флаг СССР.

Через десять минут весь полк стоял на плацу. Последним, как и положено дембелю Советской Армии, пришел начальник карантина капитан Овечкин. При его появлении распахнулись рты не только у наших духов, но и у нас, и даже у Плащова.

Старый Капитан был трезв, выбрит и благоухал одеколоном посильнее Плащова. На нем было чистое хэбэ и летние офицерские туфли — тоже чистые.

Но главное…

То, чего я никак не ожидал на нем увидеть…

То, что поразило меня сильнее всего…

То, что сразу же объяснило все поведение Овечкина и все его отношение к службе…

На его пусть неновой но чистой хэбэшке справа горели на утреннем солнце два бордовых ордена Красной Звезды, серебристо-голубой "За службу в Вооруженных Силах СССР", а слева висела медаль За Отвагу и две юбилейные медальки!

"Вот это Овечкин! Вот это красавец!", — восхитился я капитаном.

Слов у меня не было. Я переглянулся с остальными сержантами — Овечкин "приколотил" всех.

Сам же Овечкин, поздоровавшись с Плащовым, без слов занял свое место справа от колонны карантина. Пока мы пялились на Старого Капитана, командование полка уже стояло возле стола, на котором лежало десятка три коробочек с наградами.

— Награждать сегодня будут, — шепнул я Рыжему.

— За летние операции, — пояснил Овечкин.

— Полк! — взревел Сафронов, — К подъему государственного флага Союза ССР!.. Равняйсь!.. Смирно! Флаг — поднять!

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила на веки великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Единый могучий Советский Союз

Мощные динамики от клуба пробили плац гимном. Торжественная музыка и многоголосый хор тугой волной заполнили собой все пространство и, отразившись от модулей, палаток, забора вернулись на плац и накрыли всех стоящих на нем.

По спине пробежали мурашки.

Офицеры вскинули руки к козырьку.

Рядовые и сержанты втянули животы.

На флагштоке поднимался государственный флаг Союза Советских Социалистических Республик.

Наш флаг.

Всех и каждого из нас.

— Товарищи солдаты, сержанты, старшины, офицеры и прапорщики! — начал Дружинин, когда красное полотнище с серпом и молотом добралось до конца флагштока и, расправившись, шумно захлопало на свежем ветру, — Поздравляю вас с шестьдесят седьмой годовщиной создания советских Вооруженных Сил!

— Урррааааааа! — троекратно откликнулись сотни радостных глоток.

Командир полка не стал утомлять личный состав пространной речью в манере действующего генсека. Просто обрисовал общую картину полковой жизни, дал оценку действиям полка и всей дивизии, упомянул о потерях и закончил:

— Полк, равняйсь! Смирно! Слушай Указ Президиума Верховного Совета СССР.

Началось награждение.

Сафронов орал фамилию, награжденный рубил строевым к столу, где ему вручалась коробочка с медалью или орденом и жали руку Дружинин, Сафронов и Плехов. Награжденный разворачивался к полку, отдавал честь и выкрикивал:

— Служу Советскому Союзу!

Рыжий дернул меня за галифе:

— Когда-нибудь и нас с тобой наградят.

— Ага, — не разжимая губ съязвил я, — особенно тебя.

Среди награжденных было немало знакомых пацанов: Гена Авакиви получил Красную Звезду, а Саня Барабаш — За Отвагу. Полтава тоже получил За Отвагу, а замкомвзвод разведчиков сержант Иванов — Красную Звезду. Рыжий толкнул меня локтем в бок и показал глазами на Иванова, дескать, "смотри — разведка опять выше связи". Я хотел, как обычно, сдвинуть Вовке шапку на нос, но в строю шевелиться нельзя, поэтому, я только вздохнул и пожалел, что Полтава не стал Героем.

Полк загудел: Сафронов выкликнул фамилию начальника хлебозавода. Указом он был награжден орденом Красной Звезды.

— Ууууууууу, — мычали ротные и взводные колонны.

Старший прапорщик был, конечно, мужик хороший. Если бы не он, то солдаты остались бы без бражки, а офицеры без самогона. Мы все уважаем его, бакшиши ему носим, чтоб он был сговорчивее, вошел в наше положение и не тряс руками, когда его просят отсыпать дрожжей. Но он не был ни на одной операции! Он вообще никуда из полка не выезжал, даже в Мазари. Риск ничтожный, но все-таки риск. Зачем прапору посещать дуканы, если все, что в этих дуканах продается, ему принесут в обмен на дрожжи? Хороший он мужик, замечательный… но вручение ему ордена Красной Звезды, того самого ордена, которым очень часто награждают посмертно и который остается последней памятью матерям и вдовам, оскорбляло нас и принижало значение самой награды в наших глазах. Будто на бордовую эмаль ордена плеснули навозом.

— Уууууууууу, — гудели ряды, пока старший прапорщик шел к столу, — уууууууууу!

Овечкин захлопал в ладоши. Только что награжденные и наиболее смекалистые офицеры поняли Старого Капитана, поддержали его и тоже зааплодировали. Через пару секунд весь полк рукоплескал отважному командиру полковых пекарей. Когда старший прапорщик подошел к столу для вручения заслуженной награды, Дружинин повернулся к Сафронову и заговорил с ним о неотложном деле.

Орден вручил Плехов.

Земляк — земляку.

Manus manum lavat.

— Уууууууууу! — не прекращали солдаты и, кажется, даже офицеры.

Награжденный главный пекарь, подгоняемый овацией всего полка, на подогнутых коленях засеменил обратно в строй.

Дружинин проводил его взглядом. На столе оставалась только одна коробочка с наградой.

— Полк, смирно! — взревел Сафронов, — Старший сержант Певцов!

Овация стихла, установилась тишина.

Нехорошая какая-то тишина.

— Старший сержант Певцов! — еще громче крикнул Сафронов, хотя и так — куда уж громче?

С левого фланга, опустив плечи, к столу побрел сержант в нелинялой хэбэшке.

— Писарь строевой части, — негромко пояснил Овечкин, — ему весной на дембель идти, вот он и вписал свою фамилию в наградной лист, чтоб домой с наградой придти, перед девочками порисоваться. Когда пришла медаль, он хотел, было, замять, упрашивал, чтоб не поднимали шум, но Сафронов с полканом решили, что правильней будет вручить перед строем. Чтоб все видели.

Так же, как и остальным награжденным, штабного писаря как ни в чем ни бывало, поздравили все трое: командир полка, начальник штаба и замполит. Целых три подполковника по очереди пожали старшему сержанту руку и командир полка лично вручил ему медаль За Отвагу.

У меня было ощущение, что мне перед строем плюнули в лицо. Всем, кто стоял сейчас на плацу, от подполковников до рядовых, всем нам плюнули в лицо.

Всех тех, кто ездит на броне, всех тех, кто проводит колонны и ходит на операции, всех тех, кто попадает под огонь душманов, всех тех, кто вымотанный до полного отупения, без сил, на стиснутых зубах, на хрипе, на злости, на черт знает чём, идет все дальше в горы и сопки только за одним — выполнить боевой приказ… Всех их писарь втоптал в грязь.

И не только их.

Всех, кто погиб в этих горах и сопках, всех, кого в цинке привез домой Черный Тюльпан, всех, чьим родным на память остались лишь фотографии да кусочки металла, отчеканенные на Монетном Дворе, их всех оскорбили в их могилах и попрали светлую память о них.

Старший сержант, никогда не покидавший пределов полка, вписав одну лишь строчку в наградной лист, плюнул во всех нас — и живых и мертвых.

На плацу стало тихо. Будто и не стоит на нем полк.

Страшная тишина.

Рукоприкладство в полку не поощрялось. Пусть оно было нередким, но офицеры его не приветствовали, поэтому старослужащие били молодых с оглядкой и не оставляя следов…

В данном конкретном случае от Певцова отвернулись не только командиры и замполиты, но даже особисты-контрразведчики, которых бананами не корми, только дай отправить кого-нибудь в трибунал, перестали замечать писаря строевой части.

Его не бил только ленивый.

Как начали, едва разойдясь с торжественного построения, так и продолжали до самого его дембеля. Даже духи — и те норовили попасть ему кулаком по голове, и их никто не осаживал: правильно делают, что бьют.

Награжденного писаря, два с половиной месяца спустя, отправили домой с первой же партией, но до этого дня синяки не сходили ни с его лица, ни с его тела. На свой поганый дембель он ушел густо расцвеченный фингалами и заметно повредившись в рассудке.

Зато — с медалью.

12. Спортивный праздник

Дружинин, Сафронов и Плехов взглядами проводили старшего сержанта Певцова в строй, хорошо понимая, какая участь его ждет. Плехов, круглосуточно защищавший духсостав и в особо пиковых случаях спасавший провинившихся перед коллективов тем, что закрывал их в отдельную камеру губы, на этот раз не отреагировал никак. Не за что сажать сержанта на губу. Не провинился он. Наоборот — правительственную награду получил. Герой! Да и Певцов — не глупый дух, чтобы не отвечать за свои поступки. Должен был понимать и предвидеть последствия своего крючкотворства. Вот пусть теперь и отвечает.

Офицеры Певцова сдали на заклание. Это понял весь полк. Путь к безнаказанной расправе над уродом-писарчуком был не только открыт, но и указан. Разве только "фас" не сказали.

— По-о-о-олк! — повисшую над плацем тишину разрезал сафроновский бас, — Равняйсь! Смирно!

"Честное слово, сегодня — праздник!".

В правом углу плаца появились четверо солдат комендантского взвода. На них были парадки с белыми ремнями, в руках у них были карабины с примкнутыми штыками. И держали они эти карабины так, как держат их придворные кремлевские солдатики из роты почетного караула: зажав затыльник приклада в согнутой правой руке, а сам карабин поставив вертикально. Услышав команду "Смирно!", задний остался на месте, а трое начали движение, нарочито высоко вскидывая прямые ноги и пружиня на носочках. "Раз", отбивали три подтянутых солдата под левую ногу, "два, три, четыре, пять!".

Оставшийся комендач перехватил левой рукой карабин за цевье.

И снова трое в ногу: "Раз! Два! Три! Четыре! Пять!".

Комендач опустил карабин, держа его в левой руке на весу. "Раз! Два! Три! Четыре! Пять!".

Комендач приставил карабин к ноге, звонко грохнув железным затыльником о бетон.

Одновременно с этим остановился последний из шагавших комендачей, а движение продолжили только двое.

"Раз! Два! Три! Четыре! Пять!". Первый комендач резко повернулся налево, снова стукнув прикладом о бетон. Другой комендач перехватил свой карабин за цевье. Все четверо действовали синхронно, под пять ударов левой ногой.

"Линейные", — догадался я.

— К торже-е-е-ественному маршу!.. — рокотал Сафронов, прерывая мои мысли.

"Нет", — оценил я выправку пацанов из комендантского взвода, — "я бы так не смог — карабин в одной руке держать. Ну, секунд пятнадцать или тридцать еще куда ни шло. Но вот столько времени, да еще и строевой шаг пружинить, держа его на весу — этого бы я точно не смог".

— По-о-о-о-ротно!..

Как-то раз я по какой-то надобности заглянул в палатку комендачей. В углу палатки стоял мой однопризывник-дух и держал в согнутой правой руке гриф от штанги. Держал вертикально. Всякий раз как только гриф касался плеча, дух получал затрещину от черпака, следившего за его экзерцицией.

— На одного линейного диста-а-а-анция!..

Я тогда еще удивился: если хочется задолбать молодого, то есть тысяча способов более простых и более полезных для хозяйства. Уголь, например, натаскать или в палатке подмести. Выдумка с тяжелым грифом не показалась мне удачной.

— Управление прямо, остальные на пра-а-а-а-а-а…во!

Теперь я понял чего добивался старослужащий от молодого: после того, как полчаса выстоишь с грифом от штанги в согнутой руке, тяжелый карабин покажется тебе легким пёрышком.

— Шаго-о-о-о-о-о-ом… Марш! — скомандовал Сафронов и пошел к трибуне, где уже стояли Дружинин и Плехов.

Нет, не зря мы гоняли наших молодых, заставляя отбивать шаг и орать песню. Сегодня нам не было стыдно за них. За управлением полка шла разведрота, за ней рота связи и остальные полковые службы. Карантин шел после служб, но перед вторым батальоном. В общем потоке мы повернули на прямую перед трибуной с полковыми командирами на ней и стали ждать, когда предыдущее подразделение удалится на одного линейного. Овечкин и Плащов встали метрах в трех перед первой шеренгой.

— Шагом… Марш, — негромко через плечо скомандовал Овечкин.

— Проходим лучше всех, — предупредил духов Рыжий.

Карантин тронулся, одновременно грохнув сто сорока подошвами по бетону.

Ротную "коробку" оценивают по передней шеренге. Если передняя шеренга прошла ровно, значит зачет всей роте. В передней шеренге карантина стояли сержанты и мы знали как сохранить линию: в учебках сто раз это отрабатывали. Метров за десять до трибуны офицеры перешли на строевой шаг и приложили руку к виску, отдавая честь. По этому сигналу, сержанты в первой шеренге опустили руки, сцепились внизу мизинцами и прижали локти к локтям соседей: так будет сохранена прямая линия, когда трое из нас повернут головы вправо.

— И-и-и… Раз! — выдохнул карантин и все, кроме правофланговых резко вывернули головы вправо, поедая начальство глазами.

Начальство с милостивым видом смотрело на карантин с высоты трибуны.

— Молодцы, молодое пополнение! — умилился подполковник Плехов, глядя на проходящую мимо него ровную "коробку".

Три положенных шага для ответа и далее — каждое слово под каждый шаг:

— Служим!

— Советскому!

— Союзу!

После прохождения Плащов смотрелся именинником. Еще бы: карантин — единственное подразделение, отмеченное похвалой высокого начальства. Вот только радость Плащова выглядела нескромной: это же не он проводил занятия по строевой подготовке, а мы гоняли молодых, заводя их в столовую со второго-третьего раза, если они плохо прошли или недостаточно громко спели песню.

Конечно, приятно погарцевать впереди роты, которую отбивать шаг выучил не ты.

После торжественного построения был намечен спортивный праздник. У нас в учебке тоже проходили "спортивные праздники" и ничего кроме уныния они во мне не вызывали. Когда объявлялось, что в ближайшее воскресенье состоится очередной фестиваль единения духа с телом, то сценарий "спортивного праздника" был известен каждому. К нам в городок приедут пузатые чурки из ЦК компартии Туркменистана, для массовки нагонят школьников и комсомольских активистов, вся эта орава рассядется на стадионе, а мы будем "праздновать". Разведка покажет рукопашный бой, в котором заранее отработанные удары будут наноситься по заранее выставленным блокам, пехота сымитирует бой, стреляя холостыми патронами и забрасывая футбольное поле взрывпакетами и дымовыми шашками, а все остальные будут бегать. По одиночке и в составе подразделения. Ни фехтования, ни конкура, ни стрельбы из лука, ни даже примитивного футбола программа не предусматривала. Один сплошной стипль-чез. Ничего хорошего от "спортивных праздников" я не ждал, потому как хорошо знал, что для солдата праздник — что для лошади свадьба: голова в цветах, а жопа в мыле.

Однако, на удивление и к моей вящей радости, в полку отношение к спорту было хотя и ответственным, но неформальным. Начфиз майор Оладушкин организовал настоящий Спортивный Праздник, можно даже сказать Олимпиаду и никому не пришло в голову приглашать чурбанье из соседних кишлаков в качестве зрителей.

Зрителями и участниками были мы сами.

За неделю до соревнований Оладушкин раздал по подразделениям программу и предложил выставить команду от каждой роты. Скучных видов было только два: стометровка и кросс на три километра. Все остальное было интересно и зрелищно.

Кому некуда было девать свое здоровье, те могли испытать себя в вольной борьбе, боксе или гиревом спорте. Сплоченность рядов и командный дух проверялся в сражении по волейболу и перетягивании каната. Индивидуальная выучка — в выполнении подъема переворотом на турнике, в прохождении общевойсковой полосы препятствий, беге, метании гранаты на точность и дальность и стрельбе из автомата или снайперской винтовки. Самый умный в полку выявлялся в шахматном и шашечном турнирах.

Получив от Плащова программу вместе с приказом сформировать спортивную команду от карантина, мы немедленно принялись ее формировать. Рахим сказал, что будет бороться за карантин, так как до армии был первым пехлеваном Ферганской долины. Панов заявил, что до армии занимался боксом, имеет первый разряд и готов "вклеить" на ринге любому. Рыжий "заявился" на стометровку, метание гранаты и стрельбу. Я сначала "заявился" на стрельбу и полосу препятствий, по прохождению которой в учебке стал большим специалистом, но не захотел отставать от Рыжего и решил пробежать еще и три километра, чтобы количество видов у обоих было равным.

— Пацаны, — предложил Рыжий Панову и Рахимову, — может на стрельбу еще заявитесь?

— Нет, — закивали оба головами и улыбаясь на хохляцкую хитрость, — вы с Сэмэном всю зиму с автоматами не расставались. Мы с вами даже рядом не валялись: вас не перестреляешь. Стреляйте сами, а мы в своих видах себя проявим.

Заявка получилась куцей. Всего четыре участника. Даже, если мы возьмем, все первые места в своих видах, то на пьедестале все равно оставалось много места для серебряных и бронзовых призеров.

Карантин немедленно был застроен.

Прохаживаясь мимо первой шеренги, мы объясняли пацанам ситуацию:

— Короче, — рубил рукой воздух Серега Панов, — в полку будут соревнования. Нам надо выставить команду. Дело это не стыдное, а даже почетное. Победителя наградят на построении полка. Дело не в наградах, но честь нашего пусть временного, но коллектива надо отстоять. Список с видами соревнований будет вывешен возле тумбочки дневального.

Духи молчали и не реагировали.

— Ну что? Мужиков среди вас нет? — спросил я с издевкой.

Мужики, если и были в строю, от никак себя не проявляли. В команду записываться не хотел никто. Слово взял Рыжий:

— Вы дедов, что ли, боитесь? Боитесь, что старослужащие обидят? Ничего удивительно в том, что старый обыграет молодого нет. На то он и старослужащий. А вот если молодой обставит деда… В конце концов, это же Спорт! Если карантин обставит на соревнованиях уже готовые подразделения, то это будет классно! Всему полку сопли утрем. Неужели никто из вас на гражданке никаким видом спорта не занимался?

Строй постоял немного, размышляя, и из глубины задали вопрос:

— А какие виды спорта, товарищ сержант? Огласите весь список, пожалуйста.

Через пятнадцать минут была сформирована команда и составлен список участников. Пацаны уже не робели как девочки на первой дискотеке, а наперебой называли свои фамилии и виды спорта, в которых они готовы были соревноваться. Оказывается, в карантине есть мастер спорта по боксу и кандидаты по дзю-до и лыжам. Есть и разрядники. С такой командой мы были готовы порвать весь полк и были настроены весьма решительно. У нас даже свой шахматист нашелся — тихий и меланхоличный рядовой Коваленко. Вечером Плащов увидел список нашей команды, надломил бровь, удивленно хмыкнул и забрал его, чтобы передать начфизу полка.

Порядок проведения соревнований был свободный. Оладушкин заранее определил судей в каждом виде из числа наиболее уважаемых офицеров, которые не были заявлены на участие. На дверях спортзала вывесили листок бумаги с указанием времени и места проведения соревнований по тому или иному виду. Участники могли не спеша успеть себя подготовить, а зрители вольны были слоняться от места к месту, болея за своих или просто ища, где интереснее и больше народу.

Раньше всех начались соревнования по волейболу и шахматам. Они хоть и проводились по олимпийской системе, но не обещали быть короткими: команд было много: разведрота, рота связи, сапёры, ремонтники, рота материального обеспечения, управление и три роты второго батальона и, наконец, фаворит состязаний — команда управления полка, целиком состоящая из офицеров и прапорщиков.

Вместе с карантином — одиннадцать команд!

Через час закончились соревнования по легкой атлетике и метанию гранаты. Я как раз взмыленный вернулся с кросса и видел, как Вовка бросал гранату на дальность. За неимением настоящих спортивных снарядов бросали обыкновенную эфку. Только без запала. Чугунная болванка, залитая тротилом весила будь здоров и в хозяйстве использовалась вместо молотка. Рыжий разбежался и швырнул гранату. Весь полк смотрел за ее полетом. От одного конца плаца граната, посланная Вовкиной рукой, перелетела на другой и едва не попала в клуб.

— Шестьдесят два метра, — офицер-арбитр показал флажком в точку, на которую приземлилась эфка.

"Ого! Во дает чёрт Рыжий! — поразился я.

Сам я эту гранату даже за бакшиш не смог бы метнуть дальше тридцати. Не умею я гранаты метать. Что ж тут поделаешь?

— Видал, — Рыжий подошел ко мне с гордым видом и кивнул в сторону того места, куда он докинул гранату.

— Видал — не видал, — не показал я своего восторга, — а я прибежал третьим. Меня только один мужик из управления обогнал и пацан с четвертой роты.

— Подумаешь, — пожал плечами Рыжий, — я на стометровке тоже третий. Ты попробуй, стань первым.

"Ага", — согласился я про себя, — "дадут тут стать: одни лоси здоровые вокруг".

Для того, чтобы стать первым и лучшим у меня оставалось два вида: полоса препятствий и стрельба из автомата Калашникова за номером 1114779. За полосу препятствий я был спокоен: пройду. Неделю до соревнований я не терял времени и несколько раз перед ужином проходил эту полосу, а Рыжий засекал время. Сначала я несколько дней проходил ее медленно, отрабатывая подход и прохождение каждого снаряда, вспоминая навыки, приобретенные в учебке. На следующий день я пробежал ее легкой трусцой, основное внимание уделяя технике прохождения, а не скорости. И, наконец, в последний день я бегал ее на время, на рекорд. Полученный результат — минута одиннадцать — давал мне надежду на победу и я похвалил себя за то, что поддерживал форму и не заплыл жиром за четыре месяца после учебки.

— Гм-Гм! — прокашлялся громкоговоритель над плацем, — Раз-раз-раз!

Говорящий наверное остался доволен звуками собственного голоса, потому что донес до всех нас новость:

— Чемпионом полка по метанию гранаты Ф-1 на дальность стал, — голос выдержал короткую паузу, — младший сержант Грицай, второй разведвзвод, команда сборов молодого пополнения.

— Урррааа! — вокруг Рыжего образовался кружок из наших молодых, которые поздравляли его, жали руку и хлопали по плечам.

Рыжий с победном видом посмотрел на меня поверх голов.

"Ну, теперь мне точно надо стать первым. Хоть наизнанку вывернуться, а стать. Иначе, скотина рыжая житья мне не даст. Замучает своими подколками", — я почти расстроился из-за Вовкиной победы.

Пока на плацу готовились к перетягиванию каната, судья соревнований по стрельбе майор Баценков собирал вокруг себя стрелков. Стрелять выразили готовность и желание человек двадцать солдат и офицеров. Комбат посмотрел на нас с Рыжим так, что я понял — лучше не проигрывать.

Настораживало не количество участников: в себе и в своем автомате я был уверен — куда пошлю пули, туда они и попадут. Беспокоило то, что стрелять предстояло по мишеням, которые каждому участнику раздал наш комбат. Я вертел в руке лист бумаги с черным кружочком в центре, концентрическими кругами расходящимся к краям и вздыхал: по мишеням я еще не стрелял никогда. Я стрелял по консервным банкам и по гильзам, но это дело нехитрое. Банка — она большая. По ней фиг промажешь. Гильза маленькая, но если ты попал в сантиметре от нее, то ее собьет фонтанчиком песка, а это тоже считается. А в мишени — круги и цифры. Чем дальше от центра, тем меньше цифры. А "десятка" вообще крохотная. Близорукий человек в нее пальцем не с первого раза попадет.

— Объявляю правила, — комбат построил участников, — стреляем по мишени из положения лежа. Рубеж — сто метров. Мишени крепятся на крышки от снарядных ящиков. Десять выстрелов на ствол. Перед тем, как вывесить мишень, каждый пишет на ней свои звание и фамилию. Стреляем в четыре захода по пять человек. Вопросы?

Вопросов не было.

"Ну, хотя бы из положения лежа", — как мог, утешал я себя, — "стоя, Рыжий бы меня перестрелял, а лежа мы с ним стреляем, считай, на равных".

Я с печалью в душе смотрел на мишень. Попасть в нее не было проблемой. Она — большая. Я даже в круг попаду без вопросов. Но "десятка-то" маленькая! Меньше спичечного коробка. Как в нее попадать за сто метров?

Я пожалел, что так самонадеянно заявился в стрелки.

"Что я? Лучше всех в полку стреляю? Кем я себя возомнил? Вильгельмом Теллем? Эх, осёл я осел!", — ругал я себя нехорошими словами за излишнюю самонадеянность.

Каждая команда выставила по два стрелка. По жребию карантин стрелял в третьем заходе. Утешало то, что никто из первых двух пятерок не набрал больше шестидесяти очков.

"А что?", — мелькнула надежда, — "Может и попаду. Не зря же мы с Рыжим целую зиму патроны цинками жгли? И на полигоне я в танковую гильзу ловко весь магазин всадил. Да и автомат у меня хорошо пристрелян".

Мы пошли вывешивать наши мишени.

— Целься не в центр мишени, а в нижний срез черного кружка, — посоветовал мне Вовка.

— Почему?

— Потому, что дистанция короткая — сто метров. Было бы триста, тогда — да, надо целиться в центр.

Я решил, что ничего не потеряю, если послушаюсь совета Рыжего. Рыжий — он не дурак: зря советовать не станет.

— К бою, — скомандовал Баценков, убедившись, что в магазины загнано по десять патронов.

Я лег на плащ-палатку, опер автомат на левую руку и выровнял правую ногу по оси прицеливания. Теперь моя правая нога являлась как бы продолжением приклада. Большой палец перевел предохранитель на одиночный огонь и затвор дослал патрон в патронник. Я три раза глубоко вздохнул, не торопясь выдохнул и положил правую щеку на приклад. Можно начинать прицеливание. С соседних рубежей уже вовсю стреляли. Я глянул в прорезь прицела:

"Ха! А мишень-то неплохо видно! Я ожидал худшего, а она — вон, как на ладони".

Поймав мишень в центр прорези, я стал поднимать мушку и выравнивать ее по нижнему краю черного круга.

"Готово".

Палец плавно потянул за скобу.

"Тах!", — откликнулся АК.

"Черт его знает: может — попал", — мелькнуло в голове, — "продолжим".

Автомат увело выстрелом, поэтому я снова не торопясь подвел мушку снизу и выровнял ее посередине прорези прицельной планки и всю "конструкцию" совместил с нижним краем черного круга на мишени.

"Тах!", — повторил АК.

Попал я или не попал мне было не видно. Попробуй за сто метров в черном круге рассмотри черную дырку диаметром пять миллиметров! Но таким макаром я сделал и остальные восемь выстрелов. Меня никто не подгонял, поэтому я после каждого выстрела делал вдох-выдох и, затаив дыхание снова поднимал мушку на линию прицела.

— Младший сержант Семин стрельбу закончил, — доложил я последним из пятерки.

Предпоследним об окончании стрельбы доложил Рыжий.

Когда принесли мишени и подсчитали количество очков, то оказалось, что я выбил семьдесят два, причем, у меня было целых три попадания в "десятку" и все десять дырок легли кучно. Только это не имело значения: Рыжий выбил семьдесят шесть, а это значит, что я все равно проиграл. Расстроился я не сильно, тем более, что в чемпионах Рыжий проходил недолго: через пятнадцать минут капитан из строевой части выбил восемьдесят восемь. Таким образом, Вовка не стал первым, а я не стал вторым. Мы стали вторым и третьим.

Но зато в полку!

Баценков посмотрел на нас, потом на капитана-чемпиона, потом снова на нас и радость наша умерла.

"Комбат на нас надеялся…", — я опустил голову и понес автомат в оружейку.

Комбат на нас надеялся, комбат возился с нами, вдалбливал нам в головы таблицы поправок, а нас, сержантов из воюющих подразделений, перестрелял штабной капитан…

Щадя наше самолюбие, Баценков позже сказал, что тот капитан в прошлом — чемпион Краснознаменного Туркестанского военного округа и когда он был помоложе, то вышибал из АК-74 сто из ста. Просто на штабной работе ему редко приходится брать в руки автомат, а не то, он утер бы нам наши сопливые носы.

Но это было позже, а сейчас мне было не жалко проиграть Рыжему, но обидно стрелять хуже штабного.

— Пойдем скорее, — Рыжий поставил свой автомат раньше и сейчас волок меня за рукав.

— Куда? — сопротивлялся я, пытаясь вырваться.

— Сейчас Серега Панов будет в финале махаться.

— Что ж ты молчал? Бежим скорее. А с кем?

— С тем духом со второго взвода карантина, — пояснял мне на ходу Рыжий, — ну, который мастер спорта.

Зря мы торопились. Только расстроились. Неинтересный вышел бой. Чтобы избежать смертоубийства, Оладушкин разделил всех участников на три весовых категории — тяжелую, среднюю и легкую. Вот в финале средней весовой категории и гонял молодой воин нашего Серегу Панова по рингу. Ринг обозначили двумя капроновыми тросами и внутри этих тросов бегал Серый и ловил удары мастера спорта из молодого пополнения. В роли рефери был сам Оладушкин, который прекратил бой за явным преимуществом. К нам подошел Рахимов.

— Ну, а у тебя какие успехи, пехлеван? — спросили мы у него.

— Якши, — показал большой палец Рахим.

— Выиграл? — изумились мы.

— Да, — кивнула гордость Ферганской долины, — я выиграль. Один схватка выиграль, другой проиграль.

Карантину не везло: первое место по полку занял только Рыжий. Нашу команду по перетягиванию каната выкинули эрмэошники, которых позже выкинула разведрота. Самих разведчиков в финале перетянули саперы, которые выставили двенадцать человек с рожами размером с решето и с загривками как у львов. Команду по волейболу мы не выставляли, оставался еще забег по полосе препятствий, да Коваленко барахтался где-то в клубе за шахматной доской.

Упражнением на турнике блеснул Амин из роты связи. Гордый и наглый, как все кавказцы, он презрительно смотрел как остальные участники кувыркаются на перекладине. Один пацан из разведроты заслужил аплодисменты тем, что сделал подъем переворотом целых тридцать семь раз!

"Тридцать семь? Для меня и положенных шесть подъемов на турнике — до фига будет", — сравнил я себя с разведчиком, — "я даже десять раз так не сделаю".

Амин, сосчитав до тридцати семи, продолжал глумливо улыбаться. Я посмотрел на него оценивающе: ростом он пониже меня, никакой особой мускулатуры у него, воды и жира, правда, тоже нет, но — не богатырь.

Когда Амину помогли допрыгнуть до турника, смотреть на его выкрутасы собралось человек шестьдесят. Слишком вызывающе себя вел кавказец и очень многим хотелось, чтобы он обсмотрелся на этом турнике.

— Раз, — хором считали за Амином, — два, три.

Амин резко забрасывал ноги вверх, чуть сгибал руки в локтях и оказывался на вытянутых руках вверху перекладины. Постояв секунды две наверху, он срывался вниз, фиксировал положение, чтобы было видно, что он поднимается не с раскачки, и снова закидывал ноги вверх.

— Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, — продолжали считать.

— Нет, — усомнились в толпе, — до тридцати семи не дотянет: сдохнет.

— Амин сдохнет? — переспросил весь Северный Кавказ, — спорим?

Пошли моментальные ставки на печенье, Si-Si и конфеты.

— Тридцать три, тридцать четыре, — напряжение нарастало, тем более, что были сделаны ставки.

— Шестьдесят один, шестьдесят два, шестьдесят три…

— Слезай, — сказал Оладушкин, когда восхищенный хор досчитал до ста пяти, — в столовую опоздаешь.

Амин повис на турнике, но не спрыгнул. Вместо этого он выкинул ноги далеко вперед, качнулся по широкой амплитуде назад и… три раза сделал "солнышко", после чего соскочил на обе ноги.

Кавказ ликовал.

После обеда состоялось объявление победителей и торжественное вручение призов: замечательной апельсиновой газировки Si-Si, французского хрустящего печенья "Принц Альберт", сгущенки и югославских конфет.

Посреди плаца стояли Сафронов и Оладушкин. Начфиз зачитывал список победителей и призеров, а начальник штаба щедрой рукой отсыпал вкуснятину.

— Жалко, что мы за карантин выступали, — шепнул мне Рыжий в строю.

— То так, — согласился я, — наши результаты пошли бы в зачет второму батальону.

— Вот и хрен-то.

Плащов чуть в пляс не пустился когда подвели итоги: по числу первых мест карантин переплюнул управление полка. Штабные были первыми в стрельбе из автомата, кроссе на три километра и волейболе. А карантин взял одно первое место по боксу, первое место в броске гранаты, первое место на полосе препятствий и… в шахматах. Наш меланхоличный и какой-то прибабахнутый Коваленко, который не блистал ни на тактике, ни на огневой, обштопал всех полковых мыслителей. Пять побед в пяти партиях. Мы, разумеется к нему с расспросами, чуть не с кулаками: "а ну, рассказывай, как у тебя получилось всех обыграть?!". Оказалось, что рядовой Коваленко с шести лет посещал шахсекцию одесского дворца пионеров, был чемпионом Украины среди школьников и к моменту призыва на службу уже успел выполнить кандидатский норматив по шахматам.

А то, что я всех в полку сделал на полосе, то в том заслуга не моя, а моего взводного из учебки — Микилы. Это лейтенант Микильченко полгода гонял меня как помойного кота по этой чертовой полосе. Я по ней до тошноты набегался еще в Ашхабаде.

На перекуре общим решением сержантского состава рядовые Виталик Коваленко и Рафик Гафуров завоевавшие первые места в шахматах и боксе, а также проявленные при этом мужество и героизм, были освобождены от всех нарядов до конца карантина.

В этот же день у доблестного старшего сержанта Певцова появились первые синяки и шишки. Его били, не оглядываясь на шакалов.

13. Старый Капитан

На ужин, на который и в обычные-то дни ходила только половина полка, сегодня пришел только карантин и несколько полковых духов. Остальные жарили картошку и пекли блинчики по каптеркам, водилы скучковались в парке, а для офицеров был накрыт праздничный стол в офицерской столовой, и в полку их не было видно. Между палаток и за углами модулей время от времени вспухали синие дымки и несло коноплей, а в самих палатках и модулях стальные цинкорезы сноровисто вгрызались в крышки консервных банок: праздник — он для всех праздник. Кто-то вовремя подсуетился на хлебозаводе и теперь пробовал душистую брагу из термоса, кто-то накануне из дукана привез шароп и уже разливал самогонку по кружкам, но везде на столах, застеленных газетами, было гражданское угощение. Вытаскивали все, что было куплено в полковом магазине и соседних дуканах, только чтобы это не напоминало ежедневный однообразный солдатский рацион.

Во всей атмосфере, установившейся в полку после обеда, чувствовалось ленивое расслабление и неторопливость. Вон, дюжина дедов в палатке шестой роты не торопясь накрыли стол, ни от кого не срываясь забили пару косяков, вышли на воздух, чтоб не заванивать помещение, курнули ни от кого не прячась, и так же спокойно и чинно вернулись в палатку. Торопиться некуда: до фильма несколько еще часов, а до отбоя и того больше.

Офицерский состав, собравшись у себя за столом, оставил героический полчок без своего отеческого пригляда. Нигде, куда ни посмотри, не было видно ни одного офицера. Только грустный дежурный по полку в портупее и при кобуре, одиноко курил на крыльце штаба, поглядывая в сторону офицерской столовой.

Патриархальный пейзаж деревенского уклада.

Царство тишины и лени.

Спокойная размеренность даже в употреблении наркотиков и спиртного.

Динамики с клуба наполняли отдыхающий и разомлевший полк звонкими голосами любимых Сябров:

"Вы шумiце шумiце

Нада мною, бярозы,

Калышыце-люляйце

Свой напе`у векавы,

А я лягу-прылягу

Край гасцiнца старога

На духмяным пакосе

Недаспелай травы…".

Лепота.

Сержантский состав карантина поддался общему умиротворенному настроению полной гармонии с окружающим миром и решил дать духам передохнуть.

Заслужили.

Своим активным участием в спортивном празднике — заслужили. Молодым было объявлено, что у них до ужина — личное время, а после ужина их поведут на фильм. Я деликатно намекнул, что каждому молодому воину неплохо было бы написать письмо на родину и успокоить маму, и пальцем показал, где в модуле находится Ленкомната. В целом же духсоставу была объявлена "вольная" и дан строгий наказ не удаляться от модуля дальше, чем на пять метров.

И чтоб никаких земляков!

Знаем мы этих земляков: от них трезвым еще никто не возвращался. Тем более, что сегодня — праздник и пустым не сидит никто.

В проходе между кроватями, на которых спали мы с Рыжим, были поставлены две табуретки и покрыты "Красной звездой". На "Красную звезду" было вывалено все, чем нас снабдил подполковник Сафронов за выдающиеся показатели в физической подготовке. Рахимову и Панову тоже перепало кое-что от начальника штаба за второе и третье место, хотя и не так щедро, как нам с Вовкой. Посланный молодой принес с чаеварки четыре фляжки горячего чая и теперь четыре сержанта неприкрыто тащились за достарханом.

Лень.

Сладкая как дрёма и тягучая как сгущенка лень. Не тоска, не скука, а именно то состояние покоя, при котором не хочется ни разговаривать, ни прикалываться и даже пальцем пошевелить тяжело. То самое состояние, которое рождается от знания того, что после многих тяжелых дней тебе даются только несколько блаженных часов, чтобы восстановить силы, а завтра карусель закрутится с прежней скоростью и ничего в твоей жизни не изменится.

Хотелось только откинуться на койку поверх одеяла, свесить сапоги в проход, глядеть в потолок и ни о чем не думать. Принесенный Рахимовым кропаль чарса, раскуренный сержантским составом за модулем, настроил меня на созерцание.

— Скорей бы карантин кончился, — простонал Серый, лежавший рядом со мной, — в банду хочу.

— Ну да, — согласился Рахим с соседней койки, — я тоже в рота хотель.

— Потерпите, пацаны, — откликнулся Рыжий, — три дня осталось.

— Обломщики! — я встал, раздосадованный, что пустая болтовня вывела меня из нирваны, — как вам только разговаривать не лень? Я — курить. Кто со мной?

— В ло-о-о-ом, — простонали три сержанта хором.

Я встал и сверху осмотрел местность. На двух табуретках в проходе лежало недоеденное печенье, стояли вскрытые банки сгущенки, были рассыпаны конфеты и в кружках темнел недопитый чай. Нам даже есть было лень.

— Зажрались, уроды, — зловещим голосом проскрежетал я, без аппетита глядя на сладости, — забыли уже как из сухпая кашу таскали? Месяц назад ничем нажраться не могли, а теперь печенье со сгухой за хрен не считаете?

— Уйди, Сэмэн, — Рыжий все так же лежа, приоткрыл на меня один глаз, — не мешай тащиться.

Я вышел на крыльцо и достал сигарету. Аллах уже погасил свой светильник над Афганом и наступила ночь. Из соседней курилки доносились разговоры и смех: кто-то из молодых травил анекдот.

— Оу! — крикнул я, — Один — сюда бегом.

Смех стих, а разговор перешел на шепот: молодые видимо выбирали делегата.

— Звали, товарищ сержант? — передо мной возник Коваленко.

— Где люди? — вместо ответа спросил я.

— В курилке.

— А остальные? В курилку все не влезут.

— Половина за модулем, половина — в Ленкомнате письма пишут.

— Ну, хорошо, — успокоился я, — передай, чтобы готовились к построению на ужин, а после него пойдете на фильм.

Коваленко убежал в темноту.

— Дневальный! — крикнул я за спину и через секунду из модуля вышел дневальный.

— По вашему приказанию…

— Ладно тебе, — перебил я его, — в дальнем проходе господа сержанты изволят чаевничать. Передай им, чтобы вели людей на ужин.

Дневальный ушел и, вернувшись очень скоро, стал мяться передо мной как сыромятный ремень.

— Что ты топчешься как конь? — спросил я дневального недовольным голосом, — передал?

— Так точно, товарищ сержант. Передал.

— А они?

— А они сказали, чтобы вы шли на…

— Передай товарищам сержантам, — перебил я, не желая выслушивать направление движения, — что если они сейчас же не поведут людей в столовую, то я их позагибаю как ржавые гвозди.

Дневальный побежал передавать пожелание, а через минуту вместо него из дверей вышли три сержанта с ремнями в руках.

— Это кто такой у нас грозный? — помахивая бляхой, спросил Панов.

— Надо его учить кАмас, — поддакнул Рахим.

— Пацаны, — предложил Рыжий, — а давай младшего сержанта на место поставим?

— Ага, — обрадовался Серый, — наваляем ему сейчас прямо при молодых.

— Вы обалдели что ли?! — я понял, что они сейчас и в самом деле, пусть в шутку, но начнут меня бить или натрут уши, — Вы совсем метки попутали!

— А чего ты "командира включил"? — предъявил претензию Серый, — тебе надо — ты и веди молодых, а мы хотим тащиться.

Тут уже я возмутился:

— Вы!.. Блин!.. Вы!.. — я не находил слов, — Вам бы только тащиться! Мы с Рыжим сегодня в трех видах участвовали, а вы только в одном! У меня после кросса ноги до сих пор болят, а вам, уродам, лень духов в столовую сводить?!

— Зачем кричишь? — миролюбиво спросил Рахим, — так бы сразу и сказаль. Серый приведет роту, а я — на заготовку.

Недоразумение рассосалось: Рахимов и два духа ушли на заготовку, а через пять минут Панов повел карантин в столовую. Мы с Рыжим сели на крыльцо и я вспомнил, что собирался курить, но так и не закурил. Полез, было, в карман за сигаретой, но тут из темноты вышел начальник карантина капитан Овечкин.

Мы оба вскочили на ноги и отдали честь:

— Товарищ капитан, за время вашего отсутствия… — начал рапортовать Вовка.

— Вольно, садись, — махнул рукой капитан, — где люди?

— Личный состав вверенного вам карантина находится на ужине, после которого проследует на просмотр фильма, — это уже я отчитался перед командиром.

Капитан сел на ступеньку между нами. Судя по запаху от него, в столовой не только поздравляли, но и наливали.

— Дайте закурить, мужики, — совсем по-граждански попросил он.

— Так это… Товарищ капитан, — замялся Вовка, — у нас только эти…

— Без фильтра, — уточнил я, — Солдатские. "Гибель на болоте".

— А у меня — "Памир".

— Давай "Памир", кивнул Овечкин.

Рыжий протянул ему пачку, капитан вынул оттуда сигарету и стал смотреть на картинку. На картинке коричневый мужик с длинным посохом смотрел в сторону заснеженных горных вершин. Овечкин затягивался сигаретой и задумчиво выпускал дым в этого мужика с посохом.

— А вы знаете, как расшифровывается слово "Памир"? — спросил он нас.

Я стал перелистывать в голове названия и аббревиатуры:

"Так, "Рубин" — это узел связи в Ашхабаде. "ЗАС" — засекреченная автоматическая связь. "Василек" — это миномет. "Шилка" — зенитная установка на базе танка. "Шмель" — ручной огнемет. "ЗПЧ" — это заранее подготовленная частота. "Град" это "Катюша" на базе "Урала". "Океан-10" — позывной комбата. А что такое "Памир" — я не знаю. Может, нам в учебке плохо объясняли или я чего-то пропустил?".

— После-Афгана-Майор-Ищет-Работу, — раздумчиво протянул Овечкин, продолжая смотреть на мужика с картинки.

Я тоже посмотрел на картинку, попробовал представить на месте этого мужика своего комбата Баценкова — и не смог. Баценков в моем воображении всегда устойчиво вязался с батальоном и представить его вне второго батальона я не умел. Самолет без крыльев, машина без колес, паровоз без железной дороги — вот что такое Баценков без батальона, а батальон без него. Несуразица какая-то.

— Ищет работу… — снова протянул Овечкин в задумчивости, — Ищет, ищет… и не находит. Это только тут, в Афгане мы — люди, мы — нужны, мы — командуем. А в Союзе!..

Старый Капитан вздохнул. Я почувствовал, что капитан сейчас думает какие-то тяжелые и нерадостные думы о чем-то таком большом и фатальном, что моему мальчишескому уму еще не дано понять, поэтому решился отвлечь Овечкина от его мыслей:

— Товарищ капитан, разрешите вопрос?

— Ну, попробуй, — капитан продолжал вертеть в руках пачку "Памира".

— А за что у вас ордена?

Овечкин вернул пачку Рыжему и повернулся ко мне:

— Как за что? — насмешливо переспросил он, — За службу.

— И вы за два года заслужили вот эти… — я показал глазами на капитанскую грудь, — ордена?

— За два? — капитан хохотнул, — За два года?! Сынок! Да я в этих горах второй срок добиваю!

"Второй срок?!", — мне казалось невероятным, что кто-то, отслужив свои два года в этой дикой и скучной стране, может добровольно вернуться сюда еще на целых два долгих следующих года!

— Второй срок?! — вырвалось наше с Вовкой удивление.

— Второй срок, — кивнул капитан, — слышь, мужики, у вас курнуть ничего нету?

Мы с Рыжим переглянулись за его спиной.

— Так, товарищ капитан… — замялся Вовка, — Вы же сами знаете… Чарс… Замполиты… Особисты…

— Что ты мне жопой тут крутишь? Есть или нет? Или мне вас в свою батарею послать?

— Так точно — есть, товарищ капитан, — доложил Рыжий, поняв, что врать бесполезно.

— Ну, а если есть, то забивай. Сейчас пыхнем, — капитан посмотрел себе на грудь, — вот эту Звезду и За отвагу я еще первым сроком получил. Я тогда в Кундузе служил. В артполку. За Службу — это мне в Союзе дали, а вторую Звезду уже в этом полку получал.

— Товарищ капитан, — я понял, что в этой жизни ничего не понял или понял не так, а то и пропустил вовсе и хотел разъяснений от более мудрого человека, — разрешите еще один вопрос?

— Валяй, — капитан взял у Рыжего забитый косяк, прикурил его от зажигалки, затянулся два раза и передал мне.

— А на фига? — я тоже затянулся два раза и передал косяк Вовке.

— Что — "на фига"? — не понял меня капитан.

— Ну, на фига было возвращаться?!

Я этого действительно не мог понять. Отслужил свое — езжай в Союз, радуйся жизни и тому, что жив остался. На фига возвращаться?!

— А кому я там, в Союзе, нужен?

Простой вопрос озадачил меня:

"А я кому нужен? Ну, маме нужен. Друзьям. Девушке своей. Еще кому нужен? Государству. Стране. Народу. Получается, что я, младший сержант, всем нужен, а целый капитан не нужен в Союзе никому".

— Ну, у вас же есть жена, семья? — продолжал я допытывать Овечкина.

— В какое время я ее завел бы, эту семью? И главное — где? В гарнизоне? На поварихе бы женился? Я с семнадцати лет ничего кроме казармы не видел, — вскинулся на меня капитан, — и куда бы я жену привел? В гостиницу КЭЧ?

Овечкин принял у Рыжего косяк, курнул, передал его мне и продолжил:

— Знаете, чему больше всего удивился, когда первый раз после Афгана в Союз вернулся? Тому, что люди могут улыбаться. Не ржать от чарса, а просто — идти и улыбаться: тебе, солнышку, хорошей погоде, самой жизни. Удивился, что вокруг ходят гражданские и половина из них — женщины. Не двадцать чекисток на весь полк, а нормальные порядочные женщины. Можно подойти, поздороваться и попробовать познакомиться.

Старый Капитан затянулся уже обычной сигаретой и передразнил меня

— "В Союзе!..". Да никому на хрен не нужен в союзе капитан артиллерии. Решил домой через Москву проехать. Столицу посмотреть. Мне важно было увидеть — что мы такое тут защищаем? Какую жизнь? За кого в нас тут стреляют? Москва меня убила почище Ташкента. Какие-то хиппи, панки, люберы, черт их всех разберет! И никому из них до Афгана нет никакого дела. Живут себе — сытые, холеные, наглые, глупые. Слушают свой рок-чмок. На приезжих смотрят как баре на быдло. А в метро — вообще случай вышел. Захожу в вагон, а там — генерал-лейтенант. Стоит, за ручку держится. Посмотрел на меня как на пустое место и снова к окну отвернулся. Вы когда-нибудь видали живого генерал-лейтенанта? Нашим полком командует подполковник. Дивизией — полковник. Генерал-лейтенант командует всей Сороковой Армией, то есть решает судьбу целой страны! Весь Афганистан в кулаке одного единственного человека — командующего Сороковой Армией. А у них генерал-лейтенант на службу в метро едет. И кто для них тогда капитан?

— Так, товарищ капитан, — попробовал возразить я, — так ведь можно же стать майором, подполковником, потом выучиться в Академии, стать генералом…

— А на хрена оно мне надо? Чтоб потом в метро ездить? Меня туда и без генеральских полосатых штанов пустят. Да и не хочу я быть майором.

— Почему?! — в голос спроси мы с Рыжим.

В наших рюкзаках лежали новенькие маршальские жезлы и нам очень хотелось быть майорами.

— Да потому, что майоры служат двадцать пять лет, а капитаны только двадцать. А у меня родители старенькие, живут под Гомелем в своем домике. И за стариками уход нужен и к дому руки приложить надо. Вот заменюсь — и на пенсию. Полтора года всего осталось.

— Сколько же вам лет, товарищ капитан?

— Что? Молодо выгляжу? Тридцать первый. У меня кроме Афгана еще за Забайкалье льготная выслуга. Я за этой выслугой во второй раз в Афган и вернулся. Годы уходят… Надо торопиться жить для себя.

Старый Капитан встал на ноги:

— Как же мне все надоело! — с тоской в голосе он задрал голову к луне и я бы не удивился, если бы он сейчас завыл на нее, — Все. Я — в батарею. Отдыхать. Поверку личного состава провести по распорядку. Меня не беспокоить.

Больше мы Старого Капитана не видели. В карантине он появляться перестал, и через три недели заменился в Союз.

14. Первая смерть

Овечкин ушел и мы с Рыжим остались сидеть на крыльце вдвоем. Не знаю почему, мне вдруг стало стыдно. Не за себя, не за Рыжего и тем более не за Старого Капитана, а вообще, за всё. Я никогда не был в Москве, панков представлял только по постерам группы "Kiss", а люберов — по цветным фото из журнала "Спортивная жизнь России", но мне было не по себе оттого, что в Москве никого не колышет эта война.

В учебке я тайком ловил "Би-би-си" и "Голос Америки". Там Афганистану уделялось центральное место и я, слушая вражескую пропаганду, гордился тем, что мне предстоит поехать в Афган и стать "творцом истории". Пусть десятым винтиком, пусть седьмым подносящим, но лично участвовать в событиях, о которых говорит весь мир. А со слов Старого Капитана выходило, что в целом мире наш Ограниченный Контингент никого не волнует, кроме вражеских радиостанций. Сороковая армия не интересна даже собственным гражданам: никому в Союзе ни жарко, ни холодно оттого, что сегодня в Афгане погибло, скажем, еще пятеро солдат или что под Гератом снова была обстреляна колонна. Пока цинковый гроб не привезут в панельную пятиэтажку, никого из соседей не тронет эта война.

Генерал в метро меня тоже сильно покоробил. В моем представлении генералы находились где-то одесную Господа Бога и передвигаться в пространстве они могли исключительно с бубенцами и шиком на птице-тройке. В крайнем случае, на черной "Волге", непременно со свитой полковников, но никак не в одиночку и на общественном транспорте!

После слов Старого Капитана наш полк, еще полчаса назад занимавший для меня три четверти планеты, скукожился и превратился в простую точку на географической карте. Модули, палаточный городок, столовая, клуб, спортзал, забитый боевой техникой парк — ничего этого не существовало ни для кого, кроме нас и нас самих не существовало ни для кого! Никого в мире не интересовало, что на бэтээре "икс" греется правый движок, а на бэтээре "игрек" руль ведет влево из-за того, что погнуты тяги. Оказалось, что никто в мире даже не слышал о существовании такого полка! Никто не обязан, глядя на крохотную точку, которую и нанесут-то не на всякую карту, представлять в этой точке тысячи живых людей, со своими заботами, надеждами, взаимоотношениями и переживаниями. И уже тем более никто не обязан интересоваться переживаниями капитана Овечкина и младшего сержанта Сёмина.

"Кто же тогда все мы?", — думал я, размышляя над рассказом капитана, — "Что значим все мы и наши жизни?".

В этот вечер на блестящей эмали моего маршальского жезла появились первые трещинки.

Рахим и Серый привели карантин с фильма. Нужно проводить вечернюю поверку и проводить ее придется мне, спихнуть чтение списка на Рахима или Панова не получится: они водили роту на ужин и в кино, следовательно, командовать теперь моя очередь.

Дневальный принес журнал вечерней поверки, но и без журнала было видно, что в строю отсутствуют два человека. На левом фланге вместо одного человека в крайней колонне стояли два. Вряд ли кто-то в полку решил пристроиться к карантину перед вечерней поверкой, следовательно, отсутствует кто-то из своих. Я стал зачитывать список и отмечать галочками каждый выкрик "Я!".

В строю не было Гафурова, сегодняшнего чемпиона полка по боксу.

"Второй — Коваленко. Еще один чемпион", — догадался я и продолжил поверку.

Нет, Виталик Коваленко был в строю — отсутствовал узбек с фамилией из конца алфавита.

ЧеПе.

Отсутствие двух молодых бойцов на вечерней поверке — ЧП полкового масштаба. И как на грех проводил эту поверку я, следовательно, мне и идти докладывать в штаб об отсутствии двух солдат в расположении после отбоя.

"И что теперь делать?!" — соображала голова.

Сто тридцать четыре бойца стояли передо мной в строю. Держать их в строю и дальше, пока два оборзевших духа не догадаются вернуться? А если им вступит в голову только через час? Что, целый час мне держать роту на виду у всего полка и ждать, пока помдеж не спросит меня, почему я "не отбиваю" людей? Распустить строй и идти на доклад будто ничего не произошло — тоже не годилось: вдруг эти двое повесились или сбежали в банду? Мало ли что у них на уме? Меня самого тогда не похвалят за то, что скрыл от дежурного по полку.

Я принял более правильное решение:

— Рота, равняйсь. Смирно! За активное участие в спортивной жизни полка всему личному составу, участникам и болельщикам, выражаю благодарность!

— Служим Советскому Союзу, — гаркнули духи, обрадованные похвалой.

Честное слово: я ими гордился! Прежде, чем распустить строй, я, довольный, напомнил всей роте:

— А чётко мы, пацаны, всему полку сегодня показали, а?

— А-а-а-а! — пацаны осклабились, тоже довольные и гордые собой.

— Вольно. Отбой. Сержантскому составу собраться в курилке.

Духи побежали умываться и укладываться, а мы пошли под масксеть курилки.

— Что делать будем, мужики? — спросил я в полной темноте.

— ЧеПе, — оценил обстановку Панов.

— Залет, — подтвердил Рахимов.

— А вы куда смотрели, сержанты? — упрекнул Панова и Рахима Рыжий.

— Да, ладно, Вован, — успокоил я его, — тут разве уследишь? Вдобавок, темно. Спасибо, что остальных привели.

Где искать двух заблудших баранов мы не знали. Полк большой и искать их по всем палаткам и каптеркам с риском в темноте наскочить глазом на кулак можно было до утра. Мне нужно идти докладывать дежурному по полку о том, что "отбой сборов молодого пополнения произведен своевременно, больных и незаконно отсутствующих нет". Перед дежурным сейчас лежит разграфленный лист бумаги и он, выслушивая доклады дежурных по роте, составляет раскладку личного состава на завтрашний день. Нечего и надеяться на то, что про карантин забудут: чистая, незаполненная строчка в графах выдаст нас с головой и тогда сюда метнется помдеж выяснять обстановку.

Дежурных по роте было человек двадцать. Каждый докладывает по две-три минуты. Это давало нам почти час запаса по времени. Но кончится этот час и мне все равно придется идти и докладывать. Если я доложу об отсутствии двух человек, а они придут под утро обкуренные и счастливые, это значит, что я честно сдам на расправу шакалам двух пацанов, вместо того, чтобы не выносить сор из избы, не позорить карантин и самому принять меры к их воспитанию. Если я доложу, что весь личный состав отдыхает по распорядку, а утром выяснится, что эти двое рванули в банду, то я стану их соучастником и дальнейшие мои объяснения будет выслушивать военный трибунал. Сдавать своих — стыдно, сидеть в тюрьме — скучно.

Положеньице…

Рахим, Панов, Рыжий — никто из них, сидевших рядом со мной, не хотел быть на моем месте. Я и сам на своем месте быть сейчас не хотел, но докладывать — надо.

— Давайте, подождем, — предложил я, — может, они еще вернутся?

— Точно, — Панов постарался меня приободрить, — они сейчас где-нибудь у земляков. А у земляков есть свой дежурный по роте, который напомнит им, что неплохо бы доложиться в карантине.

— А ты что, забыл как сам в полк приехал? — напомнил мне Рыжий мою молодость, — Ты же в первый день на губу попал! У земляков своих засиделся и пропустил вечернюю поверку. Эти-то хоть малость в полку пообтерлись, а ты с первого же дня стал на дисциплину забивать.

Что тут ответишь? Все правда: в первый же вечер после прибытия в полк я загостился у земляков, пропустил поверку и утро встречал на гауптической суровой вахте. Только я — это я, и второго такого младшего сержанта Семина для роты не надо: перебор выйдет. Я оставил пацанов сидеть в курилке, а сам пошел в модуль и, не раздеваясь, лег на койку, свесив сапоги в проход. Карантин уже отбился и спал. Что мне следует докладывать в штабе, я не знал: просто лежал и смотрел при тусклом свете дежурного освещения как медленно ползет минутная стрелка по циферблату.

От входа послышались шаги и в спальное помещение вошли Гафуров и маленький узбечонок. Часы показывали без четверти одиннадцать. Я присел на кровати и окликнул их:

— Оу! Оба — сюда.

Расхлябанной походкой они подошли к моему проходу. Своей нарочитой развязностью, расслабленными как у дембелей ремнями и обкуренными рожами они расстроили меня еще сильней.

— Где вы были?

— А чо? — тупо переспросил узбечонок.

— Вы где были, уроды, я вас спрашиваю? — объяснять духам то, что за них, придурков, люди отвечают и за них люди волнуются, что они, бараны, находятся не дома в кишлаке, а в Афгане, где может всякое произойти, особенно ночью, рассказывать все тонкости и последствия ночной жизни и взывать к благоразумию двух остолопов, я посчитал излишним, — Отвечать, когда старший призыв спрашивает!

— А чо ты нам сделаешь? — заржал Гафуров.

Ну да — что я им могу сделать, в самом деле? Их — двое, я — один: остальные сержанты сидят в курилке на улице. Вдобавок, человек шесть духов проснулись, оторвали головы от подушек и смотрят в нашу сторону. Сочувствуют они явно не мне. Им самим интересно посмотреть как их призыв обломает сержанта из старшего. Что я могу сделать против чемпиона полка и мастера спорта по боксу и всего молодого пополнения? Да ничего я не могу сделать! Нечего мне противопоставить против мастера спорта, который здоровее меня и который, я сам видел, сегодня днем уделал на ринге Серегу Панова. И против сотни пацанов, готовых придти Гафурову на помощь, мне тоже возразить нечего. А мне на помощь придти некому: ночь на дворе, все спят. А утром уже будет поздно.

"Все! Откомандовался, младший сержант!"…

Вот только почему меня обнимают чьи-то руки? Локтевой сгиб умело лег мне на горло и, чтобы не задохнуться, я подаюсь корпусом в ту сторону, куда меня тащат…

Ко мне начала возвращаться память и я нашел себя, стоящим на Гафурове, в руке у меня была железная табуретка и я каблуком как конь копытом бил по грудной клетке мастера спорта. Узбечонок заснул прямо на полу в проходе, вероятно геройски пав после первого же моего удара. Рыжий держал меня за плечи, Рахим двумя руками вырывал табуретку, а Панов душил меня, стаскивая с Гафурова.

— Андрюх-Андрюх-Андрюх! — ворковали мне в уши все трое, — Ты чего? Успокойся. Все нормально. Давай, приляг пока…

— Что я вам сделаю?! — я с рёвом скинул с себя всех троих сержантов, подскочил к лежавшему боксеру и занёс кулак.

"Добить!" — стукнуло в мозг, — "Наглухо!".

Кулак мой задержался на мгновение. Воспользовавшись секундной задержкой, три моих однопризывника снова навалились на меня и силой оттащили от окровавленного духа.

— Тихо-тихо-тихо, — чья-то рука гладила меня по волосам, — всё хорошо, все уже разобрались, теперь нужно успокоиться.

Я лежал на кровати, Рыжий сидел у меня на ногах, а Панов с Рахимом прижимали плечи к одеялу. Все мы тяжело дышали, переводя дыхание. Мне не верилось, что это я один уработал двоих. Я переводил взгляд с неподвижного узбека на распластанного Гафурова, который сплевывал сукровицу изо рта и рукавом промокал разбитое в кровь лицо.

"Это я их так?!" — не верил я своим глазам, — "Я же совсем не умею драться! Неужели тот крик, который я слышал минуту назад, был мой собственный крик? Это же я сам кричал когда мои кулаки месили мясо на Гафуровском лице?".

Я посмотрел на свои руки: костяшки пальцев были сбиты, по ребру ладоней шли глубокие ссадины — следы попаданий по зубам. Никто из молодых, разумеется, не спал и счастье мое, что на мой боевой клич не прибежал помдеж со сменой караула. Духи смотрели на меня со своих кроватей с выражением первобытного страха, будто каждый из них мысленно побывал сейчас в шкуре отделанного по всем правилам Гафурова.

— Отбой быля? — прикрикнул на духов Рахим, — Всем спать!

Молодые быстренько откинулись на подушки и с головой укрылись одеялами.

— А ты чего тут разлегся? — Рыжий повернулся к Гафурову, — Смерти своей ждешь? Быстро встал и пошел умываться! И друга своего захвати.

Гафуров, недоверчиво поглядывая в мою сторону, поднялся на ноги, подобрал узбечонка и понес его в умывальник. Только когда они исчезли, меня, наконец, отпустили.

— Ну ты даешь, — Рыжий слез с моих ног.

— Мы думаль ты их убошь, — Рахим зацокал языком.

Последним меня отпустил Панов:

— Ты сам-то умойся и иди, докладывай.

Я посмотрел на часы. Стрелки показывали двадцать два часа сорок девять минут.

Капитан-дежурный исподлобья посмотрел на меня:

— А тебе, младший сержант, особое приглашение на доклад нужно? Все уже давно доложились. Ты — последний в полку.

— Виноват, товарищ капитан, — я шмыгнул носом, — порядок в роте наводил.

— А кулаки почему у тебя в ссадинах?

— Отжимался на спор, — соврал я не сморгнув.

На следующий день после завтрака я обнаружил на дорожке перед модулем два бэтээра. Саперы что-то носили из своего модуля и укладывали через боковые люки в десантные отделения. Двигаясь мне на встречу, бэтээры огибали полковые разведчики в полном боевом снаряжении. Я различил своего однопризывника Вадима. На нем был десантный комбез, броник, каска, плавжилет, а кроме АКСа за спиной, к ноге был приторочен нож разведчика. Было видно, что парень собрался серьезно воевать.

— Ха! Вадюха! — обрадовался я, — Ты куда так грозно вырядился?

— Да так… — неопределенно ответил Вадим, давая понять, что "кое-то" остается в полку, пока нормальные пацаны дела делают, — Саперов надо сопроводить.

— Ну, до вечера. Ты заходи, если что, — пожелал я ему.

Бэтээры в расположении полка не говорили мне ни о чем хорошем. Если это рядовой выезд, то бэтээры для него укомплектовываются в парке. Если это выезд на войну, то почему идут только три бэрээмки разведроты и два экипажа саперов? Для патруля — машин слишком много, для войны — слишком мало. Ну что такое пять машин?

Бэтээры вместе с саперами уехали на выезд, а на их месте стала образовываться небольшая толпа, до которой мне не было никакого дела.

А напрасно.

До утреннего развода оставалось еще почти полчаса, я прилег поверх одеяла в ожидании построения, когда ко мне подошел вчерашний узбечонок. Храбро глядя мне в глаза он со злорадной наглостью сообщил, что "меня зовут на улице".

Без задней мысли я вышел на крыльцо и увидел, что толпа, которая собиралась пять минут назад уже собралась и состояла из одних бабаёв. Весь цвет полкового чурбанья стоял у модуля в ожидании моего появления.

— Спускайся, сержант, — крикнул кто-то из толпы, — разговор к тебе есть.

Не нужно было быть телепатом, чтобы уяснить себе суть предстоящего разговора еще до его начала. Меня сейчас всем гуртом поволокут за модуль и человек сорок, не меньше, чурбанов станут мне безнаказанно мстить за своих земляков, которых я так неосторожно и грубо уронил минувшей ночью.

День для меня померк, не успев начаться.

Сквозь навалившуюся на меня тоску от грядущей жестокой расправы да еще и на глазах у сотни любопытных духов, в голове все-таки запульсировало:

"Пусть они меня уроют, но по крайней мере одному в рожу я дать успею!".

— Спускайся, сержант, — нехорошо улыбаясь, стадо кольцом окружала крыльцо.

— Я твой нюх топтал, — кипятился возле крыльца щуплый кладовщик продсклада, — спускайся сюда.

Голос Рыжего за моей спиной негромко кому-то сказал:

— Беги в разведвзвод и второй взвод связи, поднимай наш призыв.

Меня сзади оттолкнули в сторону, юркий дух сбежал с крыльца, а вперед меня вышли Рыжий, Панов и Рахимов. У Вовки и у Сереги ремни уже были намотаны на руку, а Рахим и не собирался драться. Он спустился с крыльца, ввинтился в толпу в том месте, где стояли чурбаны его родной четвертой роты и стал им что-то объяснять по-узбекски, показывая то на меня, то на узбечонка, заварившего всю эту кашу. Человек семь чурбанов отделились от толпы и отошли в сторону. Теперь нас было трое против тридцати, но я уже видел, как к нам от палатки разведвзвода бегут четыре пацана с нашего призыва, на ходу наматывая ремни на руки, а от нашей палатки спешат Женек, Тихон и Нурик.

Десять к тридцати — равный счет. Это минимальное соотношение сил, при котором чурбанье решается вступить в драку со славянами.

— Это кто это тут такой борзый?

Вот уж кого я сейчас не ожидал увидеть, так это Амальчиева.

— Это кто это тут такой борзый, я спрашиваю? — Тимур с наигранным удивлением разглядывал толпу чурок, которые сникли при его появлении.

— У кого тут вопросы к сержанту появились? — Амальчиев толкнул в грудь сперва одного, потом другого чурбана, — У тебя вопросы? Или может у тебя? Кто это тут такой дерзкий?

Разведчики и связисты уже успели к нам подбежать и теперь только ждали сигнала к атаке, зажав в левой руке латунные пряжки намотанных на запястье ремней.

— Да понимаешь, Тимур… — стараясь держаться важно, из толпы вышел чурбан, очевидно самый авторитетный.

— Это кто мне в лицо пивом дышит? — обернулся на него Амальчиев, — а ну брысь отсюда. Вы все — брысь.

Я оценил остроту: ближайший пивной ларек находился недалеко, в Термезе, всего восемьдесят километров по прямой. Вот только охранялся он не Советской Армией, а Пограничными Войсками, оседлавшими Мост Дружбы. И ходу мне в тот ларек еще пятнадцать месяцев не будет. Эх, пиво, пиво! Где оно? Последний раз я пил его в самоволке в Ашхабаде. Когда-то еще мне доведется сдувать пену с края кружки? А по здешнему климату неплохо было бы присесть где-нибудь в тенечке с трехлитровой баночкой. Не торопясь разломать тараньку… Пошелестеть чешуей…

Мне захотелось пить.

Чурбаны, поняв, что промедление может обернуться для них расправой ничуть не меньшей, чем они готовили для меня, поспешили на развод.

— Привет, Сэмэн, — Тимур подошел ко мне поздороваться, — ты чем так встревожил наших чурбанов?

— Да-ах, — я пожал ему руку, — ночью двоих чурок на пол уронил.

— Мало, — пожурил меня гроза полковых чурбанов, — в следующий раз меня зови. Вдвоем мы их в штабель сложим.

— Спасибо тебе, бача, — я повернулся к разведчикам и связистам, — Спасибо вам, пацаны.

Я каждому пожал руку, здороваясь и благодаря одновременно.

— Пойдемте, перекурим это дело, пацаны, — предложил я, — а то я что-то понервничал с утра.

Пацаны, сославшись на скорое построение на развод, отказались и пошли к своим палаткам.

В курилке ко мне подсел Гафуров. Я посмотрел на него без приязни, но гнать не стал.

— Товарищ сержант, не думайте на меня, пожалуйста. Это не я их привел.

У него в голосе было столько тревоги за то, что на него могли подумать будто он, не умея решить своих проблем, позвал на помощь земляков, что я ответил почти дружески:

— Я знаю, Рафик. Ты бы не стал.

— Товарищ сержант, не трогайте Усмонова. Мы с ним сами, своим призывом разберемся.

— Хорошо, не трону. Иди, стройся: время уже.

— Мы все поняли, товарищ сержант, — тихо, но внятно сказал Гафуров, — не бейте нас больше, пожалуйста.

— Иди в строй.

Гафуров встал, но на выходе из курилки столкнулся с Плащовым. Старший лейтенант рукой остановил его и втолкнул обратно. Несколько секунд он оценивающе переводил взгляд с меня на молодого. У молодого на лице бордовыми подтеками был совершенно отчетливо и ясно написан мой приговор — дисбат.

— Кто вас избил сегодня ночью, товарищ солдат? — строго спросил Плащов.

— Так это же… Товарищ старший лейтенант… Вчера… На спортивном празднике… Я ж по боксу участвовал. Первое место занял, — вывернулся Гафуров, не глядя в мою сторону.

Плащов, вероятно прикинул в уме ситуацию, и решил, что если бы молодого солдата избил я, то мы бы не сидели сейчас так тихо и мирно в курилке вдвоем с избитым.

— Марш, строиться, — это он сказал для нас обоих.

День как день: развод, занятия, обед, только с самого утра он пошел как-то наперекосяк. Сперва два саперных бэтээра посреди дороги, потом монгольская орда.

Плащов этот еще…

Гафуров, конечно, сказал то, что он и должен был сказать, но если бы он раскис, то два года "дизеля" я бы выхватил совершенно точно. Уж Плащов бы для меня постарался…

Ближе к обеду я увидел как от КПП в сторону своего модуля идут три сапера, которые утром уехали с разведчиками. Странно было увидеть их троих — уезжали-то они большой оравой. Одного из них я знал: это был Резван, с которым я познакомился на губе в день моего приезда в полк. Губа сближает людей и я махнул своему приятелю, тем более, что мне очень хотелось узнать куда они ездили:

— Оу! Резван! Пойдем, покурим.

Резван подошел, кинул бронежилет на крыльцо рядом со мной и сел на него.

— Куда ездили? — начал выпытывать я.

— В Мазари.

— В дукан?

— Нет. Духи за Мазарями газопровод заминировали. Ездили мину снимать.

— Сняли?

— Нет пока.

Мне показалось странным, что где-то под Мазарями стоит мина, а сапер Резван сидит рядом со мной.

— Зачем тогда ездили? — уточнил я на всякий случай.

— Сказал же: мину обезвреживать.

— Так почему не обезвредили? И почему ты здесь, а не возле мины?

Горячий и вспыльчивый как все даги, Резван рассердился на меня:

— Как ее снимешь?! Там двести килограммов фугаса и сверху маленькая мина противопехотная стоит. Вот вся эта беда поставлена на неизвлекаемость.

Я знал эти мины. Крохотные, с кулак, они имели два взрывателя — верхний и нижний. У каждого взрывателя была своя чека. Верхний взрыватель срабатывал при надавливании: наступил ботинком — ба-бах — и нет ноги. Нижний был устроен хитрее: выдергивалась чека, мина ставилась на предназначенное место, нижний взрыватель утапливался в корпус. Теперь, если кто-то оторвет мину от поверхности, утопленный в нее взрыватель выскочит из корпуса и мина сработает. Трогать эту мину нельзя. Можно только подорвать на месте. На это и был расчет басмачей: что, подрывая маленькую противопехотную мину, саперы подорвут большой фугас и газопровод сгорит в синем пламени. Со стороны это будет выглядеть так, будто шурави сами взорвали этот газопровод.

— И что же теперь с той миной делать?

— Там наш ротный остался.

— Один?

— Зачем — один? С ним командир второго взвода еще.

— А вы? Вы почему уехали? — легкое подозрение в трусости шевельнулось во мне.

— Ротный нас отослал. Он даже своего заместителя прогнал, только взводного при себе оставил. Сказала, что если он ее не сможет обезвредить, чтоб рота не осталась без командира.

— И вы уехали? Командира своего бросили?!

— Не "бросили", а выполнили приказ, — строго поправил меня Резван, — мы им плащ-палатки свои оставили, от ветра. А десять человек возле одной мины… Только мешать будут.

— А разведка? С ними?

— С ними. Только ротный приказал им на пятьсот метров отъехать.

Я представил как сейчас где-то в предгорьях, укрываясь от ветра за плащ-палатками, колдуют над неизвлекаемой миной два офицера… и поблагодарил Бога за то, что он не сделал меня ни сапером, ни офицером.

— Это еще что! — вспомнил Резван, — я когда еще духом был, у нас в роте случай вышел… Ездили разминировать Хайратон.

— А он что? Был заминирован?! — я удивился тому, что какой-то сумасшедший душман рискнет ставить мину возле самой советской границы.

— Ну да, был. Еще при вводе войск. Наша же рота и минировала. Только это было года четыре назад и все, кто минировал давно уже ушли на дембель или заменились, а карту минных полей в штабе потеряли. Вот и работали щупами и миноискателями.

— Как это можно потерять документ из штаба? — не поверил я.

— Ты что? Первый год служишь? Ты нашей армии не знаешь?

Я служил не первый год, нашу армию знал как раз очень хорошо и поэтому сразу поверил. В штабе — могут. Если писарюга Певцов потерял совесть, то уж карту его приятель-писарчук потеряет непременно.

— Что там вышло, в Хайратоне-то? — подвел я Резвана ближе к теме.

— А-а… В Хайратоне-то? Да дедушка там наш один подорвался.

— Насмерть? — ужаснулся я такой глупой смерти.

— Зачем — насмерть? Руки оторвало. Обе. Вот так — повыше локтя, — Резван показал как саперу оторвало руки и мне стало нехорошо.

— Так он на своей же мине подорвался?! — меня передернуло от внезапного озноба.

— А какая разница? Мина — она мина и есть. Не разбирает кого взрывать.

Нехороший какой-то разговор вышел. Безрадостный. Вообще день получился неудачный. Если уж с утра не задалось, то к вечеру нечего ждать хорошего. К ужину саперы с разведчиками не вернулись. Наоборот, после обеда от разведки на Мазари ушло еще три бэрээмки и я видел, как экипажи заливали воду в термосы и получали сухпаи на складе перед выездом. Значит, там дело серьезное и разведка будет охранять саперов всю ночь и дальше — сколько потребуется. Но с другой стороны, раз выслали усиление на ночь, то все пока живы — мина еще не взорвалась.

Командир инженерно-саперной роты сумел снять мину и обезвредить фугас.

На следующий день часам к одиннадцати утра семь машин вернулись с выезда в полк…

Небольшую колонну из шести бэрээмок и одного бэтээра мы заметили издалека, еще до того как она свернула с бетонки к полку. Доехав до ворот КПП, все, кроме одной БРМ, повернули в парк, а экипаж оставшейся бэрээмки с такой яростью стал открывать ворота, что чуть не сорвал их с петель. Едва распахнулась только одна створка ворот, как механик дал газу и бэрээмка, дернув носом, понеслась к модулю полкового медпункта.

Мне было интересно узнать подробности разминирования: дело нерядовое — снять мину, поставленную на неизвлекаемость. Мне хотелось расспросить пацанов: как там дело обошлось? что они видели? Хотя за пятьсот метров от самой мины, конечно, видеть они могли немногое. За последними новостями к ПМП стягивались полковые пацаны. Заодно еще и поглазеть: кого там сегодня ранило.

Механик остановил БРМ возле входа в медпункт. Разведчики отворили двери десантного отделения и стало видно две пары ног. Тела лежали на сиденьях вдоль бортов, ногами к выходу из десантного отделения. Одна пара ног в неновых ботинках была забрызгана кровью, вторая, в солдатских сапогах, была в чистом хэбэ. Разведчики взялись за эти ноги и стали вытягивать тела наружу. Двое залезли в десантное и подавали.

— Хрена встал?! — огрызнулся на меня один, — Помогай!

Я принял убитого пацана подмышки и тут же по локоть перепачкался в его крови: у убитого не было головы и белая обломанная кость позвоночника торчала из хлюпающей бордовой жижи в воротнике.

Пацаны, окружившие бэрээмку, увидев тела убитых, стали стаскивать шапки. Желая как и я узнать подробности про выезд и про разминирование, они увидели смерть и замолкли, только широко распахнутыми от волнения глазами молча провожали убитых, пока их заносили в ПМП.

— Сюда, сюда несите, — показывал дорогу капитан медицинской службы, медик полка.

Его белый халат, накинутый поверх хэбэшки, тоже испачкался кровью.

Когда мы положили убитых на носилки и вышли, пацаны еще не расходились. Несколько десятков человек стояли перед дверьми, в которые только что занесли двух убитых. Бэрээмка взревела и, развернувшись на месте тронулась на стоянку в парк. Разведчики, опустив головы, побрели к себе в роту сдавать оружие. Было понятно, что они злы и опечалены. Любой, кто случайно зазевавшись попался бы у них сейчас на пути, принял бы на себя весь взрыв бессилия и стыда, накипевший в них. Бессилия, что не уберегли, не предупредили, не опередили смерть и стыда за то, что сами остались живы, хотя ни в чем и не виноваты.

Я осмотрелся: живот и рукава были в крови и нужно было срочно стираться. Я двинул за разведчиками и догнал Вадима.

— Кто? — я дотронулся до него.

Вадим нес автомат на плече, держа его за ствол, а другой рукой волочил по земле свой броник. В нем ничего не напоминало того бравого вояку, который попался мне навстречу вчера утром перед выездом.

— Замполит и дух, — буркнул он.

— Нормальный у вас был замполит?

— Душа-человек, — кивнул Вадим, — поэтому и жалко. Новый неизвестно какой будет.

— Как их?.. — у меня не выговорилось слово "убили".

Вадим ответил, продолжая идти, глядя себе под ноги:

— Уже за Мазарями. До Фрезы было рукой подать. Козёл из сухого арыка вынырнул, дал один только выстрел и снова нырнул. Мы и не увидели его и не поняли сначала что произошло. Стрелять… А куда стрелять? Нет никого. Ушел. Граната попала под башню. Башня цела, бэрээмка цела, а замполит и механик… Механику вообще голову оторвало.

Я представил себе как пацаны возвращались в полк. Высунув голову из люка механик ведет бэрээмку. Рядом сидит на броне замполит. Позади башни также на броне сидят разведчики. Настроение у всех приподнятое. Мину сняли. В полку обед и баня. День без занятий. Вечером — фильм.

И тут между замполитом и механиком влетает кумулятивная противотанковая граната.