Второй год

— Нет уж, пацаны, — подвел итог Олег, — мы уж лучше как-нибудь в пехоте. Оно и безопасней и для здоровья полезней.

Мы со Шкарупой были согласны с этим, Мартын уже спал, а земля продолжала вздрагивать под плащ-палаткой после каждого выстрела. Наши гаубицы, конечно, тоже стреляли, и стояли они к нам гораздо ближе, но на фоне апокалипсического грохота четырех "Акаций" их можно сказать не было слышно.

На третий день стояния под Хумрями мы получили приказ запастись сухпаем на трое суток. Гуссейн-оглы до тех пор про нас не вспоминал и мы были только тому рады. Старшина отсчитал нам девять коробок сухпая и забыл о нашем существовании — мы у него не единственный экипаж. На броне кроме Адика и Арнольда оставались и Олег с Саней, потому что там, куда нам предстояло идти, Утес не протащишь. С нашего экипажа в горы пошли только я, Мартын и Шкарупа. Нас не было четыре дня. Уходя, я брал с собой две коробки к пулемету по сто двадцать пять патронов в каждой, одну длинную ленту на двести пятьдесят патронов и четыре ленты по сто двадцать пять патронов без коробок. К броне я спустился имея одно не расстрелянное звено ленты в двадцать пять патронов. У запасливого Шкарупы осталась одна целая коробка, но как выяснилось, он с собой брал на одну ленту больше меня. Мартын исстрелял все, до железки. Убитых у нас не было, было двое раненых, но легко. Их забрали вертушки и я позавидовал тем пацанам — им не нужно было спускаться. А мы полдня спускались с гор и уже не было сил радоваться, когда мы дошли до брони. Больше всего на свете мне хотелось рухнуть на матрас, задрать натруженные ноги кверху и чтобы меня никто не беспокоил. Я еще в учебке уяснил, что после марш-броска или долгой ходьбы ноги лучше всего поднять вверх, чтобы обеспечить отток крови. В таком положении они отдохнут быстрее. А после спуска, когда полдня рота цепочкой стекала в долину по неверной извилистой тропке, ноги у меня не гудели — я их просто не чувствовал.

Порадовал Олежка Елисеев. Обед был само собой готов к нашему возвращению и, смыв пыль и пот с рук и лиц, мы сели кушать. И тут Олег поразил нас огуречным салатом. Вообразите себе:

В Афгане.

На операции!

Из ниоткуда!!

Свежие огурцы!!!

Вряд ли хоть кто-нибудь из батальона ездил в дукан и не похоже было, что нашу ласточку выгоняли из капонира в наше отсутствие. Однако, огурцы — вот они! Плавают в растительном масле, пересыпанные репчатым луком, только без зеленой кожуры. Но вкусно — необыкновенно! Можно в полковом магазине купить консервы, хотя я лично контролировал укладку неуставных продуктов перед операцией. Даже маринованных огурцов мы не брали, а тут — свежие. Свежайшие. Фантастика!

— Откуда огурцы, Елисей? — спросил Шкарупа, — смачно хрустя и пуская струйку масла из уголка рта.

— Вкусно? — улыбнулся Олег.

— Еще бы! — я ел салат с не меньшим восторгом, чем Шкарупа с Мартыном.

— Есть еще, — обрадовал Саня.

— В дукан ездили? — спросил Мартын.

— Нет.

— Земляки подкинули? — спросил я.

— Нет.

— Военторг приезжал? — спросил Мартын.

Олег еще немного насладился нашим недоумением и признался:

— Это дыни.

— Как дыни?!

— Какие дыни?! — не поверили мы. По вкусу — самые настоящие огурцы и ни разу не сладкие.

— Они еще зеленые, — пояснил Олег, — у нас, в Ташкенте, весной узбеки иногда их вместо огурцов в салат крошат.

Приятно, черт возьми, возвращаться на броню! Тебя ждет обед с мясом, чай со сгухой, можно есть полулежа, на манер римских патрициев. А тут еще и огурцы! Это не просто — "огурцы", зеленые овощи с базара. Это — уважение, выказанное теми, кто оставался на броне, нам, кто ходил в горы. Это забота пацанов о пацанах. И не надо слов, чтобы понять, что мы — я, Шкарупа, Олег, Мартын, Саня — братья. А Адик с Арнольдом — братья наши меньшие.

Праздник продолжился на следующий день, который должен был стать последним днем операции.

Хумрийцы уже уехали, им до своего полка было рукой подать. Нашему полку был дан день на пополнение бэка, на то, чтобы немного восстановить силы после четырехдневного лазания по горам со стрельбой, словом, "тащитесь, пацаны". Мы разделили дневную фишку по два часа на каждого и когда настала моя смена, я, как положено, одел каску, броник и сел на башню обозревать окрестности. Старослужащие валялись под масксетью, натянутой от носа бэтээра, Адик и Арнольд возились в бэтээре. Через открытые люки мне их было не только видно, но и слышно. Чтобы не сидеть дурак дураком без дела целых два часа я набрал коробок с патронами и стал не торопясь снаряжать ленты. Адик нацедил мне цинковую банку бензина, я побросал в нее те звенья от ленты, которые брал с собой на войну и которые были перепачканы пылью, доставал каждое звено и аккуратно прочищал его старой зубной щеткой, прежде чем заново начинять патронами. За полгода службы в Афгане у меня появился бзик — чистка оружия. Оружие у меня должно быть все время чистым и не просто чистым, а идеально чистым. Кажется, такой же бзик у половины полка.

Красота-то какая вокруг! С одной стороны — горы, с которых мы вчера слезли и которые я ненавижу. С другой стороны — долина и совсем недалеко бахча, вскопанная гусеницами саушек. До меня дошло, что Олег именно с этой бахчи натаскал зеленых дынь. Бэтээры пятой роты вкопаны кольцом, радиусом метров сто пятьдесят и в центре этого круга командирский бэтээр Бобылькова с бортовым номером 350. К командирскому бэтээру подрули бэтээр с номером 340 и с него соскочил командир четвертой роты. Значит, офицеры сегодня вечером будут дружить подразделениями. Вся рота валяется на матрасах под своими машинами, только фишкари вроде меня сидят на башнях и ведут наблюдение, заняв руки чисткой оружия.

— Арнольд! А, Арнольд, — послышалось из нутра бэтээра, прямо подо мной. Наши духи что-то затевали промеж собой.

— Да? — откликнулся Арнольд

— А давай тормозухи выпьем? У меня полтора литра есть.

— Зачем?

— Ну, как зачем? Водилы-деды пьют, тащатся. И мы с тобой маленько кайфанем.

Мне стало интересно. Я прислушался. Арнольд обдумывал ответ.

— Ну, — торопил его Адик, — наливаю?

— А-у-рел, — медленно, с расстановкой ответствовал могучий литовец, — Ну зач-чем ты надо мной прик-кал-лыв-ваешься? Реб-бята и так смеют-тся, гов-ворят, что я — тор-рмоз, а ты мне пред-лаг-гаешь пить тор-моз-зную жид-кость?

Ответ Адика я не услышал. Я упал с башни под бэтээр и повалился между Шкарупой и Мартыном.

— А-а-а-а! — орал я, будто меня ужалила фаланга, — О-о-о-о-о!

Пацаны отодвинулись от меня как от одержимого бесом. В их глазах неудовольствие оттого, что побеспокоили их отдых после лазания по горам, сменилось сначала интересом, а потом желанием побрызгать меня святой водой, слитой хоть из радиатора.

— Ты чего? — спросил меня Шкарупа.

— О-о-о-о-о! — отвечать я не мог. Я плакал и катался с боку на бок, — А-а-а-а-а-а! Арнольд!

Олег вынул из панамы косяк, взорвал его и пустил по кругу. Только когда ядовитый дым проник в мои легкие, а в голову вонзились холодные спицы, меня отпустило и я ослабел. Икая от пережитого смеха, я рассказал пацанам о предложении Адика попить тормозухи и передал ответ нашего тормоза-литовца.

— Это еще что… — осклабился Олег, — пока вас не было Арнольд не такое выдавал.

— Не такое? — прищурился я.

— Оу, Арнольд! — крикнул Олег в сторону десантного отделения.

— Да? — откликнулся через минуту невозмутимый богатырь.

— Сюда иди, душара!

Еще через минуту из десантного показался пыльный сапог, потом другой, затем длинные ноги в грязной подменке и, наконец, выполз весь Арнольд. К моменту появления клоуна на арене возле нашей ласточки косяк был докурен и чарс унес меня в страну волшебных сказок. Я приготовился смотреть и слушать благосклонно и доброжелательно.

— Ты, Арнольд, чем на гражданке занимался? — начал допытываться Олег.

— В политехе учился. На химфаке, — после обязательной паузы ответствовал молодой воин.

— Какой курс?

Снова пауза.

— Четвертый.

— А скажи нам, Арнольд… Почему сахар в воде растворяется, а в бензине нет?

Арнольд ответил. Рассудительно, глубоко и со знанием дела он объяснил нам почему сахар, который охотно растворяется в воде не желает растворяться в бензине. Я служил уже второй год, да и в армию призвался не из училища культуры, а из простецкой рабочей среды, далекой от изящной словесности. Я уже много знал от людей разных нехороших и туалетных слов, но даже на губе я не слышал такой гнусной, изощренной и отборной ругани. Разменявший третий десяток и умудренный книжным знанием библиотеки Вильнюсского государственного университета, рядовой четвертого взвода пятой роты Арнольд Шимкус обрушил на своих боевых товарищей, то есть на нас, чистых в помыслах, девятнадцатилетних наивных и доверчивых черпаков, только вчера спустившихся с гор, какие-то непонятные и доселе неведомые заклинания: "валентность", "диэлектрики" и тому подобную не нужную нам невоенную галиматью. Дико, дико было слышать ученые речи, лежа на матрасе под бэтээром в предгорье близ Пули-Хумри в середине четырнадцатого века по мусульманскому календарю! Возвысившись над нами, распахнувшими рты и души навстречу его словам, над матрасами, на которых мы лежали, над тремя пулеметами у нас в ногах, Арнольд с одухотворенным лицом библейского пророка вещал известные только ему слова, по которым из всего экипажа соскучился только он один.

Окончить он не успел. Концовка потонула в реве, переходящем в стон с подвывом. Так я не ржал еще никогда в жизни. Наверное так ржали бы молодые идиоты, за неуспеваемость отчисленные из ПТУ, которые в обычном для себя подпитии случайно оказались на лекции по античной философии. Все умные, но непонятные слова были здесь и сейчас настолько ненужными и неуместными, что без смеха их слушать было невозможно — я-то точно знал, что в этих горах мой пулемет умнее ста ученых академиков и меня одного достаточно для того, чтобы заткнуть за пояс всю Академию Наук СССР.

Это — Афган.

У нас тут свои академии.

25. Антракт

День клонился к вечеру, солнце уже ушло за горы и скоро, я это знал, наступит темнота. Мы с Мартыном сидели, привалясь спинами к колесу ласточки, Шкарупа готовил ужин, Олег "рубил фишку" на башне, духи отсыпались в десантном, чтобы не спать ночью на посту, Саня чистил свой пулемет из которого не сделал ни одного выстрела после выезда из полка. Чарс мало-помалу выветрился из моей головы и на его место прилетела мысль, на которую сам того не ведая меня навел Арнольд. Мысль была неприятная — от нее начинало чесаться между лопаток.

"Второй год мы оторваны от своих домов. Второй год мы живем какой-то нереальной жизнью, которой не живут наши сверстники. Второй год — служба, строй, форма, оружие…"

Я взял за приклад свой ПК, стоящий на сошках у меня в ногах, и пододвинул к себе, чтобы был ближе.

"Мы ходим на войну и не замечаем того, что идем на войну — лишь бы из полка смотаться. Адам с Лехой в Айбаке у нас не патроны приходили просить, а сахар на брагу. И никто с роты не просил патроны, все просили сахара, всем хочется праздника, даже на войне. Нет, на войне даже острее хочется праздника…"

Мысль о том, что старшина намылит мне загривок за растранжиренный сахар выскочила, как злой разбойник из-за угла, но получив от моей беспечности щелчок по носу, спряталась обратно и затаилась до поры.

"Вот только тупеем мы на войне. Мы все катастрофически тупеем в этом долбанном средневековом Афгане. Тупеем и грубеем. Когда сегодня вертушкой снимали двоих наших пацанов, я порадовался не тому, что они остались живы, а тому, что их или их рюкзаки не придется нести на себе. Хотя за то, что их не убили я тоже порадовался…"

Когда грузили пацанов в вертушки, я смотрел вниз, туда где стояла броня, с тоской думал, что до нее добрых семь километров пути, на котором черт ногу сломит, и жалел, что ранили не меня — нести на себе рюкзак, броник и пулемет у меня уже не было сил.

"Давеча Арнольд нам рассказывал какие-то умные вещи, а мы ржали как безумные. А ведь он ничего смешного, в сущности, не говорил. Если бы то же самое он говорил не обкуренным черпакам, а в своем гражданском универе, никто бы из студентов и не подумал смеяться. Наоборот, все бы выслушали его очень внимательно. А он перед нами на полном серьезе. У него даже глаза изменились. Сразу видно, что пацан из интеллигентной семьи. Никакой он не тормоз. Он просто еще молодой и не понимает нашей жизни. Не понимает и пока не может понять. Он еще не ожесточился. Он пока еще нормальный, "только с КАМАЗа". Выходит, что это он — нормальный, а мы — уже нет. Мы — одуревшие от войны и чарса придурки. Не люди даже, а черпаки Советской Армии".

Вслух я эту мысль выразил гораздо короче:

— Не нужно таких людей в армию призывать.

— Верно, — Мартын понял, что я говорю об Арнольде, — Мы-то кто? Мы — ВанькЗ. Нам-то служба — тьфу и растереть. А вот умных в армию призывать не нужно. Тем более — студентов.

— Ну и что? — вставил с башни свое слово Олег, — мы после службы тоже можем поступить. Я, например, в ташкентский автодорожный собираюсь поступать, а ты, Сэмэн?

— Не знаю, — подумал я вслух, — может на матфак пойду. У меня по математике в школе пять было. Мартын, ты куда после армии поступать будешь?

— Тю, — осклабился Мартын, — чи я сказився? Нам со Шкарупой тильки волам хвосты крутить. Ось, дывысь, Сэмэн: Адам з Лёхой до нас идут.

Подошли пацаны со старшего призыва. Лень было подниматься, чтобы поздороваться за руку. Адам с Лехой сверху вниз посмотрели на нас без осуждения и сказали:

— Пойдемте, мужики. Готова.

То, что готова была бражка, пояснять не было необходимости — сахар-то они у нас просили не для того, чтобы с ним чаёк попивать. От "черпаческого" бэтээра 350-2 мы пошли к "дедовскому" бэтээру 350-1. Деды жили покучерявей нас: и масксеть побольше нашего обрывка будет, и гитара у них есть, и вообще… Зато на нашей ласточке есть Утес и бакшишный ящик из-под него!

Первое отделение четвертого взвода принимало в гостях второе отделение. Аскер вытащил из движков термос и спустил его к нам вниз. У Лехи в руках появилась кружка, он зачерпывал из термоса и подносил каждому по кругу:

— Давай, не микрофонь.

— Ну, — произносил тост выпивающий, — будем, мужики.

После первого круга Адам достал два косяка и вверх потянулись терпкие дымки конопляной вони. Леха снова открыл крышку термоса.

"Господи! Хорошо-то как! Только вчера мы умирали от усталости, спускаясь с этих чертовых гор. Три ночи я спал на подстеленном бронежилете, а сегодня буду спать на мягком матрасе, пусть и не восемь часов, а только пять. Вкусная бражка у них получилась. И по шарам дает хорошо. А еще хорошо, что ненужно сегодня никуда идти и тащить на себе рюкзак, броник с каской и пулемет. И не будет никакой стрельбы. Сегодня — отдых. Сегодня — гуляем".

Мне поднесли вторую кружку и после того, как я выпил, Адам протянул мне гитару:

— Сбацай, Сэмэн.

Гитару он мне дал как раз вовремя — во мне уже проснулся певец и композитор.

Высока, высока над землей синева

Это мирное небо над Родиной.

И простые, но строгие слышим слова:

"Боевым награждается орденом".

Запел я песню, которую услышал и перенял совсем недавно.

Защищая все то, чем мы так дорожим

Он ведет этот праведный бой.

Наше счастье и труд, нашу мирную жизнь

Защищая от смерти собой

Подхватывали пацаны припев.

Когда песня кончилась уже стемнело и возле бэтээра первого отделения стало что-то много народу — подошли пацаны с других экипажей. Леха полез, было, наливать вновь прибывшим, но те отказались:

— Мы по делу.

И тут же пояснили по какому:

— Пойдемте, пацаны, у нас тоже созрела. Леха, Адам, одолжите гитару на вечерок.

Приглашение относилось к нашему экипажу, который так щедро раздаривал старшинский сахар в Айбаке. Ну и согласно законов гостеприимства, а так же поминая о том, что долг платежом красен, мы были приглашены на те машины, в чьих движках были спрятаны термосы с поспевшей брагой. Гитара была одолжена и я продолжил свой сольный концерт уже под другой масксетью.

В роте — двенадцать машин. Брагу не ставили только в нашей и в командирской. И везде одно и то же: брага, косяк с чарсом, гитара, песня. Я не помню, смогли ли мы обойти все десять гостеприимных экипажей, потому, что память отключилась после третьей песни. Саня Андрюхов с нами не пошел, а от Адама и Лехи он вернулся на нашу ласточку, так как ему нужно было заступать на пост. Следовательно от бэтээра к бэтээру передвигались только черпаки — я, Олег, Шкарупа и Мартын. С автопилота я перешел на ручной режим управления только тогда, когда в темноте смутно увидел свой бэтээр и Арнольд, сидевший на посту, окликнул нас:

— Стой, кто идет?

Вместо ответа я запел:

А у разведчика судьба порой

Коротка, как рукопашный бой.

А небо синее над головой

И до звезд достать рукой.

Черпаки развеяли у Арнольда всякие сомнения в том "кто идет", "откуда и куда идет", подхватив припев:

А ты прислушайся: летят-гудят

Трассера по тишине ночной…

Красивейшая южная ночь!

Полная луна поднялась из за гор, очертив верхушки ломаным серебряным галуном. Выше этого серебряного галуна — темнота, утыканная голубыми звездами размером с вишню. Ниже — тоже темнота, только глухая, беспросветная, жуткая. Вокруг луны яркий бледно золотистый нимб, затухающий к краям и под этим золотистым свечением матово поблескивает броня бэтээров перед которыми черными силуэтами прогуливаются часовые.

— Арнольд, сейчас по башке получишь! — предупредил Шкарупа.

— Да ладно тебе, — вступился я за Арнольда, — нормальный пацан, не спит, службу тащит.

— Кузнецу надо по башке дать, — решил Мартын.

— На фига?

— Потому, что он — козел. Он мне два наряда вне очереди обещал дать.

Спьяну все согласились, что наш командир взвода — козел, и если и давать кому-либо по башке, то только ему. Сказано — сделано. Мы пошли на бэтээр Лехи и Адама и стали кулаками колотить по броне.

— Чего надо? — спросил часовой Аскер.

— Зови командира взвода — разговор к нему есть.

Не успел Кузнецов вылезти из десантного отделения, как без долгих предисловий получил от Шкарупы с левой в клюв. Мы с Олегом и Мартыном тоже вдарили по паре раз и прапорщик сник. Удовлетворенные мы пошли обратно к своему бэтээру, но вскоре туда подошли четыре командира взвода с избитым Кузнецовым во главе. Четверо здоровых и трезвых быстро и больно наказали четверых расслабленных и пьяных. У меня из разбитого носа шла кровь, но быть битыми мы не собирались.

— Стойте тут, — я показал нашим обидчикам место возле бэтээра и побежал собирать пацанов.

Шкарупа с Мартыном тоже побежали их собирать. На крик "шакалы солдат бьют!" к нашему бэтээру подвалило человек двадцать нетрезвых пацанов и нет сомнения, что мы бы закопали четверых взводных прямо на этой же стоянке под Хумрями, но на шум прибежал Бобыльков. Ротный оценив фингалы под глазами у Кузнецова и кровь, текшую из моего носа, сказал:

— Всем спать. Разбираться завтра в полку будем.

Ротного уважали все и его слово было законом. Через минуту возле нашего бэтээра не было никого, кроме двух часовых.

Утром снимались в полк. Полковая колонна медленно вытягивалась в нитку.

Гуссейн-оглы сел на наш бэтээр и пальцем подманил меня:

— Где сахар?

— Какой такой сахар, товарищ прапорщик? — хлопнул я ресницами.

Но старшина в армии служил тоже не первый год и был в состоянии сложить два и два: пропал ящик сахара, а в последнюю ночь перед окончанием операции вся рота перепилась в хлам, до мордобоя.

— Значит так, — принял он решение, — ты — сержант, тебе и отвечать. Как приедем в полк, встанешь на тумбочку. Дежурным. А вот эти двое, — старшина показал на Шкарупу и Олега, — твои дневальные.

— И долго нам стоять по роте?

— Нет, — смягчился старшина, — как только мне ящик сахара родите, так и сменитесь с дежурства.

Я загрустил.

Устав Внутренней службы строго-настрого запрещает ставить военнослужащих из наряда в наряд без передыху. К примеру, никто не имеет права ставить солдата в наряд по столовой сразу же после того, как он сутки оттянул в карауле. И из наряда по роте никто солдата в караул не поставит — караул уйдет в караулку, а дневальный вечером сменится и будет отдыхать. Но никто не мешает старшине снять весь суточный наряд по роте в пять часов вечера, для того, чтобы в шесть часов выставить на развод тех же самых сержанта и двух его дневальных-рядовых. Не придерешься! Формально — мы заступаем не из наряда в наряд, так как целый час были "вольными" людьми. И таким макаром мы с пацанами можем простоять на тумбочке до самого нашего дембеля, следя за выполнением распорядка дня и поддерживая чистоту и порядок в модуле и на прилегающей территории. А как известно, в наряде по роте спать разрешается не более четырех часов в сутки и если тебе удастся прикорнуть хотя бы на двадцать минут, то эти считанные минуты как раз и будут тебе зачтены как те самые "не более четырех часов".

Жизнь — жестянка!

Где я возьму целый ящик сахара? С моей получки я могу купить в магазине лишь несколько коробок, а всех денег одного сержанта и двух рядовых хватит едва ли на пол-ящика. Даже, если бы мне удалось раздобыть ящик сахара, я бы нипочем не отдал его старшине, а весь пустил бы на брагу — пусть пацаны радуются.

Оказалось, стоять на тумбочке бессменно — не так уже и плохо.

Во-первых, дежурный ходит в столовую на заготовку, а это значит, что весь сахар, все масло и мясо роты — в моих умелых руках, а сам я завтракаю, обедаю и ужинаю без команды и как угодно долго.

Во-вторых, рота все равно через два дня на третий заступает в караулы, а это значит, что никого в роте кроме больных, хромых, косых и убогих нет. Следовательно, можно выставить одного убогого на фишку у входа в модуль, а самим целый день спокойно валяться на кроватях.

В-третьих, те два дня, в которые нет караула, рота проводит на занятиях на полигоне или инженерном городке. Только суточный наряд и убогие избавлены от стрельбы и перебежек. Значит, моя форма останется целее, а сам я — чище.

В-четвертых, перед армейской операцией начались усиленные занятия по горной подготовке. Причем проводит их лично начфиз пока майор Оладушкин, с которым лучше не шутить. И проводит он эти занятия не на горной полосе препятствий, а на полигоне, в условиях, максимально приближенным к боевым, а я с детства высоты боюсь.

Словом, если к несению службы в наряде по роте подойти с умом, то жить можно. А уж команды "рота, смирно!" или "рота, выходи строиться", я как-нибудь подам, язык не отвалится.

На следующее утро после нашего заступления в бессменный наряд по роте, выяснилась пренеприятнейшая вещь — порядок в модуле и на прилегающей территории наведен из рук вон плохо и Гуссейн-оглы водил меня чуть не за руку и тыкал носом в неопрятность. Причем, что скверно, он не придирался ко мне, не лез белым платочком в дальние щели, собирая микроскопические пылинки, а показывал бумажки, окурки, грязные следы, которые сами вызывающе бросались в глаза. А что я мог ему сказать? Да ничего я не мог сказать — сам прошляпил! Я ходил за старшиной как хвостик и послушно бормотал:

— Виноват, товарищ прапорщик…

— Так точно, товарищ прапорщик…

— Исправим… Устраним… Приберем… Подчистим…

Мудрый Гуссейн-оглы, вдоволь потыкав меня носом в недочеты, изрек:

— Ты, сержант, думал, что в наряде тащиться будешь? Если завтра увижу такой же беспорядок — продолжишь службу на губе.

На губу не хотелось — скучно там. И виноват в том, что в роте бардак был никто иной как я сам. По сроку службы ни мне, ни моим дневальным убирать грязь своими руками было не положено, поэтому, я через час после отбоя поднял духсостав и приказал навести порядок в модуле и вокруг него. Приказал и лег спать. Как дурак. Духи, как и положено умным духам, махнули пару раз щеткой по центральному проходу, перекурили возле модуля, а потом разбудили меня и доложили о выполнении приказа. Я только что приехал с операции, спал мертвецки и мне спросонья лень было перепроверить и принять у них работу, поэтому я только пробурчал:

— Отбой, мужики.

И перевернулся на другой бок.

Вот и получилось то, что получилось — бардак в пятой роте! Без черпаческого-то кулака. Значит, ночью будем проводить работу над ошибками.

В десять часов вечера старшина прочитал список вечерней поверки и скомандовал:

— Рота, отбой.

Строй рассыпался, старшина тоже пошел спать, но уходя он посмотрел на меня… нет, не волчьим взглядом. Он не сказал мне, например, "ну, смотри, Сэмэн" или "начинайте наводить порядок, товарищ сержант". Старший прапорщик Гуссейнов просто спокойно посмотрел на меня всего несколько секунд, но в этом взгляде я будто на экране кинотеатра увидел как в замок вгрызаются ключи и окованная железом дверь сержантской камеры с лязгом распахивается передо мной.

Пока рота умывалась перед сном, пока шли хождения на последний перекур и обратно, мы с моими дневальными, сиречь Елисеем и Шкарупой, смотрели на все эти движения с видом трех богатырей с картины Васнецова.

— Совсем духи распустились, — посетовал Олег.

— Мы сами в это виноваты, — вздохнул Колян.

— Будем тренироваться, — подытожил я.

Через два часа после отбоя, ровно в двенадцать часов ночи, когда вся нечистая сила, оседлав метла, помчалась на Лысую гору на шабаш, духсоставу пятой роты была устроена побудка. Я ходил по центральному проходу подтянутый и бодрый, штык-нож болтался на ремне в такт моим шагам и широкая красная повязка дежурного по роте удивительно гармонировала с красными лычками на погонах. Настроен я был решительно и распоряжался как Наполеон перед Бородинской битвой:

— Живее! Живее, мальчики!

— Друга своего разбуди!

— Вон того еще толкни!

— Майки одели быстро!

— Кто там босиком? А ну, в тапочки запрыгнул, сынок!

— Построение на центральном проходе!

— В полторы шеренги!

После того как два десятка духов с правофланговым Арнольдом построились, я отправил Олега на фишку, следить за помдежем, который мог пойти проверять караул и заглянуть к нам в модуль. Духсоставу же была дана команда:

— Нале-во! В Ленкомнату шагом — марш!

Чему нас учит военная педагогика? Военная педагогика нас учит тому, что прежде, чем требовать от подчиненного выполнения приказа, командир обязан удостовериться, что отданный приказ понят без искажений. А для того, чтобы подчиненный понимал приказы без искажений у него следует отключить волю и навязать ему свою. Чтоб он не думал о посторонних вещах, а думал единственно о том, как бы ему выполнить полученный приказ наилучшим образом. Существует тьма способов подавления чужой воли. Я выбрал самый действенный: заново построив духов в одну шеренгу я прошелся вдоль нее пару раз туда-обратно и отвесил каждому молодому воину ладошкой по соплям.

Наотмашь.

Честно и поровну. Никого не обидев и не пропустив.

Шкарупа, в свою очередь, как старший товарищ, проявил заботу о молодых и проверил у каждого молодого фанеру, стукнув ему кулаком в грудь. Фанера у всех была на месте. Отхватившие по сусалам духи всем своим видом показали, что раскаиваются в своем вчерашним небрежении духовскими обязанностями и готовы немедленно исправить ситуацию в лучшую сторону. Вот только теперь я, как младший командир, получил возможность и моральное право отдавать приказание, не сомневаясь в том, что оно будет выполнено точно, беспрекословно и в срок.

Злился ли я на духов за то, что они меня подставили перед старшиной? Да ни капельки! Я сам был таким же духом совсем недавно и все мои мысли были направлены не на то, как бы работу выполнить, а на то, как бы от нее откосить. Прошлой ночью духсостав поступил точно так же как и я поступил бы на его месте, если бы обнаружил отсутствие контроля за собой. Но что бы сделал псковский урод Гена Авакиви, если бы заметил, что я положил болт на службу? Псковский урод Гена Авакиви натравил бы на меня черпаков и я был бы бит смертным боем. Черпаков на духов я натравить не мог, а если бы и мог, то не стал бы. Зато я сам был черпаком с богатым опытом воспитания подчиненных, почерпнутым в карантине. Вот духи и получили от меня, от черпака. Я не замполит — с каждым по душам разговаривать.

Когда я слышу как какой-нибудь замкомвзвод в полку орет на молодых:

— Уро-о-оды! Стро-о-оиться я сказа-а-ал!

я для себя знаю, что этот старослужащий так ничего и не понял за время службы в армии и только зря носит свои лычки. Да разве можно орать на молодых? Толку-то от этого? Только зазря неокрепшую психику травмировать, да провоцировать ранние неврозы. Что поймет молодой человек, на которого ты наорал? Какой вывод он сделает? Какого мнения останется он о тебе, товарищ дед или черпак? Молодой человек поймет про тебя, что ты просто животное, которое орет оттого, что хочет на случку. Мы все тут два года без женской ласки.

Крик на подчиненного — признак слабости командира!

Ты, подойди к нему по-хорошему. По-доброму стукни в бубен, чтобы у него слезы из глаз пошли не от боли, а от обиды. Всю оставшуюся службу этот подчиненный будет тебе в рот смотреть и каждое твое слово ловить. А как забудется или почувствует себя излишне самостоятельным — повтори процедуру приведения к нормальному бою и командуй дальше, не мотая нервы ни себе, ни подчиненным.

— Значит так, духи, — начал я политико-воспитательную работу, — вчера вы посмели подставить старший призыв. Так не пойдет. Вы, мальчики, обурели. Будем лечить.

— Равняйсь.

— Смирно.

— На первый-третий расчитайсь!

— Третьи номера выйти из строя.

Молодые еще ничего не поняли и восприняли мои команды как полночное чудачество обкурившегося сержанта.

— Объясняю упражнение.

— Проводка колонны в горах.

— Третьи номера — "Шилки", остальные — "наливники".

— Ведем колонну на Шибирган.

— Третьи номера, взять в руки табуреты.

— Всем — упор лежа принять.

— Ложись.

Духи опустились сначала опершись на ладони, а потом легли на животы. Сейчас они у меня выпачкают свои майки, а потом будут до утра стираться в умывальнике. Третьи номера держали в руках табуреты, изображая зенитные установки "Шилка" со счетверенными пушками — "Шилки" стояли на позициях, охраняя полк.

— Рота, вперед, — скомандовал я, и "колонна" тронулась ползком из Ленкомнаты в спальное помещение.

— Нападение слева!

"Шилки" разворачивали табуреты влево и "тра-та-та-та-та" отбивали нападение коварных душманов, устроивших свою засаду на пути следования "колонны".

— Нападение отбито.

Через минуту снова:

— Нападение справа!

"Шилки" разворачивали свои "стволы" в новом направлении и отбивали новую атаку.

— На одиннадцать часов минометный расчет!

Духи отклоняли табуреты чуть влево и гасили душманских минометчиков. Через полчаса "колонна" пришла в Шибирган без потерь. К тому времени в модуле уже не спал никто. Два старших призыва, подперев руками головы, не вставая с постелей с радостным интересом смотрели как искусно я провожу "колонну". Со всех сторон неслись советы, которые я игнорировал. После благополучного прибытия в Шибирган я поднял духов с пола:

— Становись.

Духи снова образовали шеренгу и выровняли носки в линейку.

— За проводку колонны с горючим, проявленные при этом мужество и героизм, а также за образцовое выполнение интернационального и воинского долга от лица службы объявляю благодарность.

— Служим Советскому Союзу, — промычал перепачканный духсостав.

Я остался недоволен тем, что духи как-то слабовато радуются благодарности, полученной от старшего по призыву и по званию. Я начал поздравлять их заново, в индивидуальном порядке, начав с правого фланга, с Арнольда:

— Спасибо, сынок, — встав на цыпочки обнял я своего башенного за могучую шею, — за службу.

— Спасибо, сынок, — я уже жал руку следующему и смахивал с ресниц навернувшуюся скупую мужскую слезу, как это делали "боевые генералы" в кинофильмах про войну.

— Спасибо, сынок, — я отвинтил со своей груди комсомольский значок и, проткнув майку на пузе третьего героя, привинтил его туда и прочувствованно поздравил его, — держи орден. Заслужил. Порадуй маму.

Никого не обделил я своим вниманием и своей благодарностью… под всеобщий хохот старослужащих.

Когда церемония награждения отличившихся была окончена, я из "боевого генерала", "слуги царю, отца солдатам", снова превратился в сурового черпака-сержанта.

— А теперь, духи, наводим порядок.

— Ты — в Ленкомнату.

— Ты и ты — впереди модуля.

— Ты и ты — позади.

— Не дай бог вас, уродов, хоть один шакал увидит.

— Вы, четверо — спальное помещение.

— Вы, трое — умывальник.

— Ты — в оружейку.

— Ты и ты — в бытовку и возле тумбочки.

— Время пошло.

Поняв, что представление окончено, старший призыв уронил головы на подушки и заснул, а я вернулся к исполнению своих служебных обязанностей, то есть стал следить за тем, как духи, получив лошадиную дозу прививки трудолюбия, наводят в роте порядок.

Спать они легли только в пять утра.

Перед завтраком в роту пришел Гуссейн-оглы. Я встречал его возле модуля. Если при нормальном выражении лица брови на лице старшего прапорщика Гуссейнова шли одной сплошной широкой линией над глазами, то сейчас одна бровь наползала на другую. По этому выражению лица, я понял, что в кармане у старшины лежит выписанная на мое имя путевка в тот самый санаторий, который в нашем полку находится сразу за караульным помещением.

— Показывай, — вместо "доброе утро, товарищ сержант" хмуро буркнул обворованный нашим экипажем Гуссейн-оглы.

В спальном помещении старшина застал идеальный порядок, одеяла, застеленные "кирпичиком", подушки, установленные поверх одеял "треугольником", единообразно повешенные ножные и лицевые полотенца и табуреты, выровненные в одну линию в проходе. В Ленкомнате он наблюдал абсолютную чистоту, столы и стулья, установленные по нитке и подшивки газет лежавшие строго на углу столов. На расстоянии пять метров от модуля им не было обнаружено ни одного окурка, ни одного фантика, ни одной пачки из-под сигарет. По мере передвижения от объекта к объекту, брови старшины возвращались на свое привычное место, а после того, как он в ротном умывальнике был ослеплен горящим золотом надраенных брючными ремнями кранов, его брови переместились на то место, откуда на моей голове начинали расти волосы.

— Ну ты дае-е-ешь, Сэмэн, — протянул старший прапорщик.

Готов спорить, что Гуссейн-оглы не видел такого порядка в роте с тех пор, как пресек Амударью. Поэтому я с видом трудолюбивого скромника, молча развел руки и пожал плечами. Я лично — ни в одной роте ни до, ни после не видел такого ослепительного порядка и не добивался его наведения. Не зверь же я в самом деле. Суровое старшинское сердце дрогнуло и старший прапорщик стал смотреть на наш экипаж гораздо добрее.

За две недели дух состав научился наводить такой порядок всего за час и даже успевал высыпаться.

Две недели я, Елисей и Шкарупа жили обособленной от остальной роты жизнью суточного наряда.

Две недели мы тащились в этом наряде и тоже умудрялись высыпаться.

Через две недели нас амнистировали — рота выезжала в Балх на реализацию разведданных, а на операции берут всех, кто нужен. Даже с губы освобождают условно-досрочно.

Больше я дежурным по роте не ходил до конца службы.

26. Шакалы

6 мая 1986 года. ППД. Ташкурган. ДРА.

Вчера провожали Полтаву. Первая отправка в Союз.

На разводе Сафронов выкрикнул фамилии дембелей, которым надлежало явиться на плац для отъезда в СССР. С нашего батальона в число дюжины счастливчиков попали Полтава, замок разведвзвода и старшина-срочник из четвертой роты Алик. Интересно, почему половина азербайджанцев в полку — Алики? Других имен себе что ли не придумают? Впрочем, Алик из четвертой роты пацан был и в самом деле незаурядный — не всякого срочника поставят старшиной. Накануне я угорал с этого Алика. За какой-то надобностью я поперся в соседний модуль четвертой роты и задержался там на целый час. Алик давал концерт и на него было смешно и больно смотреть. Алик знал, что попадет в первую партию дембелей, но свои последние сутки в Афгане переживал с большим трудом. Сразу же после утреннего развода он нацепил свою парадку, одел фуражку, взял в руки дипломат и заявил:

— Ну, я пошел домой!

Объявив о намерениях, Алик как был, в парадке и при дипломате, стал широким шагом прогуливаться через все спальное помещение от Ленкомнаты до тумбочки дневального и обратно. Горящий взор и твердый шаг напоминали метание по вольеру встревоженного тигра. Наблюдая как он уже восьмой раз, не снижая темпа, подходит к дневальному, я уже и забыл зачем шел к соседям. На койках, наблюдая за своим старшиной лежали и ржали черпаки. Духи подальше от беды выпорхнули из модуля, найдя себе занятие в парке и на территории. Деды не смеялись. Деды смотрели на Алика хмуро и с пониманием того, что всего через полгода любой из них, истомленный тоской по дому, не в силах терпеливо переждать последние двадцать четыре часа военной жизни, оденет вот так же как Алик свою парадку и станет носиться по модулю и хорошо еще, если не по всему полку.

— Алик, — спросил я старшину, — а вот ты сейчас что делаешь?

Алик вернулся от Ленкомнаты и остановился на несколько секунд, глядя на меня непонимающим взглядом.

— А, это ты, Сэмэн? — узнал он меня наконец, — Это я возвращение домой репетирую. Как я от вокзала до дома пешком пойду, чтоб родной город посмотреть.

— Алик, — снова спросил я, — а в твоем родном городе на перекрестках светофоры есть?

— Конечно!

— Ну так встань, передохни — красный горит.

Алик задумался, соображая про светофоры, потом поднял палец и радостно воскликнул:

— Точно! Нужно значки перевесить!

Значки и медаль За Отвагу висели на его парадке как раз на том самом месте, которое для них определил устав, но раз человеку неймется… Пусть их хоть на спину вешает, лишь бы время шло.

Полтава пришел на плац не один: вокруг него как пионеры возле вожатого стояли Тихон, Женек и Нурик — черпаки второго взвода связи. Я отпросился у Бобылькова, чтобы проводить своего бывшего замкомвзвода и ротный отпустил меня без всяких вопросов.

Мне было жалко, что Полтава уезжает. Полтава был хорошим дедом — не самодуром с набитыми кулаками, а именно старшим. Он знал воинское ремесло лучше меня и не держал в себе, а делился со мной, показывая десятки мелочей, которые облегчают жизнь и которых не найдешь ни в одном уставе и наставлении.

— Уезжаешь, Саня? — умнее спросить я ничего не догадался.

— Уезжаю, — Полтава улыбнулся как-то потерянно, будто он был виноват в том, что он уезжает в тихий Союз, а мы остаемся в Афгане.

Женек посмотрел на Нурика:

— Нурик, чарс аст?

— Цх, — цокнул языком наш узкоглазый однопризывник и прикоснулся ладонью к панаме.

— Пойдем, Саня, — предложил Тихон, — выкуришь с нами свой последний косяк.

Мы отошли за модуль разведроты, Нурик пустил косяк по кругу и пока он дымился, я думал о том, что должен люто ненавидеть своего деда Полтаву. Ненавидеть за недосмотренные сны, за недоеденные куски, за каптерку, за парк, за палатку. За то, что всю зиму я выполнял самую грязную работу за него. За то, что он — "выше" меня в придуманной идиотами солдатской иерархии. Однако, как не силился я выжать из себя хоть каплю ненависти, хоть чайную ложку неприязни к нему, ничего не выдавливалось. Я чувствовал сейчас только одно — мне было жалко, что Полтава уезжает. Уезжает мой старший и более умный товарищ. Не было случая, чтобы я подошел к Полтаве "Сань, покажи то… Сань, расскажи как работает это", и мой дедушка отмахнулся от меня: "Потом. Не до тебя сейчас". Все, что касалось боевой подготовки разъяснялось мне, разжевывалось и разбиралось до полного усвоения. И вот теперь мне станет не к кому бегать за советами и подсказками. Я сам теперь — старший призыв и, если я где-то чего-то у уезжающих дембелей не усмотрел, не перенял, не понял по духовенству, то сам и виноват, такое мне и будет оказано уважение от младшего призыва.

Одними кулаками уважения не добьешься.

Дембеля все какие-то странные. Пацаны черпаками — лютуют. Дедами — держат себя солидно и с достоинством, слова в простоте не скажут. А становятся дембелями — и будто их пыльным мешком по голове из-за угла шандарахнули. Или бабушка на воду пошептала. Через несколько дней после приказа какая-то тень отчуждения ложится на лица дембелей. А когда начинаются отправки, то на дембелей находит какая-то растерянность, едва ли не беспомощность. Ни во что не ввязываются, ни в какие дрязги не лезут ходят по полку сами не свои, будто лунатики и лишь тайком поглядывают в сторону штаба — не прибежит ли вестовой, не назовет ли фамилию на следующую партию?

Вот и у Полтавы сейчас был какой-то потерянный вид. И фуражка у него фасонистая, и парадка рядом с нашими линялыми хэбэшками смотрится по-королевски, и сапоги наимоднючего раскроя, а он стоит с видом призывника у военкомата — смущенная улыбка на лице и полная беспомощность перед неведомым ближайшим будущим.

На плац вышли Сафронов и Плехов.

— Ну, — мы по очереди обняли на прощанье своего замкомвзвода, — давай, Полтава. Выпей за нас на гражданке!

А Малек — урод.

Урод и шакал.

Фашист. Западенец гребаный. Чмо.

Вечером того дня, когда провожали Полтаву, пятая рота заступила в караул, а я пошел выводным. Выводной отвечает за губарей, поэтому, делать ему не надо ничего. Вечером, приняв пост, я вспомнил, что когда я сам сидел на губе, то нормальный выводной отпирал двери камер, если поблизости не было начгуба. Платя добром за добро и памятью за память, я отпер двери сержантской и солдатской камер и выпустил пацанов во внутренний дворик. Чтоб не скучали — дал им пачку сигарет и пошел в караулку играть в нарды.

После отбоя я объявил "оправку", после которой запер всех губарей по камерам и лег спать свои законные восемь часов. С утра снова отпер камеры и больше их не закрывал до прихода начальника гауптвахты. Начгуб пришел с развода и принес наряд на работу — разгрузка муки на хлебозаводе. Работа была что надо — если бы я не был выводным, то сам напросился бы таскать мешки с мукой. Не из-за того, что я такой трудолюбивый или хочу облегчить жизнь чуркам-хлебопекам. Все просто — где мука там и дрожжи. А дрожжи мне нужны.

Вот интересно: почему начальниками всех гауптических вахт Советской Армии назначают исключительно офицеров с садистскими наклонностями? Только садист может придти на губу в шесть утра, приказать отпереть камеры, вывести губарей во двор и заставить их два часа до завтрака заниматься строевой. Какое в этом наслаждение — смотреть как Невыспавшиеся на жестком лежаке, без белья и подушки, небритые и грязные губари понуро, точно всамделишние арестанты, бродят по расчерченному на бетоне квадрату?

Была одна категория губарей, к которым даже суровый начгуб относился с сочувствием. Это были шибирганцы. Колонна на Шибирган была раз в месяц и тот солдат первого батальона, кому давали всего-навсего трое суток, сидел весь месяц до следующей колонны. Еще два раза в неделю на Шибирган летали вертушки и некоторых счастливчиков забирали с губы офицеры первого батальона. Но это было нечасто — зачем, например, замполиту второй роты забирать с губы не своих солдат из третьей? Ему до них нет никакого дела. Да и не обязан он их забирать. Вот и парились пацаны в бетонной коробке камеры вместо трех суток все тридцать. Хорошо, если начкар попадется нормальный, разрешит в баню губарей сводить. Там не только помыться, там и постираться можно, а то на такой жаре вши появляются в грязной хэбэшке очень быстро. Практически, моментально.

На губе сидели три пацана с первой роты — шибирганцы.

Все трое были с моего призыва и выводя их на работу я не сдержал удивления:

— Пацаны, а чего это вы тут делаете?

— Срок мотаем, — ответил один из них.

— А у вас в Шибиргане своей губы нет?

— Все у нас есть. И губа, и замполит — козел.

— Да, — поддержал его второй шибирганец, — Замполит у нас редкостная скотина. Людоед.

— Что за замполит такой? — я еще никогда не встречал замполитов-людоедов.

— Шурик Августиновский. Мандавошка.

— Это он вас сюда законопатил?

— Ну а кто же еще?!

— А за что?

Все трое остановились и попросили закурить. Я отсыпал им полпачки, ожидая рассказа про сказочного замполита Августиновского.

— Замполит у нас традицию в роте ввел, — начал первый шибирганец, — дембелей нашей роты увольняют только через губу.

— А ты знаешь, какая у нас в батальоне губа? — встрял второй шибирганец.

Я не знал.

— Мраки! — второй шибирганец сделал страшные глаза, — Бочка.

— Как — бочка? — я не мог понять кому в армии понадобилось делать из губарей Диогенов?

— Так. Железная бочка и все. Летом металл накаляется и внутри задохнуться можно. Как в духовке. Там, наверное под сто градусов температура. А зимой металл выстывает и внутри к той бочке почки приклеиваются. Пацаны после нее неделю нормально поссать не могут.

— И ваших дембелей?.. — высказал я догадку.

— Ну да. Наших дембелей — туда. Августиновский, чмо, чуть ли не сразу после Приказа их туда всех загнал.

— А вы тут при чем?

— А мы им туда парадки и нитки с иголками понесли, чтоб пацаны могли свою форму в порядок привести перед Союзом.

— И что?

— А то. Застукал нас замполит.

— И теперь вы?..

— И теперь мы тут до колонны.

— "Нормальный" у вас замполит… — я только и мог что подивиться такому шакалу.

"Слава Богу, что у нас в роте не такой "нормальный" замполит. Наш замполит все время с чем-то возится, что-то рисует: стенды, боевые листки. Подойдут к нему деды со своими дембельскими альбомами — он им что-то подскажет, как лучше сделать, как красивее обвести рисунок рамкой. Нет, это мне все-таки повезло, что Баценков меня не в первую роту перевел, а в пятую. У нас замполит — не зверь".

У шибирганцев были чеки и пока они грузили муку я заслал молодого караульного в магазин, чтобы подсластить жизнь губарей югославскими карамельками. Можно было бы отвести их и в баню, но Малек нипочем не разрешит…

Служба четко расставляет каждого на свое место: и солдата, и офицера. Если пацан внутри с гнильцой — то быть ему в чмырях. Рано или поздно, как рассвет после полярной ночи, но он обретет свой настоящий, заслуженный всей своей тухлой жизнью статус. Если офицер — Офицер, то это тоже не скроешь. Такой не будет копаться в солдатском белье, лазить по карманам и ворошить личные вещи. Офицер будет заниматься боевой подготовкой подчиненных и ему по фигу какого цвета у них подворотнички, если подразделением перекрываются все нормативы. Если подчиненные заросли жирком, то офицер будет гонять их до полного изнеможения, выжимая из них как сок из лимона лень и робость. А если подразделение образцово несет службу, солдаты и сержанты знают свои обязанности и владеют воинской специальностью, командиру до фонаря чем бойцы образцового подразделения занимаются во внеурочное время.

Шакал всегда найдет к чему придраться. На него не угодишь.

В прошлый караул Малек нарвался по-серьезному.

Чтобы не гонять караул по тревоге в наше дежурство, Шкарупу из парка убрали. На его место поставили духа. Чем хороши духи? Тем, что они добросовестно, как студенты до первой сессии, относятся к своим служебным обязанностям. Чем плохи духи? Все тем же — излишней добросовестностью. Пока я мылся под душем, пока освежался после жаркого дня, пока пристраивался с книжечкой под фонарем, этот дух, охранявший стоянку полковых служб, обнаружил в "Урале" спящего водилу. У того ноги не поместились в кабине, он открыл одну дверцу и выставил их наружу. Часовой сначала увидел непорядок в виде кабины с открытой дверцей Потом увидел торчащие из кабины сапоги и, наконец, всего нарушителя, спящего под "баранкой". Ну спит человек и пусть себе спит дальше! Какое твое собачье дело почему он спит тут, а не в палатке или модуле? Пусть за него у командира роты душа болит. Такой же солдат как ты устал, не нашел в себе сил дойти до дома и встать на вечернюю поверку, поэтому решил заночевать прямо на рабочем месте. Оставь его в покое! Не тронь!

Нет!

Этот дух, не просто выучивший обязанности часового, но и чрезмерно близко принявший их к сердцу, стал действовать по уставу. Он подошел к караульному грибку, по телефону связался с караулкой и сообщил что на его посту обнаружен нарушитель. Начкаром как обычно стоял Малек и он рванул на шестой пост во главе тревожной группы. Прибежавшая тревожная группа, поняв, что в кабине спит не простой водитель, а его величество дембель Сухопутных войск, отошла и закурила в сторонке, ожидая от Малька команды возвращаться обратно в караулку. Малек такой команды не отдал, а вступил в пререкания с вышестоящим по сроку службы. Была уже глубокая ночь, воздух охладел и сгустился, и мне со своего поста даже за сто метров было слышно о чем они говорят, благо говорили они на повышенных тонах:

— Товарищ солдат! Прошу вас следовать за мной в караульное помещение! — предлагал глупости Малек.

— Тащ лейтенант, я лучше домой.

— Товарищ солдат! Вы пререкаетесь со старшим по званию, вдобавок — начальником караула! Прошу вас следовать за мной!

— Тащ лейтенант, давайте я лучше в роту пойду?

— Товарищ солдат!..

"Дурак этот Малек", — подумал я, — "нашел с кем связываться — с дембелем! Плехова, что ли, не слушал, когда тот доводил до личного состава жуткую историю о том, что три дембеля в Джелалабаде завалили замполита-старлея за то, что он им что-то поперек сказал? Никто из офицеров дембелей не трогает. Все понимают — психика на взводе. А этот дурак с огнем вздумал играть".

В подтверждение моих мыслей дембель, которому надоело пререкаться с глупым летехой, полез в кабину, достал из бардачка гранату, спокойно ввернул запал и с криком:

— Держи!

бросил его в ноги лейтенанту Тутвасину.

Не верил я, что такое может произойти — солдат в офицера метнет боевую гранату. Думал, постращает Малька, чтоб тот отцепился да и разойдутся с миром. Утром малек доложит командиру саперной роты, что один из его водителей пьяный ночевал в парке, ротный дознается кто именно и накажет виновного своей властью. Когда водила ввинчивал запал, я еще был уверен, что ничего страшного не произойдет, и потому спокойно наблюдал происходящее со своего поста, положив руки на автомат. Когда я увидел, что граната с выдернутой чекой полетела летехе под ноги, мир вокруг меня остановился и замер, а все дальнейшее происходит как при замедленной прокрутке киноленты.

Раз!

Граната полетела в ноги Мальку. Малек смотрит на гранату, видит торчащую из нее палочку запала без предохранительной чеки, оценивает опасность и успевает осмотреться вокруг себя.

Два!

Водила подныривает под "Урал" и оказывается с другой стороны.

Заваривший всю эту кашу часовой дух, стоявший во время разговора возле заднего борта машины, делает шаг в сторону и заходит за Урал, прикрывая себя от осколков кузовом и колесами двух задних мостов.

Малек начинает движение в сторону вкопанной неподалеку цистерны для технической воды. До цистерны метров двадцать и это — единственное укрытие для лейтенанта. Он не успеет забежать за машины, потому, что уже начал движение и резкая смена направления приведет к потери скорости и времени — граната рванет.

Три!

Водила вскакивает на ноги и бежит к забору, чтобы скрыться из парка.

Малек успевает преодолеть две трети расстояния до спасительной цистерны.

Мои глаза, кажется, сейчас лопнут от изумления.

Четыре!

Гулкий хлопок, хорошо слышный в густом ночном воздухе. За мгновение до хлопка Малек делает какой-то немыслимый кульбит и падает на брюхо позади цистерны, закрывая голову руками.

— Тук-тук-тук-тук-тук, — брызнули осколки по стальным бочкам наливников РМО.

— Тук-тук, — пара осколков выбили искры из цистерны, за которой залег лейтенант Тутвасин.

Меня парализовало.

Я стоял как истукан, не веря собственным глазам и ошарашенный происшедшим. Судя по звуку и стуку осколков, водила метнул в Малька эргэдэшку. Эфка, пожалуй, и до меня бы добила осколками.

Через минуту, разбуженные своими дежурными, перед ближайшими к парку модулями стали строиться саперы и разведрота. Еще через минуту рядом с ними встала четвертая рота. Через пять минут из своих модулей прибежали офицеры. Мне было невидно из-за забора, но я догадывался, что возбужденный Малек сейчас машет кулаками и что-то пытается сбивчиво объяснить. Еще через пять минут Роты образовали три цепи: Четвертая рота и саперы стали охватывать парк по периметру, а разведрота двинула на прочесывание парка. Всё как учили на занятиях по тактике. Еще через пятнадцать минут протрезвевший несчастный водитель был обнаружен в каком-то закутке и под охраной тревожной группы был препровожден в караульное помещение. Несколько шакалов двинулись в ту же сторону.

Увлеченный взрывом и ночной облавой я не заметил, что перестоял на посту лишних сорок минут. Вернувшись с поста и разряжая автомат на стеллаже, я через раскрытую дверь во дворик губы увидел приличную лужу крови возле крыльца. Мартын, стоявший выводным, вполголоса рассказал, что шакалы оторвались на пойманном водиле не по-людски, заперли его одного в камеру для подследственных и отобрали у него все ключи от камер, чтоб не дай бог выводной воды бедняге не подал.

Я подумал, что гранатами бросаться в офицеров — это, конечно, лишнее, но и Малек виноват. Зачем, спрашивается, полез к пьяному дембелю права качать? Кому и чего хотел этим доказать? Пересказать в сто первый раз гражданскому человеку воинский устав?

На фиг дембелю тот устав?

Доказать, что лейтенант по званию стоит выше рядового?

Так в том никто и не сомневается. В армии — лейтенант стоит выше рядового, а на гражданке лейтенант — никто. И капитан — никто. И майор.

После Приказа министра обороны дембеля начинают примерять на себя гражданскую жизнь и к пьяному дембелю подошел с вопросами именно "никто".

Дурак этот Малек и своей смертью он не умрет — или в бане запарится, или подавится.

С чего начался конфликт Малька с шибирганцами я не уследил. Что-то лейтенант Тутвасин сказал рядовым-губарям, что-то рядовые-губари ответили лейтенанту Тутвасину. Судя по всему, оторванные от цивилизации шибирганцы смотрели на вопросы субординации несколько иначе, чем это было принято в полку. Хотя, Малек и мертвого доймет…

— Выводной! — позвал меня взвинченный голос летехи, донесшийся из помещения губы, — Выводной, твою мать!

Я как раз обыгрывал Мартына в нарды и тому светил скорый и неизбежный "марс". Бросив зарики я удовлетворенно увидел "три-четыре", которых мне как раз не хватало для того, чтобы перекрыть кислород его шашкам

— Се-сад, — указал я Мартыну, — вернусь — доиграем. Мой ход.

Ну губе колотился мелкой дрожью Малек, глядя на троих притихших губарей и потрясая кулаками.

Губари стояли в глубине открытой камеры и мрачно исподлобья смотрели на начальника караула.

— Принеси хлорки, — скомандовал мне Малек, — Живо!

"Нормально он придумал", — усмехнулся я про себя, — "сегодня хлорки — им, завтра хлорки — мне. Так мы и будем ради шакальской прихоти морить друг друга как тараканов".

— Я сказал, принеси сюда ведро хлорки! — свирепел Малек.

Хлорка была в бумажных мешках во дворике губы возле сортирного скворечника. Там же стояло и ведро, в которое насыпали хлорку. Но морить хлоркой своих пацанов? Таких же срочников, как я сам?!

"Губа — не пыточная, а я — не палач".

— Никак нет, — отказался я выполнять глупый и бесчеловечный приказ опьяненного властью и злобой шакала.

— Ты что? Не понял? — тутвасинский кулак прилетел мне в скулу.

— Никак нет, товарищ лейтенант.

"Ох, не следовало бы вам меня кулаками угощать, товарищ лейтенант. Ну, ничего, доживем до операции…"

Малек совсем обезумел. Он силой вырвал у меня ключи, которые я ему отдал бы без всякого принуждения, если бы он их попросил. Вырванными ключами он не сразу попал в замок соседней сержантской камеры, а когда провернул ключи в замке с такой силой распахнул дверь, что за малым не сорвал ее с петель.

— Сдать оружие и ремень! — Малек переключил свое внимание на меня, — Часовой! Часово-о-ой!!!

Малек толчками загнал меня в сержантскую и слово "часовой" относилось уже не ко мне. Я с караула был снят и обезоружен. С "собачки" прибежал молодой воин и Малек приказал ему забрать у меня автомат, поставить в пирамиду и принести ведро хлорки. Через пару минут умный дух вернулся на губу без моего автомата и без ведра хлорки. В поединке дисциплины и разума победил разум.

Малек аж зашелся!

Молодой воин был избавлен от автомата, получил рукой по шее и прикладом по спине, после чего влетел в сержантскую и дверь за ним захлопнулась. Я сумел принять его в свои объятия, иначе разогнанный юноша рисковал вписаться торцовым отсеком в бетонную стену. Мы не успели осознать свое новое положение и свое стремительное превращение из караульных в арестантов, как дверь снова распахнулась, на пороге возник злорадный Малек и с довольным криком:

— Нате, получите!

Дал полведра хлорки под потолок.

Осыпаясь от потолка ядовитым снегопадом хлорное облако стало опадать на пол. В горле появился спазм, на глазах выступили слезы.

— Сейчас опадет, — откашливаясь успокаивал я духа, — хэбэшками кучу накроем. А то задохнемся тут не хрен!

Но видно в ВОКУ Малька обучили пыточному делу во всех тонкостях, потому что облако не успело еще осесть, как дверь снова распахнулась и на пол вылилось ведро воды.

Вот это уже было лишнее!

На улице стояло никак не меньше сорока градусов. Внутри прогретого бетона гауптвахты — все шестьдесят. Впитываясь в хлорку, вода стала тут же испаряться и стало просто нечем дышать. От резкого, ядовитого запаха не было спасения. Диафрагма подавилась спазмом. Метрах в двух от пола, под самым потолком, было проделано узкое зарешеченное оконце, чтобы в камеру мог проникать хоть бледный луч солнца. Одновременно и без всякой команды мы взвились под потолок, повисли на прутьях решетки и у меня еще хватило сил выбить кулаком стекло. Толку от этого было мало — ядовитый воздух камеры, сжигая наши легкие, стал просачиваться наружу, а свежий не мог пробиться сквозь плотный влажный выхлоп хлорки.

Пальцы, удерживающие на весу всю массу тела, стали неметь, а сознание мутиться. Когда Малек через некоторое время отворил камеру, то я уже мало что соображал и плохо помнил как меня зовут. У меня текло отовсюду — из глаз, из носа, из ушей и причинных мест. Меркнущий автопилот вывел меня на свежий воздух, но спазмы в груди не давали отравленным легким глотнуть кислорода. Вдохи получались мелкие и частые, как у только что пойманного пескаря. Караул мы нести уже не могли, а отправить нас в санчасть Малек не рискнул. Он только вернул нам ремни и велел лечь в комнате отдыха. Там мы и пролежали до конца караула под сочувственными взглядами пацанов.

Три дня после этого я мог только пить. Любая пища, тут же выблевывалась сожженным пищеводом. Две недели в носу и во рту стоял противный, резкий, ядовитый запах хлорки.

27. Подготовка к армейской

Отправка дембелей-сержантов совпала с началом подготовки к армейской операции. Эти два процесса шли параллельно: каждое утро на разводе зачитывались списки счастливчиков, а весь остальной полк выдвигался на полигон и со всей серьезностью относился к занятиям, понимая, что ведро пота экономит кружку крови. Занятия, и без того не скучные, пошли еще интереснее. Обычная тактика со стрельбой была приправлена новыми увлекательными упражнениями. А что может быть увлекательней десантирования с вертушек в полной боевой выкладке?

Врагу не пожелаешь такого веселья.

Само по себе упражнение несложное: погрузиться в вертушку, перелететь с сопки на сопку и выгрузиться бодренько и быстро. Сложности начинаются деталях.

Пятой роте выделили две вертушки для отработки этого упражнения. Сразу же выяснилось, что в салон вертолета целиком не помещается ни один взвод. Даже наш, четвертый, в котором всего-то двенадцать человек. Нет, не подумайте — места внутри хватало. Поднатужась, Ми-8МТ может оторвать полторы дюжины пассажиров от земли. Повторю: новый Ми-8МТ совершенно спокойно может взлететь с полутора дюжиной пассажиров. Но, во-первых, техника убитая не только в пехоте, но и у летунов. Наши вертушки свой моторесурс выработали еще до того, как я у военкомата пьяный стоял. А во-вторых, и мы — не пассажиры, а десант. То есть, не руки в брюки пришли и сели, а загрузились в полном вооружении. Я не самый здоровый в роте — шесть пудов чистого веса. Но у меня пулемет весит одиннадцать килограмм, патроны и ленты к нему еще три, броник — шесть. Прибавьте каску, воду, саперную лопатку, сухпай, огни, дымы, ракеты, гранаты и запалы к ним и в результате получите средневекового рыцаря с массой за центнер. А еще в нашем взводе три АГС-17, которые весят гораздо тяжелее моего ПК. Весь наш куцый четвертый взвод по полной выкладке весит под две тонны. Борттехник, отодвинув дверь в грузовой салон, глянул на нас с высоты грузового отсека, пересчитал нас по каскам на головах, оценил вооружение, пухлость рюкзаков и… наотрез отказался грузить всю нашу груду железа. Издалека увидев заминку с погрузкой, к вертушке на командирском бэтээре подъехал Бобыльков. Несколько минут они с борттехником говорили друг другу смешные слова, которые я на всякий случай запомнил, чтобы повеселить друзей на привале. Потом из кабины вылез командир вертушки и Бобыльков по-пехотному прямо и нелицеприятно докладывал летунам какие они есть уроды, если саботируют боевую подготовку самой лучшей в полку пятой стрелецкой роты. Кажется, летунам удалось втолковать нашему ротному, что они никакие не трусы, а не берут на борт лишний вес для блага и целости самого же личного состава, вверенного старшему лейтенанту Бобылькову. Сошлись на том, в вертушки будут грузиться первые три взвода, а четвертый взвод рассосется по другим взводам.

Задачка для третьеклассника.

Дано: одна рота в составе четырех взводов. Для перемещения оной в пространстве выделено четыре вертолето-вылетов, то есть две вертушки по два захода. Самый маленький четвертый взвод — тяжелее самого большого первого.

Правильный ответ: вся рота никак не поместится в четыре вертушки.

Она и не поместилась. Летунам пришлось делать третий заход, чтобы десантироваться смогли все.

Новое дело: взводам было приказано отрабатывать погрузку по-боевому, то есть без лестниц. Нужно было немного разбежаться и с разбегу лихо запрыгнуть в грузовой отсек. Ничего сложного. Будь я в трико и в кроссовках, я, может, и сальто бы в воздухе крутанул. Но на мне тридцать кил! Попробуйте взвалить на плечи штангу и вместе с ней перемахнуть хотя бы через табуретку. Пол грузового отсека приходился как раз на уровне мой груди, прикрытой титановым бронежилетом. Мне, выпало лететь со вторым взводом и как самого тяжелого меня грузили последним. Я сразу понял, что разбегаться тут бесполезно — выше чем на спичечный коробок я не подпрыгну и от земли не оторвусь. Поэтому, я очень спокойно подошел к двери, аккуратно поставил на ребристый пол вертолета свой пулемет и не обращая внимания на мат борттехника сделал попытку забросить ногу в вертушку. Рюкзак за спиной потащил меня назад. Пришлось срочно ставить задранную ногу на место, что бы не усесться задницей на полигонные колючки. К счастью шесть рук вцепились в меня сверху и не без труда и натуги я попал, наконец, во чрево вертолета, где меня одного ждал целый взвод. Борттехник задвинул дверь и вертолет оторвался от земли. Меньше, чем через минуту пилот завис над соседней сопкой, на которую нам надлежало десантироваться, отрабатывая упражнение.

Меня так не били даже по духанке, как я сам себя избил при десантировании.

Прыгал первым.

Высота — два метра.

Сначала об землю ударился приклад моего пулемета, который я держал за ствол. Пулемет немного самортизировал удар, но только немного и лишь на долю секунды, потому что меня сразу же хлопнул по спине бронежилет, следом за ним по хребту огрел тяжелый рюкзак и стальным подзатыльником на голову приземлилась каска. В глазах помутилось, но сверху кричали, чтоб я отбегал и не мешал десантироваться. Я отбежал метров на восемь, залег и изготовился к стрельбе, прикрывая выгрузку второго взвода. Было понятно, что именно так, в таком порядке и будет проводиться десантирование на настоящей, а не полигонной войне — я прыгаю первый, отползаю, ложусь и прикрываю остальных.

Как и любое другое упражнение в армии, десантирование проводилось на норматив. К обеду броник и рюкзак нахлопали мне на спине огромный синяк. Каску я ненавидел, а пулемет мне было жалко. От такого беспощадного втыкания приклада в землю мушка, конечно, сбилась и мне ее придется пристреливать заново в конце занятий. То есть автоматчики и снайперы будут лежать и курить, а пулеметчики в это время приводить свое оружие к нормальному бою.

Через неделю мы научились высыпаться из вертушки как горох из стручка и расползаться на местности. Норматив мы перекрыли точно так же, как до этого перекрывали любой другой норматив.

Не успел я отдышаться от десантирования, как настал черед нашей роты проходить горную подготовку. Пока мы катались на вертолетах, горную подготовку проходила четвертая рота.

Занятия вел майор Оладушкин, который в марте специально ездил на сборы в Крым и теперь передавал нам полученный там опыт. Только что такое крымские горы по сравнению с нашими? Клумба, а не горы.

К краю обрыва подогнали два бэтээра и к их корме привязали два капроновых троса в палец толщиной. Концы тросов были сброшены с обрыва. Не смотря на некоторые успехи в прохождении полковой горной полосы препятствий, высоты бояться я не перестал. Я посмотрел с обрыва вниз и на глубине примерно пяти этажей увидел каменистое русло пересохшей речки. Пару месяцев назад, когда таял ледник, тут текла вода. Теперь ледник истаял и вода кончилась. Спускаться мне не хотелось ни за что!

Оладушкин показал, что по тросу спускаться надо не как Волк в "Ну, погоди!", а взять его в левую руку, пропустить сверху через плечи и перехватить правой рукой, согнутой в локте. Тело находится под углом примерно девяносто градусов к стене, по которой спускается горный егерь. И спускается он приставными шагами, отталкиваясь одновременно двумя ногами от стены и пролетая вниз два-три метра. Правая рука фиксирует канат, не давая пролетать больше нужного расстояния, потому что если вовремя не остановиться, то управляемое падение может перейти в свободное и тогда горного егеря поймают камни пересохшего русла. А это — больно. Больно и внезапно. "Прощай, мама!" крикнуть не успеешь.

Когда настала очередь четвертого взвода я подошел к краю обрыва и затосковал. Оладушкин, добродушно улыбаясь, протянул мне рукавицы:

— Наденьте, товарищ сержант. А то руки об канат обожжете.

Я взял канат, пропустил его через плечи и снова глянул вниз. Было страшно. От страха обострилась острота восприятия и я мог разглядеть даже самый маленький камушек на дне русла.

"Если я, не дай Бог, сорвусь, то мне кранты. Тут метров двенадцать лететь, а может и больше. Шлепнусь — всмятку. Меня будет проще закрасить, чем отскрести".

Медленно, по сантиметру я стал переставлять ноги ближе к обрыву.

Вот я уже на самом краю и канат, соединяющий меня с бэтээром начал натягиваться.

Вот я отклонился уже на сорок пять градусов и еще не упал.

Внутренне обмирая от страха я сделал шаг за край обрыва.

Канат натянулся струной и прижал подошвы моих ботинок к стене обрыва.

Невероятно, но я не упал! Я стоял под прямым углом к стене, параллельно линии горизонта, канат прижимал меня к стенке и держаться на этом канате было легко — я почти не напрягал мышцы.

— Трави правой рукой, — к обрыву подошел Оладушкин.

Я оттолкнулся ногами, чуть выпрямил правую руку и тут же согнул ее снова, останавливая движение. Я пролетел вниз метра полтора и мне понравилось это ощущение полета. Второй раз я пролетел уже метра два и так в несколько приемов я достиг дна русла. Страх высоты сменился восторгом от полета. Захотелось спуститься еще раз. Внизу возле второго каната стояли два сержанта из четвертой роты и учили пацанов вязать страховочные узлы.

Кусок капронового троса длиной около метра связывался морским узлом в кольцо. Это кольцо обматывалось вокруг каната особым образом так, чтобы канат обхватывало четыре меленьких колечка. Эти колечки могли спокойно скользить по канату, но при резком рывке собирались вместе и затягивали свои петли намертво, стопоря движение. Это была страховка. Вязать страховочный конец я научился минуты за две. Ничего сложного в этом не было. Когда наступила моя очередь подниматься наверх, я обмотал страховку вокруг каната и пропустил ремень через кольцо страховочного конца. Поводив туда-сюда колечки на канате, я убедился, что страховка скользит вполне прилично и начал карабкаться на стену. Подниматься было несколько сложнее и дольше, чем спускаться, но через пару минут я уже достиг края обрыва, на котором стоял Оладушкин.

— Отпускайте руки, товарищ сержант, — все так же ласково попросил он меня.

— Как отпускать?! — удивился я, — я же упаду!

— Не упадете, товарищ сержант, — уговаривал меня майор, — если вы правильно повязали страховку, то она вас удержит. Отпускайте руки.

Я поверил Оладушкину на слово и отпустил руки. Ботинки заскользили по стене вниз, а сам я резко полетел в пропасть подо мной и так же резко остановился и повис в воздухе, пролетев сантиметров тридцать. Страховочный конец застопорился намертво и распутать его было никак невозможно — его затягивала сила моего собственного веса. Увидев, что я не упал и не разбился, Оладушкин вытащил канат вместе со мной.

— Молодец, — похвалил меня майор, — иди, спускайся. Закрепляй навыки.

Кроме таких экстремальных развлечений как горная подготовка и десантирование с вертушек на время, было два очень приятных момента до выезда на армейскую.

За два дня до того, как наша колонна ушла из полка в пункт постоянной дислокации на вертушках прилетела концертная бригада из самой Москвы. Этими артистами замполит Плехов укреплял наш боевой дух. Ходил слушок, что должен прилететь сам Кобзон, но его перехватили наши гвардейские соседи из Кундуза. Кобзон до нас не долетел. Личному составу было приказано построиться после обеда на плацу и:

— Поротно! Управление прямо, остальные напра-во! Шагом… марш!

Нас усадили в полковом клубе для просмотра концертной программы. Мы не были избалованы излишком зрелищ, поэтому концерт понравился всем и я отбил себе ладони, аплодируя артистам. Очень понравился пародист-звукоимитатор. Он пародировал голоса известных артистов и зал лежал от смеха. Хорошо пела знаменитейшая всесоюзная исполнительница русских романсов Жоржета Бечевкина, аккомпанируя себе на большой гитаре с красивым густым звуком. И голос Бичевкиной, начавшей уже выходить из моды, был красивый, глубокий, чуть с хрипотцой. Как бы хорошо она ни пела, по ее чуть одутловатому лицу было видно, что она крепко дружит со спиртным, и любовь к выпивке неизбежно должна погубить ее карьеру звезды советской эстрады. Закрывала концерт только-только входящая в моду певичка из Прибалтики Ханне Песке. Ее песенку я слышал еще на гражданке. Пела она ее звонко, задорно но с чухонским акцентом:

Па-а ныт-точ-кэ, па-а ныт-точ-кэ

Ха-адыт я нэ жел-ла-аю!

От-нын-нэ я, от-нын-нэ я,

От-нын-нэ я жив-вая!

Полтора часа пролетели как пять минут. Несколько раз во время концерта я отвлекался от происходящего на сцене и осматривал зал. Все понимали, что этот концерт — авансовая награда всему нашему полку за предстоящий месяц войны на колесах. И все понимали что в следующий раз в клуб придут не все. Я пытался определить кто может погибнуть, пытался запомнить всех живыми, но никого особо выделить не мог. Все — одинаковые. Все — в хэбэ и панамах.

После концерта артистов пригласили в офицерскую столовую на небольшой фуршет, а нас ждало второе отделения концерта.

Дружинин. Сафронов и Плехов вышли через час из столовой заметно повеселевшими. Артисты тоже держались бодрее, чем до концерта — старший прапорщик с хлебозавода не позволил уронить честь полка в глазах столичных гастролеров. Расхрабрившиеся от прапорской самогонки артисты изъявили желание пострелять из стрелкового оружия. Командование полка, состоящее сплошь из джентльменов, не могло отказать прекрасным дамам, сделавшихся после выпитого просто очаровательными, в маленьком капризе. Огневой рубеж оборудовали прямо за забором полка с восхитительным видом на живописные горы. На почтительном расстоянии от артистов и офицеров собрались полковые зеваки, то есть собственно весь полк. Из оружейки четвертой роты принесли автомат, снайперскую винтовку и пулемет Калашникова. Сафронов отцепил от кобуры свой "Стечкин", предлагая его для дамской утехи. Первым автомат взял в руки пародист. Судя по ухватке, свою срочную службу он проходил в стройбате. Желая показать класс, пародист выпустил весь магазин одной длинной очередью от живота и довольный собственной лихостью обернулся на восхищенных женщин. Бечевкина и Песке зааплодировали, гордые, что и в их концертном коллективе есть такой вот настоящий мужчина и защитник. Пародист зарядил второй магазин и выпустил в чистое пространство и его. Бечевкина, было, подняла "снайперку", но нашла ее то ли тяжеловатой по сравнению с гитарой, то ли длинноватой для своих коротких мягких ручек, потому что подержав ее недолго в руках, она положила винтовку на место и решительно взялась за "Стечкина". Сафронов заботливо, сблизив голову с головой певицы и обнимая ее уже как свою законную добычу, пояснил как следует производить выстрел из пистолета. Бечевкина нажала на спуск, "Стечкин" бахнул и полетел на землю, выроненный из рук перепуганной артистки.

Песке с тевтонским превосходством взглянула на оконфузившуюся старшую подругу, хмыкнула с заметным презрением и нагнулась за пулеметом. Пока она поднимала его с земли, пока перекидывала ремень через плечо, пока пристраивала его у себя на руках для стрельбы, весь полк смотрел на нее с тем интересом, с которым санитары в дурдоме наблюдают за действиями душевнобольного, который, подставив табуретку, прилаживает намыленную петлю к люстре на потолке. Все знали, что из ПК нельзя стрелять из положения "стоя". В полку был только один человек. Который умел поливать из ПК "с руки". Это был Коля Шкарупа.

Он мне показывал этот трюк и я несколько раз пытался выстрелить хотя бы одну ленту, держа пулемет в руках, как показывают в героическом в кино.

Калибр 7,62 мм.

Винтовочный патрон. Этот же патрон подходит к снайперской винтовке.

У снайперов после огневой подготовки на правом плече натекает синяк. От отдачи.

Попробуйте удержать в руках непрекращающуюся отдачу ста двадцати пяти выстрелов винтовочных патронов.

Колян подсказал мне, что во время стрельбы нужно налечь на пулемет всей массой — отдача выдержит вес твоего тела. Я попробовал: нажал на курок и подал корпус вперед, ложась на пулемет. Ощущение было такое, будто я — пожарный, а в руках у меня брандспойт из которого хлыщет тугая струя воды под сумасшедшим напором. Пулемет водило вправо-влево, вскидывало вверх и он всячески норовил вырваться из рук, не замечая, что со стороны приклада на него давят пять пудов тренированных мускул. Ленту мне выстрелить не удалось ни с первой попытки, ни со второй. Патронов шестьдесят, семьдесят — максимум.

Песке картинно и очень кинематографично ухватилась левой рукой за сошку пулемета, изящно оттопырив наманикюреный мизинчик. Правой рукой она взялась за пистолетную рукоятку и просунула указательный палец в скобу. Широко расставив ноги и выставив пулемет впереди себя он медленно и даже вальяжно покачивалась, перенося центр тяжести с одной ноги на другую. Вероятно, она сейчас представляла себе своего дедушку-эсэсовца, который расстреливал белорусских партизан.

Никто даже не почесался.

Никто и не думал, что она будет стрелять.

Длинная очередь пошла к горам, заслоняющим горизонт. Ствол начал подниматься все выше и выше. Песке уже лупила по синему небу, прямо в зенит. Пулемет не удержался в руках накрашенной куклы и, не прекращая стрелять, поплыл ей за спину. Пули веером пролетели низко над толпой.

Все кинулись на землю и уткнулись носами в пыль.

Пулемет тоже упал на землю и увлек за собой хрупкую Песке. А той глаза сделались бессмысленными и она исступленно продолжала жать на спусковой крючок с ужасом глядя на свою собственную, непослушную ей руку.

Плехов, оказавшийся к ней ближе всех, подскочил к ней и одной рукой вырвал у нее ПК, а другой съездил ей по соплям, чтобы прекратить истерику. Истерика прекратилась моментально, сменившись обильными женскими слезами.

Разочарованная в высоком искусстве толпа, чуть не полегшая от рук самонадеянной эстрадной звездюльки, стала расходиться.

На следующий день произошло событие еще более приятное, нежели приезд в наш глухой угол столичных артистов.

Полк уже был полностью готов к выезду.

Бэка получен, уложен по рюкзакам и бэтээрам, заправлен в ленты и снаряжен в магазины.

Сухпай на три дня распределен ротными старшинами.

Мука, дрожжи, варенье, сахар, маринованные огурцы, конфеты, сигареты и другие полезные на любой войне вещи, уложены в бакшишные ящики и строго охраняются.

Чистые повседневные хэбэшки сданы в каптерки. Вместо них на свет Божий извлечено тряпье четвертного срока — подменка. Полк обрядился в трико, тельники, сетчатые зеленые кэзээски, старую форму и уже напоминает самый большой и бедный цыганский табор.

Ночью объявлена тревога.

Ночью мы снимемся из полка и уйдем на месяц на войну.

Вечером мы последний раз посмотрим фильм и ляжем спать в кровати.

И тут…

Средь бела дня в полк прилетели две вертушки. Дружинин рванул встречать аж на своем УАЗике, хотя от штаба до взлетки было метров сто. Со взлетки в штаб он привез генерал-майора. Прилетевший генерал зашел в штаб, пробыл там некоторое время и двинул в парк.

Весь полк на всякий случай попрятался от греха подальше и настороженно вел наблюдение из укрытий.

Мой командир роты Бобыльков был по званию старим лейтенантом, но одного его мельком брошенного слова было вполне достаточно для того, чтобы законопатить меня на губу.

Мой друг Скубиев был капитаном, но даже легкого шевеления его уса хватило бы на то, чтобы губу я не покинул до дембеля.

Мой комбат Баценков был майором и в моем мировоззрении занимал второе место после Господа Бога. Было даже страшно подумать, что со мной может сделать комбат под горячую руку.

Дружинин, Сафронов, Плехов были подполковники и меня от них разделяло такое же расстояние, какое разделяет Париж и Кзыл-Орду.

Командир нашей дивизии был полковник и я его никогда в жизни не видел, настолько он был для меня недосягаем.

А тут — не майор, не подполковник, а целый генерал-майор из штаба округа!

А вот хрен его знает зачем он прилетел аж из самого Ташкента и какие у него полномочия?

Поди, догадайся!

Может, наш Дружинин уже откомандовался полком?

Может, Сафронов доигрался до трибунала?

Может, комбатов расстреливать будут? Может, ротных?

Никого этот генерал своим прилетом не обрадовал, зато перепугал и насторожил абсолютно всех. Два часа он в сопровождении командира полка и начальника штаба бродил по полку, перемещаясь из парка в модули и палатки. Всюду сунул свой нос — и в магазин, и в столовую, и в оружейки, и в каптерки, и на склады. Через два часа скомандовали внеплановое построение полка.

Дружинин подал команду "смирно!" и пошел докладывать генерал-майору, что вверенный ему полк построен. Не дав полку обычную после доклада команду "вольно", генерал начал говорить про Дружинина и Сафронова такие плохие слова, которые и повторять-то неловко. А уж выслушивать как генерал кроет матом наших командиров вообще было стыдно. Не заслужили они того. Мы своих командиров привыкли уважать и нам было неприятно, что какой-то штабной хмырь в новенькой хэбэшке с немятыми генеральскими погонами распекает двух заслуженных подполковников на виду у рядовых и сержантов.

Чем я внешне отличаюсь от комбата?

Или от ротного?

Да ничем!

Только тем, что у комбата на погонах одна большая звезда, у Бобылькова три маленьких, а у меня — лычки. Цвет хэбэшек у нас троих был одинаковый — линялый. Выгорели хэбэшки на полигоне, хотя мы их только полтора месяца назад новые получили. Добела выгорели. А тот хрен моржовый, который распаляется посередь плаца — чистенький, опрятненький. От его формы, поди, вещевым складом пахнет — еще не выветрился фабричный запах. Он это хэбэ до того, как прилететь к нам в полк и начать орать на плацу, никогда и не надевал. Он все в кителях ходил. И не оденет он больше это полевое хэбэ никогда. Прилетит обратно в Ташкент, скинет хэбэшку на руки денщику и наденет свой привычный китель с лавровыми веточками на воротнике.

Суть генеральских претензий к командованию полка, если отбросить мат и оскорбления, сводилась к следующему:

— Подполковник Дружинин дурак!

— Подполковник Сафронов дурак!

— Подполковник Плехов совсем дурак!

— Комбаты дураки все поголовно!

— Ротные тем более дураки!

— Солдаты, сержанты, прапорщики — дураки абсолютные и совершенно бестолковые!

— Полк к операции не готов!

— Машины не укомплектованы!

— У машин выработан моторесурс!

— На БРМ разведроты и второго разведвзвода отсутствует бревна!

Я как услышал про бревна, то мне сразу стало ясно — с какого поезда слез этот пассажир. Допускаю, что для генерала из штаба округа дико и ново то, что техника в полку убитая. Вроде моего бэтээра с бортовым номером 350-2. Допускаю, что генерал, инспектируя в Союзе части округа видит в парках и боксах надраенную и свежеокрашенную к его приезду технику. По опыту своей службы в Союзе я знаю, что девяносто процентов этой техники нужны только для парадов и только два раза в год. Все остальное время техника стоит в парках и боксах, укрытая от дождя и снега. Храниться она может хоть сто лет. Но в Афгане-то техника воюет! Каждый день — выезды. То в Хайратон, то в Айбак, то в Мазари. Я уж не говорю про операции и сопровождения колонн. И чем больше техника ездит, тем быстрее вырабатывает свой ресурс, а новую технику из дивизии слать не спешат. Я в полку уже семь месяцев, за этот срок сгорели два бэтээра, одна бэрээмка и несколько наливников, а новой машины не пришло ни одной! Если генерал не знает того, что знают сержанты и рядовые, то какой дурак прислал этого генерала и главное — зачем?

Бревна еще эти!

Дались ему эти бревна!

Да, действительно, в комплектность БРМ и БМП входит бревно. Неизвестно для чего оно, покрашенное, приторочено к корме. Но товарищ генерал вероятно не знает, что Афганистан сильно отличается от Сибири, никакой тайги тут нет, а за порубку дерева следом отрубают руку, его срубившую. Жестко тут с деревом. Ни в одном кишлаке не найдешь ты деревяшку, свободно лежащую посреди дороги. А на операциях пищу готовят на кострах. Потому, что горячая пища — лучше, чем сухпай, от которого только изжога и гастрит. Эти бревна сожгли еще дембеля наших дембелей, когда сами они были только духами. А этот мудила-генерал примотался к этим бревнам и ищет виновных в их отсутствии!

Вообще-то я своих командиров привык уважать. И Дружинина, и Сафронова, и Плехова. Баценков для меня — Бог, Бобыльков — полубог. Слушать про то, что мои командиры все поголовно дураки мне неприятно. Если бы я не был человек военный, которого загнали в железную узду армейской дисциплины, а был бы, к примеру, работягой на заводе, то товарищ генерал-майор получил бы от меня и с правой и с левой по своей бестолковой голове. Я бы даже и ногами немного добавил. Но к большому моему огорчению я не на гражданке, а в армии. Поэтому тихо стою на плацу в строю и смотрю себе под ноги, чтобы не смотреть на Бобылькова и на комбата. И не просто стою, а стою по стойке "смирно", потому что генерал-горлопан не посчитал нужным дать полку команду "вольно". И командиры мои, оплеванные перед своими солдатами залетным штабным генералом, стоят и смотрят на свои ботинки.

Субординация, однако…

Однако, отвратительно начав свое выступление, генерал закончил уже не так уж и плохо. Да что там — замечательно закончил!

— Полк к выезду на операцию не готов!

— Немедленно укомплектовать машины!

— Даю сутки на исполнение!

— Укомплектовать все до иголки!

— Лично проверю!

— Если на складе окажется в наличии, а у солдата не будет!..

Дальше он мог уже и не продолжать — я сразу смикитил, что генерал — наш благодетель. Зампотылы полка и батальона не были жадными — они были прижимистыми как все запотылы и старшины Советской Армии. Солдат на операцию получал только то, что ему действительно необходимо и укомплектованность каждого солдата проверялась на строевых смотрах перед выездом в индивидуальном порядке. Но дело в том, что солдату всегда всего мало! Мне, например, всегда мало того, что уже затарено в моем бэтээре. У меня лежит шестьдесят пачек сигарет, но я мог бы втиснуть и сто. Я раздобыл килограмм сухих дрожжей, но был бы рад и второму килограмму. У меня в бакшишном ящике шесть банок джема, но я нашел бы куда положить хоть двадцать, просто в магазине не давали больше двух банок в одни руки. Будь моя воля, я затолкал бы в бэтээр вдвое, втрое больше того, чем нам удалось запастись, да только кто ж мне позволит? Мой экипаж не единственный в роте, а рота — не одна в полку. И все хотят затариться дрожжами, сигаретами, джемом, сгухой, салатами и чем-нибудь вкусненьким.

По приказу генерала все полковые склады были распахнуты настежь.

Кто хошь заходи, бери что хошь.

Халява, сэр.

У меня в экипаже было три старых лопаты и я дополнил их двумя новыми — в пять лопат мы быстрее выкопаем капонир. Коробки для пулемета у меня были старые и мятые — в этот же день появились новые коробки к пулемету и новый запасной ствол к нему. Всякая мелочь, вроде шомпола для КПВТ, исчислялась десятками. Весь наш экипаж несколько часов только носил и носил со склада на машину внезапно свалившееся на наше счастье добро. Под конец я потребовал и получил новенькую эксперименталку и сапожки на шнуровке. Одевать новое на войну мне было жалко, поэтому и эксперементалка и хрустящие кожей сапожки менее чем через сутки ушли в Айбаке к братскому афганскому народу за семьсот афошек и щедрый кусок чарса.

Лица полковых пацанов светились такой радостью, будто сегодня у каждого был день рождения.

Всеобщего воодушевления не разделял только зампотыл полка подполковник Марчук. Мрачный и подавленный он ходил от склада к складу, подсчитывал убытки и убеждался, что вынесенного со складов имущества хватило бы на три года непрерывных боевых действий.

Единственно чем не удалось доукомплектоваться, это промедолом. Медик полка лично выдал каждому на строевом смотре по шприц-тюбику и ни одним кубиком больше.

Ночью полк выезжал на армейскую операцию укомплектованный донельзя.

28. Пули-Хумри

Удивительно, невероятно, непостижимо и для Советской Армии нехарактерно — полк ушел на армейскую без лишней канители. На два была назначена тревога, водители и башенные пошли в парк выгонять технику, а экипажи получали оружие и выходили за полк: все, что было нужно взять, все это уже было погружено в машины — и бэка, и вода, и дрова, и продукты, и матрасы с одеялами. Машин было больше обычного: Дружинин с Сафроновым собрали всех, кто ездил на Меймене и Андхой. Экипажи были даже с третьего батальона. Даже химики во главе с отважным старшим лейтенантом Лаврушкиным и те были взяты.

В три часа из парка выгнали всю технику, запланированную для операции.

В четвертом часу Сафронов зачитал боевой приказ.

Около четырех погрузились и тронулись. И не понадобилось никакого генеральского присутствия. Без генералов обошлось даже как-то спокойнее — каждый знал свое дело и место.

В девять утра были в Айбаке.

Вернее, это наш экипаж был в Айбаке в девять утра, а голова колонны прибыла туда гораздо раньше. Пятая рота шла замыкающей в полковой колонне, а наш Четвертый Интернационал на бэтээре с номером 350-2 шел последним в роте, сразу же за "дробь-первым". Сзади нас ехала только одна машина — "Урал" техзамыкания.

Странно никого не видеть позади себя.

Дружинин с Сафроновым в Айбаке собирали колонну, которая как обычно растянулась на два десятка километров. Мы прибыли последними и попали в гущу грязных голодранцев в возрасте от четырех до шестнадцати лет, которые все одновременно пытались нам что-то продать, что-то у нас стырить и откровенно попрошайничали, делая жалостливые глаза.

— Командор, дай бакшиш, — пионерского возраста смуглый заморыш тянул ко мне сложенные лодочкой ладошки.

Обмануть этот животный мир, который бурлил сейчас возле колес нашей ласточки — дело безнадежное. Высший разум, который развивает европейское образование, диким азиатам вполне успешно заменяют животные инстинкты. И сто, и тысячу лет назад через Айбак проходил торговый путь. И сто, и тысячу лет назад предки этих самых бачат приставали к проезжим с торговыми предложениями или попрошайничали. Ничего тут не изменилось за тысячу лет. Со времен Александра Македонского ничего не изменилось в укладе, повадках и инстинктах аборигенов и не изменится никогда. "Обмануть" — вот основной инстинкт, который управляет этой звериной стаей. "Или ограбить, если будет возможность" — второй инстинкт. Возраст торгового партнера, который подбежит к вам посреди улицы не должен вводить вас в заблуждение: сопливому коммивояжеру может быть и шесть лет, в руке у него будет пачка разноцветных афошек, чеков и долларов, но у вас обмануть его при расчете не получится никогда. Надежней любого калькулятора в голове малолетнего торгаша сидят звериные инстинкты, завещанные ему предками. Он вам всё продаст и всё у вас купит с рук, но на всем слупит свой барыш.

Эксперементалка и сапожки, которые я, так нагло воспользовавшись генеральскими распоряжениями, получил вчера на складе, ушли к братскому афганскому народу за пайсу и чарс. Мне очень понравилось, что боевые действия наш экипаж начинает с получения прибылей.

От Айбака до Хумрей тащились так же медленно, как Лермонтов на перекладных до Тифлиса. Тут или ехать быстро — и тогда растянется колонна, или сохранять колонну в сжатом виде, но тогда скорость будет не выше сорока. Командование полка решило не растягивать колонну и потому в Пули-Хумри мы въехали уже после обеда. Первое, что меня удивило в Хумрях, что это довольно большой город. В нем даже были пятиэтажные дома, которых я не видел с Союза. С Айбаком и Ташкурганом нечего и равнять: кажется, Пули-Хумри был больше самого Мазари-Шарифа.

Втянувшись в город колонна встала.

Машины встали плотно друг к другу — нос к корме. Кое-кто спрыгнул на землю, разминая ноги У всех было приподнятое настроение туристов, прибывших с интересной экскурсией в экзотическое место. С обочины дороги, прибивая пыль, зажурчали ручьи веселее весенних.

На наш бэтээр перешагнули Леха с Адамом и сели на башню.

— А ведь тут неподалеку есть фруктовый сад, — будто сам себе сказал Леха, — Помнишь, Адамыч, мы в прошлом году, когда духами были, там урожай собирали?

Адам важно задумался и согласился:

— Помню. Место, кажется, то же самое. Только мы в прошлом году чуть подальше встали.

"Сад! Тут где-то рядом есть фруктовый сад!" — во мне проснулся охотничий азарт грозы садов и огородов. Я даже не подумал о том, что деды специально для черпаков завели такой разговор.

— Мужики, а где тот сад? — спросил я у них.

— Да вон, — Леха показал рукой в сторону от дороги, — там.

— Далеко?

— Метров пятьдесят.

"Сад! И всего в пятидесяти метрах!", — воинская дисциплина умоляюще пискнула и тут же умерла, упокоившись в военном билете возле сердца, — "Совсем рядом есть сад и уже начали поспевать яблоки и абрикосы. А колонна хрен знает сколько еще стоять будет. Даже если она тронется немедленно, то пока очередь дойдет до конца колонны, у нас все равно будет минут пятнадцать времени".

Военный прокурор казался мне сейчас не страшнее нарисованного Бармалея.

— Успеем! — успокоил я личный состав, — Кто со мной?

А кто со мной? Со мной все черпаки двух наших экипажей: Шкарупа, Мартын, Олег, Аскер. Дедам уже по сроку службы не положено по чужим садам лазить, духам еще по сроку службы не положено на боевом выходе покидать броню. Адам сходил на свой бэтээр и вернулся с тремя солдатскими вещмешками:

— Возьмите, — протянул он их нам, — не за пазуху же вы будете яблоки трясти?

Леха тоже сходил на броню и принес нам автомат:

— Куда вы с пулеметами?

В самом деле — с пулеметами воровать яблоки было несподручно. Еще два автомата для Мартына и Шкарупы одолжили у Адика и Арнольда.

Впятером, вооруженные вещмешками и автоматами, мы двинули к тому дувалу, на который указал нам Адам. Дувал как дувал — такая же пыльная глиняная стена как и все остальные дувалы в Афгане. Высота — с человеческий рост. Но зря, что ли, нас гоняли по полосе препятствий на норматив? И зря, что ли, на этой полосе есть снаряд "двухметровый забор", который солдат Ограниченного Контингента учат перелетать в одно касание?

В одно касание мы оказались за дувалом. Тихо тут, спокойно. Редкая травка зеленеет на желтом глиноземе, который в Афгане вместо нормальной земли. Дюжины две невысоких яблонь ветками качают. Арычки неглубокие прокопаны между ними, чтобы дать воде ход к корням. А на ветвях у них — яблоки! Некрупные, но уже желтые и с первого взгляда понятно, что сладкие.

А у нас — авитаминоз!

Мы вместо яблок в полку лук репчатый жрем не пуская слезы, только жопку и хвостик выплевываем.

А тут — яблоки!

Сколько себя помню — мы с пацанами раскулачивали дачников. Лет с шести. Проживали мы с матушкой на Юго-западе, на самой окраине Саранска и дачи начинались прямо за соседней пятиэтажкой. Наша дворовая команда во главе с более опытным пятиклассником просачивалась через заборы и набивали пазухи яблоками и сливами. Сезон стоял с июня и по октябрь — от первой тепличной виктории до антоновских яблок. Малина, вишня, смородина — ничего из этих ягод никогда не покупалось у бабушек. Все честно бралось с "наших дач".

В средних классах мы уже сами стали водить малышей на дачные прогулки, а в старших стали относиться к своим походам по дачам как татаро-монголы к набегам на Русь и с той же продуманной основательностью. У одного пацана из нашей компании был "шестьдесят девятый газон". Черт его знает какого года выпуска он был, но машина была — железная. И по проходимости и по крепости кузова. Мы грузились в него всей кодлой вместе с сумками и авоськами и ехали по дачам. Возле той, где яблоки были на вид вкуснее остальных газон останавливался и сдавал задом, роняя ограждение. Мы считали, что в свои шестнадцать лет уже несолидно лазить через заборы и степенно перешагивали поваленные штакетины. Начинался неспешный сбор чужого урожая. Еще каких-нибудь пару лет назад крик "атас, хозяин!" сметал нас вихрем и мы приходили в себя уже за километр от места преступления. Теперь если хозяин или посторонний мужик заставал нас на участке, то мы не прерывали своего занятия, а спокойно спрашивали:

— Тебе чего, мужик?

Нас — шестеро крепких пацанов. Он — один или с другом. Двое прокуренных сорокалетних папиков в запузыренных трико. Место — нелюдное. До ближайшей остановки — три километра. Никто ни за кого не заступится, не надейся. Хозяин дачи, не найдя способов воздействия на молодых шакалят, утирался и шел обратно в садовый домик.

Одного только мы боялись — визгливых женщин. Только они одни могли нас спугнуть.

Я рассчитывал на то, чтобы вернуться к броне максимум через пятнадцать минут, чтоб нас не хватились еще до того, как колонна тронется. Поэтому, работал шустро — одно яблоко в два укуса отправил пережевываться в рот, а двумя руками обрывал яблоки и скидывал их в вещмешок, который подставил и держал Мартын. Запасаясь витаминами мы не переставали вести наблюдение по сторонам и, главным образом, за прутиками антенн над дувалом. Если антенны не качаются, значит и броня на месте. Ну, точь-в-точь как на гражданке:

Поспели вишни в саду у дяди Вани.

У дяди Вани поспели вишни.

А дядя Ваня с тётей Груней нынче в бане,

А мы под вечер погулять как будто вышли.

Какой-то нехороший звук оборвал сбор афганского урожая. Мы посмотрели в сторону источника звука и увидели сначала маленькое черное пятно, которое плыло в нашу сторону и издавало звуки. Через несколько секунд пятно приблизилось в нашу сторону и материализовалось в маленькую старушку, одетую во все черное с ног до головы. Вообще-то афганки стареют рано — в тридцать лет они выглядят как наши бабы в шестьдесят. Но этой сморщенной и скрюченной бабульке на вид было лет триста. Морщины на ее лице были глубокими и частыми как на сгнившем яблоке, а лицо еще темнее. Не лицо, а кора дуба. В маленькой сухонькой лапке бабулька держала дрын раза в три выше себя. И вот это маленькое страшилище, одетое во все черное, несется на нас, размахивая дрыном как Смерть косой, вайдосит во весь голос так, что ее слышно не то что в этом крохотном саду, но и в голове колонны, зыркает со своего печеного яблока злющими буркалами и явно нам не радо.

Сработали рефлексы, выработанные в недавнем детстве на чужих дачах.

— Атас!

Мы не стали разбирать кто из нас это крикнул, но в нашем позорном бегстве остановили нас только недоуменные глаза Адама и Лехи. Деды сидели на той же башне нашей ласточки, на которой сидели когда мы выходили за добычей. Увидев нас без мешков и бегущих из сада на перегонки, старший призыв посмотрел на нас как на внезапно заболевших. Деды смотрели на нас сверху вниз, желая понять что произошло, а мы стояли под броней и смотрели друг на друга, желая понять как мы тут оказались.

У нас же были автоматы!

В магазине каждого — по тридцать патронов. Впятером мы могли бы полтораста человек отправить к Аллаху, а испугались крика одной древней старухи.

— Привычка, — развел руками Мартын.

— Надо вернуться за вещмешками, — напомнил хозяйственный Аскер.

Нас не было в саду не более пяти минут, но на помощь к старухе успело подойти значительное подкрепление. Когда мы снова оседлали дувал, то обнаружили, что возле старухи стоят двое бородатых мужиков с палками в руках, выслушивают щебет бабульки, которая ябедничала им про нас, и смотрели в нашу сторону враждебно и хмуро. Между деревьев бегали три здоровенных псины, одна из которых сейчас обнюхивала брошенный нами вещмешок, наполовину забитый яблоками.

Я дослал патрон в патронник и наставил автомат на одного бородатого.

Следом раздалось еще четыре щелчка передернутых затворов.

Бородатые увидели себя под нашим прицелом и стали что-то объяснять безумной старухе примирительным тоном. То, что старуха была явно не при своих, можно было не доказывать у психиатра — только сумасшедший кинется в одиночку на пятерых вооруженных разбойников. Я перевел ствол автомата с бородатого на ближайшую собаку и оба бородатых тут же зачмокали, приманивая своих зубастых сторожей. Псы были взяты ими за ошейники и они удалились вместе со старухой все втроем. Мы быстренько затарили брошенные вещмешки яблоками и вернулись к своим экипажам уже с добычей.

Вот только после пережитого позора, добытые яблоки больше не казались мне такими вкусными.

Простояв в Хумрях время вполне достаточное, чтобы успели заключиться десятки мелких торговых сделок между советской и афганской сторонами, колонна тронулась и вскоре выехала за город. Никто не отдал команду занять оборону. Останавливаясь на операции на ночь в новой местности, обычно полк занимал круговую оборону, то есть попросту вкапывал бэтээры и бэрээмки по большой окружности, перед всеми боевыми машинами отрывались окопы для стрельбы с колена, а штабные машины и обоз ставились в середину круга. В этот раз этого не случилось. Была дана команда встать на выезде из Хумрей на правой обочине дороги на Кундуз носом на север. Колонна встала так же плотно как стояла в Хумрях — с кормы одного бэтээра можно было спокойно перешагнуть на нос соседнего. Команды окапываться тоже никто не отдал и потому, едва только колонна компактно установилась, справа от нее засинели дымки костров — горячей пищи мы еще сегодня не ели, а жрать сухпай прямо из банки неполезно для желудка.

Ближе к вечеру, когда до захода солнца оставалось немногим более часа, со стороны города на дорогу стала медленно наползать другая колонна — наши соседи-Хумрийцы выдвигались на армейскую операцию.

Мы только что поели и валялись возле колес нашей ласточки на матрасах. Мне было интересно посмотреть на соседей и я, поборов послеобеденную сытую лень, залез на броню. Не я один был любопытный — другие пацаны тоже залезли на свою броню и с нее смотрели как мимо медленно проезжает колонна соседнего полка. Хумрийцы тоже смотрели на нас с неменьшим интересом: в этой дикой и скучной стране любое новое лицо или событие лучше всякого чарса разменивает привычную скуку службы. Поглазев на колонну пару минут и убедившись, что Хумрийцы — такие же люди как мы и не отличаются от нас ни поношенностью подменок, ни боевой техникой, я сполз снова на матрасы. Голова двигавшейся колонны поравнялась с головой нашей и Хумрийцы застопорили движение, отворачивая к левой обочине.

— Ну, теперь держись, мужики, — Леха приподнялся и недобро посмотрел через открытые настежь десантные люки на другую сторону дороги.

На другой стороне дороги стоял такой же БТР как наш, только с другими номерами — не нашего полка.

— Всем смотреть за вещами, — предупредил Адам, — особенно за брониками, касками и саперными лопатками.

— На хрена? — как всегда до меня доходило до последнего.

Адам с Лехой посмотрели на меня как на новобранца, вышедшего в парадке на плац к красному знамени для принятия присяги и не выучившего текст:

— Ты что? В первый год в армии?

— Второй.

— А хрена ли тогда глупые вопросы задаешь?

— Да объясните вы толком: в чем дело?

Леха повертел шеей в знак крайнего раздражения моей тупостью, но пояснил:

— Ночью соседи пойдут "рожать".

— Ты дежурным по роте заступал? — спросил меня Адам.

— А то, — подтвердил я, гордясь тем, что две недели оттянул наряд без смены.

— В оружейку заглядывал? Автоматы, штык-ножи, бронежилеты, каски пересчитывал когда дежурство принимал?

— Пересчитывал.

— Сколько в роте по штату и сколько бронежилетов?

Тут только до меня дошло!

По штату в роте — семьдесят восемь человек, а бронежилетов меньше семидесяти. И касок. И саперных лопаток. То, что каждый поехал на операцию при каске и бронежилете объясняется не полной комплектностью, а хронической нехваткой личного состава. Если бы представить невероятное — что Сафронов с прибытием нового пополнения, недодав молодых другим подразделениям, полностью укомплектует нашу роту, то и тогда был бы резерв имущества: как минимум трое, один дежурный и два дневальных, остались бы в роте, а кто-то находился бы в госпитале или лазарете. Бронежилеты и каски списанию не подлежат ввиду их исключительной носкости. А раз не подлежат списанию, то не подлежат и пополнению. А раз так, то последний и единственный раз, когда наша рота получала каски и бронежилеты был сразу же после ввода войск или непосредственно до него.

Шесть лет назад!

Эти шесть лет назад рота не сидела в ППД, а регулярно выходила на операции, реализации и сопровождения. На этих мероприятиях в кого-то из наших пацанов попадали душманы. Броник мог, например, залиться кровью после попадания пули или срабатывания мины и стать непригодным для носки, а каска могла сорваться в пропасть или кяриз. И Хумрийцев не только что из Союза ввели, Хумрийцы вошли сюда одновременно с нашим полком и вот уже шесть лет воюют в тех же горах, что и мы и проблемы у них те же самые, что и у нас.

Недокомплект ротного имущества.

Хорошо, что есть деды, которые вовремя дадут дельный совет. Ночную фишку решено было разбить так: дух-дед или два черпака, но черпак с духом, или, упаси Боже, два духа машину ночью не охраняют. Какой с духа толк? Его можно только от душманов ставить да и то за ним пригляд нужен, чтобы не заснул. А подойдут старослужащие, поднесут кулак под нос — он и не пикнет. Ему драться не положено, тем более бить первым.

И точно: часа через три после того как стемнело и большинство личного состава легло отдыхать, между двух колонн замелькали тихие, пронырливые тени.

Лето.

Жара за полтинник.

Броня за день не нагрелась — раскалилась.

Открыты все люки: водительский, командирский, два верхних и оба десантных, чтобы хотя бы ночной ветерок обдувал спящих внутри. А броники и каски — вот они, на виду лежат. Сунул голову, осмотрелся за три секунды — и бери что тебе надо. А если застукают, то, чтобы избежать скандала, объясни, что прикурить хотел попросить.

Только на некоторых бэтээрах нашего полка были закрыты левые десантные люки, которые выходили на дорогу, где на противоположной обочине стояла колонна Хумрийцев.

Только на некоторых бэтээрах Хумрийского полка были закрыты правые десантные люки, которые выходили на дорогу, где на противоположной обочине стояла колонна нашего полка.

Видимо, умные деды были не только в нашем взводе.

Наверное впервые за время своего черпачества, сменившись с фишки, на которой мы со Шкарупой честно и не смыкая глаз простояли два с половиной ночных часа, я не пошел спать сразу же, а мы с Колей еще немного покурили на свежем воздухе… побродили среди машин, присматривая — все ли в порядке? К огромной нашей радости у нас ничего не украли этой ночью шустрые Хумрийцы. Все пожитки были целы — и в экипаже, и во взводе, и в пятой роте. За весь батальон на поручусь, но пусть за весь батальон голова болит у Баценкова со Скубиевым. Один — майор, другой — капитан. А я — всего только сержант Советской Армии и такими крупными масштабами мне мыслить уставом не положено.

Когда утром колонна тронулась, в объемистых недрах десантного отделения нашей ласточки были надежно затарены еще две каски и бронежилет.

Про запас.

Не зря же мы со Шкарупой не спали?

29. Талукан

Больше всего на свете я люблю валяться на матрасе в десантном отделении во время движении бэтээра. Кайф — неописуемый! В раскрытые верхние люки в десантное врывается ветерок и выносит наружу дым от сигареты. В головах монотонно и убаюкивающее гудят движки. В ногах сидит за пулеметами башенный стрелок Арнольд. За ним слева ведет машину молдаванин Адик и справа болтаются в командирском люке ноги замкомроты Акимова. На броне за башней сидят Саня, Олег, Мартын и Шкарупа и мне слышен их разговор. А надо мной в больших квадратных люках проплывает синее-синее небо. Часами можно валяться в десантном как в укачивающей колыбели. Можно даже подремать за ночной недосып — без меня войну все равно не начнут. Только мне что-то не хочется спать. Я не устаю радоваться тому, что ночью у нас ничего не сперли.

Уютно у нас в десантном. Изнутри броня выкрашена в белый цвет, как потолок в доме. Между бойниц и над стеллажами с коробками патронов магнитиками прикреплены фотографии родителей и любимых девушек членов экипажа. Наши близкие едут на войну вместе с нами. Вон — моя мама и Светка: две фотки прикреплены возле башни одним магнитиком. Ну и разная красивая дребедень вроде брелоков тоже свисает. Если бы под башню поместить не Арнольда, а фикус, между бойниц расставить гераньку и традесканцию, а коробки с патронами завесить вышитыми занавесочками, то бэтээр изнутри станет похож не на боевую машину, а на будуар сельской невесты.

Кто-то думает, что внутри безопасней, чем снаружи?

Это не так.

Во-первых, в тех, кто снаружи, нужно попасть из стрелкового оружия, а это непросто — стрелять на поражение по движущейся цели.

Во-вторых, в БТР гораздо проще попасть из гранатомета и тогда те, кто снаружи, даже не почешутся, а меня вместе с Арнольдом и Адиком сожжет в пепел кумулятивной струей.

В-третьих, если Адик поймает колесом мину, то верхних просто раскидает с брони, а меня шмякнет об потолок в лепешку.

И в-четвертых, наш бэтээр прошивается из английского бура девятнадцатого века выпуска — насквозь!

Так что не из трусости валяюсь я на матрасах, а оттого, что мне удобнее сидеть не на броне, а на спине. Можно, конечно вылезти на броню, тем более, что подъезжаем к Баглану, где я еще ни разу не был. Я вообще еще ни разу не был в этой стороне и мне тут все внове.

Господи! Красота-то какая!

Справа и слева горы. Между ними широкая долина. Слева примерно в километре от дороги течет речка, в которой вода без хлорки. Кто бы знал как мне надоела полковая хлорка. Она всюду: в умывальнике в модуле, в полковом душе, в чае и компоте, которые наливают в столовой. Всюду хлорка. В горле постоянный горький привкус. Малек, урод, ее еще мне добавил в карауле. А тут — пожалуйста, целая река. Хочешь — купайся, хочешь — пей. Хоть залейся той водой.

"Кстати", — вспомнил я про воду, — "воды у нас — восемьдесят четыре литра питьевой в термосах, не считая чая во фляжках. Плюс литров полтораста технической воды в гандонах на броне. Пить ее нельзя, но залить в радиаторы и помыть посуду — сгодится. За сутки мы израсходовали никак не больше двадцати литров питьевой когда готовили ужин и чай. Не более десяти литров технической использовали духи на помывку посуды и мы все на умывание. При таком режиме воды нам смело хватит еще на трое суток, но в Кундузе все равно нужно пополнить запасы воды".