Я объявляю Джихад…

В аэропорту было особенно многолюдно из-за введения чрезвычайного положения, досмотр багажа и людей был особенно тщательным, военный патруль был повсюду. Авиарейсы почти все задерживались. Люди бежали из Парижа. Кто куда. Наш рейс задерживался всего на пару часов. Я отмахнулась быстро от Игоря, сказав, чтобы он уезжал. Спешный поцелуй и обещания звонить. Все как всегда в аэропортах. Я не умею долго прощаться.

Где-то плакал ребенок, все старались говорить шепотом, но все равно было очень шумно, люди не улыбались. Мы сели на удобном месте, чтобы было видно табло вылетов и посадок. Недалеко от туалетов стояла женщина в хиджабе с ребенком на руках и дорожной сумкой, ребенок орал как резаный. Все от нее шарахались и, глядя на нее, бубнили что-то себе под нос. Я подумала, что она хочет в туалет, но не знает, что делать с ребенком. В Европе практически все туалеты оснащены специальной комнатой для мам с детьми. Может, она об этом просто не знала? Я встала и подошла к ней, чем ближе я подходила, тем холоднее становились мои руки, спина покрылась испариной, эта была девушка из моего сна. Я остановилась в метре от нее. Мы смотрели друг на друга. В голове вихрем пронесся мой кошмарный сон. Я не боюсь женщин с детьми, не боюсь никогда. В каких бы снах я их ни видела, в чем бы они ни были одеты.

— Давайте я подержу, — услышала я свой голос со стороны.

— Вы русская? — радостно отреагировала девушка.

— Да, мы летим в Санкт-Петербург.

— Мы в Москву, наш рейс задержали.

— Вы зачем около туалета стоите? Там есть специальная комната для детей и мам.

— Да я знаю. Я не знаю, зачем я стою здесь. Я боюсь.

— Я тоже, пойдемте сядем с нами.

Она рассказала мне, что они из Дагестана — аварцы. Что живут в Москве. Что она гостила у какой-то родственницы, но сейчас такое творится, и мусульманам лучше не находиться в этой стране.

— Да, это точно, — сказала я, глядя на то, как на нас все косятся.

Мы показали малышу по имени Магомед нашего Масика, и он весело заулыбался. Его огромные глазища были полны радости и интереса. Слезы быстро высохли, он потянул к нам свои маленькие в перетяжках ручки.

— Сколько ему?

— Полтора.

Я взяла его на руки, он прижался ко мне, такой славный, с кудряшками на голове, от него пахло детством, печеньем, молоком, ирисками, чем-то очень родным. Я почувствовала огромную силу, исходящую от него, силу, которую от рождения ему дают мать, родная земля и генетическая память предков. Кем ты будешь, когда вырастешь? Придется ли тебе взять в руки оружие, чтобы защищать свою землю? Как бы мне хотелось, чтобы наши дети не знали войны.

Спустя три часа, сидя в самолете, я все думала, как мне могла присниться эта девушка, которую я никогда не видела? Может, это и не она вовсе. Просто состояние стресса, близкое к истерии, сделали свое дело. Я достала свой плеер, подержала его немного в руках и убрала его обратно, музыка мне сейчас не поможет. Посмотрела на свою любимую сумку — она была заляпана кровью. Жалко. Ладно, куплю себе новую.

Весь перелет думала о бомбах, заложенных в самолетах, о террористах, о Гаспаре. Дарья дремала в наушниках.

В Пулково на мурманский рейс мы бежали бегом, у нас-то никаких задержек не было. Успели. Из накопителя я быстро набрала Гарика и сказала, что мы в Питере, сейчас полетим дальше.

Когда мы приземлились в заснеженном Мурманске, я по-настоящему вдохнула полной грудью, мы дома! Здесь нам ничего не угрожает.

Поздним вечером я опять разбирала вещи и смотрела в окно. За окном в парке бегал мальчик со своей собакой, глядя на него, я вспомнила Азата и расплакалась. Как? Как могло такое случиться? Мальчик, полный жизни, с его открытой улыбкой? Разве дети могут убивать? «Могут, — ответила я сама себе. — Львята халифата называют их в ИГИЛ2. Почему? Зачем? Как?» — у меня не было ответов. Никто мне не мог на это ответить.

Спустя долгое время я все еще стояла и смотрела, как падает снег. Я думала о войне и о смерти. Об Алие и Далиле. И мечтала, чтобы кто-нибудь выпустил мне пулю в затылок, навсегда выключив эту безумную зудящую лампочку, висящую в палате сумасшедшего дома. Лампочку в моей голове. В голове триллиарды картинок, гигабайты информации, слова, судьбы, лица. Я сходила с ума. Что заставляет людей убивать друг друга?

И вдруг на меня нашло словно озарение, а я что? Я что буду делать, если мой мужчина уйдет на священную войну? Если мужчина, которого я люблю, пойдет защищать свой дом, свою землю? Я знаю ответ. Все женщины знают ответ. У них нет выбора, они станут ждать своих мужчин с войны. А если представится такая возможность, они будут подносить патроны и перевязывать раненых.

Что я буду делать, если моему ребенку будет угрожать опасность? Что, я буду рассуждать о том, что жизнь — это храм, и что каждый человек имеет значение? Нет! Я буду рвать на куски всех и каждого, как бешеная волчица, загнанная в угол,; я буду метаться до последнего вздоха, до последней капли крови я буду защищать свое потомство! Я буду раздирать на куски заживо, мне будет все равно! И если в этот момент около меня окажется пресловутая ядерная кнопка, я разнесу весь мир! Не оставлю камня на камне! Это моя суть! Это наша природа! Все рассуждения о толерантности и морали хороши, только когда вам не придется выбирать между своими детьми и чужими! И все мы молим Бога, чтобы нам не пришлось выбирать. Но многим выбирать приходится!

И, одержав победу, мы испускаем ликующий клич, наше лицо искажено гримасой победы! И я вспомнила женщину-политика из далекой Америки, она тоже любила своего мужа, она тоже любит своих детей, любит свою страну — мы с ней одинаковы по природе, мы все заигрываемся в своих действиях и поступках, мы все забываем, куда шли, уже в начале своего пути.

Мы все хотим измениться и стать лучше, хотим, чтобы на нашей земле не было войны. Хотим, чтобы наша страна процветала, и дети не болели. Почему же мы не можем стать лучше?

В голове осталась звенящая пустота. И словно Бог снова ожил во мне, все боги ожили в сердцах людей. И во тьме тоже есть свет. И жизнь пробивается на выжженной земле.

И лишь терроризму нет оправданий, ни политическому, ни идеологическому, ни националистическому, ни государственному, ни информационному, ни религиозному — никакому нет и не будет оправданий никогда!

И Омар Хайям прикоснулся снова к моему сердцу: «Чем за общее счастье без толку страдать, лучше счастье кому-нибудь близкому дать…»

В пять утра я позвонила Гарику с дебильным вопросом:

— Ты спишь?

— Уже нет, — довольно бодрым голосом он мне ответил.

— Мы вернемся, как только уладим все вопросы в школе, и надо мне оплатить коммунальные платежи, — и начала ему нести какую-то чушь, прекрасно понимая, что могу уехать прямо завтра. Но как-то боязно было самой себе в этом признаться.

— Я куплю вам билеты, на какое число взять?

— Не знаю, давай на девятнадцатое, — сказала я, вспомнив, что у него завтра съемки.

Мы написали заявление в школе, забрали документы, позвонили Дашиному отцу, чтобы он оформил у нотариуса разрешение на проживание во Франции. И договорились, чтобы он привез нам его в Пулково. Я заплатила за квартиру, отключила интернет. Съездила к маме на кладбище. Все, больше делать было нечего, осталось собрать вещи и альбомы с фотографиями, других ценностей у нас не было. Надо было еще взять справку для Масика. Мы пришли домой и разошлись по своим комнатам, думая, что положить в чемоданы. У меня уже несколько дней подозрительно тянуло внизу живота, словно цистит, но не он. Так же у меня тянуло, когда я забеременела Дарьей. Тошнота от страха подкатывала к горлу. Я уговаривала себя, что нет, нет, не может быть, мне уже за сорок, в моем возрасте забеременеть не так легко. Пошла в аптеку за тестом.

Я шла по улице Ленина и вдыхала свой самый любимый на Земле воздух — морозный воздух севера! Как мне будет не хватать его! Я шла и радовалась, что живу! Что живет моя дочка, что во Франции живет Игорь.