Закат и падение средневековой Сицилии: политика, религия и экономика в царствование Федериго III, 1296–1337 гг.

Глава 1. Королевство под угрозой

Весной 1314 года король Роберт Неаполитанский обратился к прорицателю. Он планировал новый военный поход на Сицилию, островное королевство, мятежные жители которого в 1282 году свергли с трона его деда и перешли под власть Барселонского дома правившего Каталонией-Арагоном, и хотел узнать свои шансы на успех. У короля были все основания чувствовать себя уверенно. В августе предыдущего года германский император Генрих VII Люксембург (персонаж Божественной комедии Данте, заклятый враг Роберта и самый могущественный союзник сицилийцев) скоропостижно скончался во время военной кампании с целью объединению всей Италии под своей властью. Кроме того, Арагонская корона, придатком которой теперь была Сицилия, в данный момент направила основную часть своих военных ресурсов на завоевание острова Сардиния. Сицилия же была, заманчиво беззащитной и как бы созревшей для завоевания.

Согласно Истории Сицилии Николо Специа, единственному источнику, из которого мы можем почерпнуть эти сведения, прорицатель, как и полагается. предсказал Роберту, что тот действительно получит "Сицилию и все ее владения". Этот прогноз, должно быть, стал для Роберта решающим, ведь среди владений Сицилийской короны с 1311 года было и Афинское герцогство, небольшое, но ценное государство, ранее находившееся под контролем Анжуйской династии и по-прежнему желанное для Неаполитанского короля. Воодушевленный таким образом Роберт начал войну. Его флот высадил экспедиционный корпус на крайнем западе северного побережья Сицилии, в довольно пустынной местности недалеко от Кастелламаре. Оттуда его солдаты, избегая крупных прибрежных городов, могли легко продвинуться вглубь острова и захватить беззащитные деревни, разоряя поля и виноградники. Такая тактика сослужила королю хорошую службу в прошлом, ведь помимо ущерба, наносимого местной экономике, эти набеги вызывали недовольство крестьян и баронов каталонским правительством находившимся в далекой Мессине, которое не могло защитить сельскую местность. Это недовольство ощущалось сильнее всего в западных провинциях, куда Роберт и направил основную часть своих войск. После того как его солдаты захватили прибрежный плацдарм и продвинулись на некоторое расстояние вглубь острова, они встретили женщину из близлежащего селения Алькамо, которая пыталась скрыться в горах, но была схвачена. Хотя эта женщина явно была нищей и одета "в самые грязные рваные лохмотья", она, похоже, имела привлекательную внешность, так как солдаты, расспросив ее об условиях жизни на острове, отправили ее в шатер Роберта. Там король окинув пленницу взглядом и спросив, как ее зовут, получил ответ: "Сисилия".

При этих словах Роберт вздрогнул и внезапно понял истинный смысл пророчества, данного ему в Неаполе: он ничего не получит от своего дерзкого предприятия, кроме этой нищенки и того немногого чем она владела. В ярости он приказал войскам вернуться на корабли и поплыл дальше на запад, в Трапани, где надеялся удовлетворить свою уязвленную гордость и захватить что-то ценное, осадив относительно зажиточный торговый город. Но сицилийцы были готовы к нападению, поскольку их войска, которые ранее были направлены на помощь императору Генриху находившемуся в Пизе, по прибытии туда узнав о его смерти, через Сардинию вернулись на Сицилию и высадились неподалеку от Трапани. Заняв Монте-Сан-Джулиано (современный Эриче) на возвышенности за Трапани, они поспешили к городу и сдерживали анжуйцев, пока по приказу их короля Федериго III (также присутствовавшего при этом), вскоре из Мессины не прибыло подкрепление в составе шестидесяти пяти галер.

Анжуйцы оказались в ловушке. Они сумели захватить часть Трапани, но не могли ни продвинуться дальше по суше, ни отступить по морю. Оказавшись между непреодолимой линией обороны на суще и угрозой контратаки в тыл с моря, они, казалось, были на грани поражения. Благодаря такому удачному стечению обстоятельств мечта сицилийцев об окончательном и успешном завершении затянувшегося конфликта с Неаполем, казалось, была близка к исполнению. Началась долгая и упорная обоюдная осада.

Но поскольку неурожаи трех предыдущих лет привели к острой нехватке продовольствия по всему королевству, голод грозил обеим сторонам. Анжуйские солдаты обшарили город и нашли некоторое количество продовольствия, которым можно было удовлетвориться на данный момент. Но этих запасов хватило бы ненадолго. Однако проблема для войск Федериго, находящихся как на суше, так и на галерах, была более серьезной. Сицилийцы не могли послать ни одну из своих галер на поиски припасов, без риска дать анжуйцам шанс сбежать (шестьдесят пять галер, хотя и были внушительной силой, но их едва хватало, чтобы окружить длинный мыс, на котором расположен Трапани); а сухопутные войска занимали позиции в основном за пределами города, где солончаки и шахты по добыче квасцов превосходили по количеству посевные поля. Продовольствие приходилось доставлять издалека, если, конечно, удавалось его найти. Но проходил месяц за месяцем, расходы росли, и вскоре у Федериго закончились деньги, на которые можно было купить продовольствие и выплачивать солдатам жалованье. Когда рацион был значительно урезан, вспыхнуло недовольство, а вместе с ним и полный упадок дисциплины. Солдаты не видели смысла продолжать рисковать жизнью ради короля, который не мог им заплатить, и ради города, который не мог их прокормить. Разочарованные, голодные и потерявшие терпение, они стали массово дезертировать, чтобы грабить окружающие деревни, а король мог лишь в ужасе смотреть на все это. Поскольку ни одна из сторон не могла продолжать борьбу, Роберт и Федериго заключили перемирие, которое каждый из них считал унизительным[6].

Этот эпизод из истории Николо Специа наполнен смыслом. Его описание Сицилии как нищей красавицы особенно уместно, ведь к началу XIV века королевство действительно находилось в ужасающем упадке. В XII веке Сицилийское королевство было одним из самых богатых государств Европы, а его короли контролировали все центральное Средиземноморье или, по крайней мере, заставляли людей думать, что это так. В королевском дворце царила необычайно оживленная культура трубадуров и поэтов, а торговля была на зависть разнообразной и прибыльной: к сельскохозяйственной продукции (в основном зерну, цитрусовым, оливкам и вину) добавлялись хлопчатобумажные и шелковые производства, красильни, добыча квасцов и прибыльная работорговля. Но с тех пор для острова наступили тяжелые времена. Гогенштауфены, сочетавшие жесткий авторитаризм и пренебрежение к подданным, в 1265 году уступили место Анжуйской династии правившей семнадцать лет. При этих династиях местное самоуправление подавлялось тяжелой рукой все более централизующейся монархии. Карл I Анжуйский, например, приказал пытать и казнить все население Августы, после того как ее жители присоединились к восстанию против него. Земельные владения сицилийских баронов были конфискованы и переданы иностранной знати. Повсеместно подавлялись слаборазвитые, но бережно хранимые общинные институты прибрежных городов. Из-за хаоса в городах производство пришло в упадок, а все доходы, которые удавалось получить, в основном уходили на финансирование сначала авантюр Гогенштауфенов в Леванте, а затем кампаний анжуйцев в Италии и Греции.

В 1282 году, с приходом каталонцев, жизнь сицилийцев хотя и ненадолго резко изменилась. При королях Педро III Великом (1282–1285) и Хайме II Справедливом (1285–1295) начался впечатляющий рост экономики, чему способствовали организаторские способности правительств и приток денежных средств. В 1302 году, после окончания 20-летней Войны Сицилийской вечерни, когда трон занимал уже младший брат Хайме II Федериго III (II), будущее острова выглядело многообещающим. По договору подписанному в том же году в Кальтабелотте, Федериго был признан пожизненным "королем Тринакрии" (анахроничный титул, призванный сохранить анжуйские претензии) и теперь популярный герой войны мог направить все свои силы на восстановление королевства. И действительно, в течение десятилетия после мира в Кальтабеллотте сицилийцы наслаждались удивительным улучшением своего положения, как торгового, так и культурного, которое казалось невозможным двадцатью пятью годами ранее. Освободившись от ненавистного французского господства, они стали если не независимыми, то, по крайней мере автономными, под управлением короля-иностранца, который поклялся сохранять все местные привилегии и обычаи и учредить регулярный Парламент, обладающий реальной властью. Каталонцы втянувшие остров в свою сеть торговых контактов, охватывающих все Средиземноморье, также были и приверженцами религиозного возрождения и реформ, в которых Сицилия очень нуждалась.

Кроме того, военный союз с Каталонией, тайно заключенный после мира в Кальтабеллотте, защитил их от вторжений анжуйцев и, казалось, обеспечил новому правительству возможность положить конец не утихающей междоусобице воинственных баронов Сицилии. В течение нескольких лет после окончания войны правительству удалось стандартизировать и либерализовать обременительные налоги и вернуть большую часть земель, присвоенных баронами и алчными клириками. Десятки новых церквей, школ, больниц и монастырей были восстановлены из руин и щедро одарены королем. Федериго, верный своему обещанию, созывал ежегодный Парламент и, что примечательно, предоставил ему полномочия в вопросах ведения внешней политики. Впервые за долгие годы сицилийцы поверили, что на их истерзанной войнами земле наступили или скоро наступят мир и процветание.

Но возобновление военных действий с Неаполем ознаменовало конец кратковременного возрождения. В середине царствования Федериго множество факторов, среди которых борьба с Робертом Неаполитанским была лишь одним, и не обязательно самым значительным, стали катализатором, приведшим к драматической развязке. Хроника Специале с помощью ретроспективного анализа позволяет предположить, что упадок наступил уже в 1314 году, хотя эту дату можно перенести на 1317 или даже 1321 год. Тем не менее, к моменту смерти Федериго в 1337 году, то есть за десять лет до начала эпидемии Черной смерти, Сицилия превратилась в царство нищеты, насилия и горького недовольства населения. Начался серьезный демографический спад, который в конечном итоге достигнет ошеломляющих масштабов, в результате чего деревни, фермы, монастыри и некоторые города буквально опустели. Оставшееся население по-прежнему тяготило непосильное бремя неграмотности. Войска Анжуйской династии, возобновившие свои набеги в 1317 и 1321 годах, к 1325 году проникли во внутренние районы и опустошили огромные сельскохозяйственные угодья; десятки деревень были разрушены, а по крайней мере несколько крупных городов подверглись осадам, прежде чем враги были окончательно изгнаны с острова немногими оставшимися верными королю войсками. Вслед за этой опустошительной кампанией разразилась череда междоусобных войн между баронскими семьями, движимыми жаждой мести, с одной стороны, и эрзац-патриотами и главенствующей каталонской партией — с другой. Эти войны не затихали вплоть до XV века. Центральное правительство, неспособное контролировать ситуацию в стране, становилось все более бессильным и ненавистным народом. Не лучше обстояли дела и в социальной сфере. Религиозная жизнь страдала от запустения церквей и монастырей, острой нехватки квалифицированных священнослужителей для окормления паствы, смятения умов из-за широко распространившихся гетеродоксальных и еретических учений и длительных периодов церковного интердикта. Ксенофобская культурная изоляция охватила все слои общества; иностранцы любого рода вызывали недоверие, зависть все чаще приводила к нападениям. Союз с Каталонией был давно расторгнут, а на смену ему пришли два совершенно бесполезных соглашения с гибеллинами Северной Италии, которые ничего не принесли островитянам и, по сути, лишь усугубили их беды, втянув их в дела полуострова. Экономика, которая действительно оживилась в первые послевоенные годы, в 1317–1318 годах застопорилась, а после 1321 года пришла в полный упадок. Города, и без того испытывавшие серьезные финансовые проблемы и высокий уровень преступности и болезней, были запружены крестьянами-беженцами из охваченных войной и нищетой горных районов. А протомафия с ее характерным менталитетом и устоявшимися методами насилия уже контролировала внутренние области острова.

Подвести итоги такого хаоса достаточно сложно, но объяснить его причины достаточно трудно. Самая большая из причин — относительная скудость источников. Архивные фонды Сицилии средневекового периода очень скудны по сравнению с другими средиземноморскими странами. Столетия вторжений, восстаний, землетрясений и пожаров нанесли тяжелый урон сохранившимся документам и, как следствие, затуманили наше представление об этом сложном обществе во время одного из его самых тяжелых кризисов[7].

Нарративные источники дают яркую картину, но весьма ненадежную хронологическую основу. Эти произведения неизбежно сосредоточены на политических и военных событиях царствования Федериго и носят явно пристрастный характер (либо в пользу сицилийцев против каталонцев, в целом, либо в пользу одного региона или города). Как правило, их ненадежность прямо пропорциональна их местечковому рвению. Помимо хроники Николы Специале, есть История Сицилии (Historia Sicula) Бартоломео ди Неокастро (патриота родной Мессины), одноименная работа Микеле да Пьяцца и анонимная Хроника Сицилии (Chronicon Siciliae). Сохранились также два небольших произведения на сицилийском диалекте, самое известное из которых Восстание на Сицилии (Lu rebellamentu di Sichilia), написанное в XV веке, послужило сюжетом для оперы Джузеппе Верди. О завоевании Афинского герцогства каталоно-сицилийскими наемниками мы знаем в основном из Хроники Рамона Мунтанера, увлекательного произведения одного из самых колоритных деятелей эпохи. Все эти нарративы, за исключением повествования Мунтанера, уникальны, поскольку представляют собой первые хроники Сицилии, написанные коренными сицилийцами, а не хронистами иностранцев-завоевателей и следовательно, то, что в них говорится важно, даже если это неверно[8].

Намного важнее сохранившиеся документальные свидетельства. В этой книге использовано несколько тысяч таких свидетельств, сохранившихся в ряде табуляриев (архивов). Они, а также несколько сохранившихся нотариальных реестров, ныне хранятся в государственном архиве Палермо. Большое количество документов, касающихся в основном дипломатических вопросов, хранится в архиве Арагонской короны в Барселоне. Но кроме этих двух коллекций мало что сохранилось.

Не меньшим препятствием является проблема объективности. За прошедшие годы о Сицилии было написано достаточно мало, но многое из того, что было опубликовано, является не менее предвзятым, чем повествования XIV века, на которых в основном и основаны работы современных авторов. Эта предвзятость в определенной степени объяснима. Для многих сицилийцев десятилетия с 1282 по 1337 год являются самым романтизированным периодом их истории после блестящего нормандского королевства XII века. В конце концов, это история их великого народно-патриотического восстания против иностранной тирании, ставшего триумфом, но в конечном итоге приведшего к трагическому исходу. Пафос и гордость деяниями своих предков главенствуют (за некоторыми похвальными исключениями) в исторической мысли Сицилии с XIV по начало XX века. В бесчисленных историях, романах, драмах, операх и даже кукольных спектаклях, от хроники Неокастро до фанфар, которыми сопровождается каждое новое издание Войны Сицилийской вечерни (La guerra del Vespro siciliano) Микеле Амари, благородная борьба сицилийцев против ужасных угнетателей воспевается снова и снова[9]. Современные исследования добавили некоторые детали, но не смогли изменить основную картину — более того, они слишком часто просто отказываются ее пересмотреть. Поэтому драматический провал царствования Федериго, неизбежно, предстает как трагедия и результат продолжающейся вражды, угнетения и вмешательства иностранцев, только на этот раз со стороны некогда дружественных каталонцев. Боевой клич 1282 года Morano li francesi! (Убейте французов!) к 1337 году превратился в Morano li Catalani! (Убейте каталонцев!). Если не считать почитаемого короля, принесшего им победу и мир в Кальтабелотте, и нескольких выдающихся военачальников, таких как Симон де Вальгуарнера, каталонцев считали в лучшем случае привилегированными чужаками, которые непреднамеренно, но решительно принесли разорение, а в худшем — бессердечными предателями доверия, оказанного им Сицилией. Это печальная традиция, изображать сицилийцев незадачливыми жертвами международной агрессии, обреченными на постоянный грабеж и колонизацию, сохраняется и по сей день.

И наоборот, вторая историческая традиция, представленная в основном несицилийскими историками, признает в упадке Сицилии свидетельство фундаментальной неуправляемости и склонности к анархии жителей острова. Согласно этой точке зрения тирания Гогенштауфенов и Анжуйской династии, была необходимой попыткой (оправданно суровой по меркам эпохи) навести порядок в обществе, которое всегда было неупорядоченным. По этой логике, Война Сицилийской вечерни была не героической освободительной борьбой, а простым бунтом, который удался только потому, что послужил удобным предлогом для каталонской экспансии. А крах, произошедший во второй половине царствования Федериго, стал следствием как врожденных пороков сицилийцев, так и неуклюжих попыток короля справиться со все более ухудшающейся ситуацией[10].

В любой ситуации, столь полярной, как эта, есть что сказать каждой из сторон. Война, которую анжуйцы навязали Сицилии, не отказавшись от своих притязаний, не оставила сицилийцам иного выбора, кроме как дать отпор и направить на эту борьбу ресурсы, которые были крайне необходимы в других сферах. К моменту заключения мира в 1437 году при Альфонсо V Великодушном и Сицилия, и юг Италии были опустошены и страшно обнищали, тогда же возникла пропасть, которая отделяла и до сих пор отделяет их в экономическом и социальном плане от более процветающего севера[11]. Более того, каталонцы, как и их германские и французские предшественники, действительно старались поставить под свой контроль наиболее прибыльные торговые операции, проходящие через сицилийские порты, точно так же, как они стали занимать все больше и больше значимых государственных и церковных должностей в королевстве, особенно во второй половине царствования Федериго.

Однако, сицилийцы сами усугубляли свои беды. Например, вместо того, чтобы воспользоваться кратким процветанием в годы наступившего мира, инвестируя средства в новые товарные производства или торговлю, они тратили свои деньги на тщеславное потребительство, которое, впрочем, было вполне объяснимо, учитывая лишения военного времени, но которое фактически оставило эффективный контроль над внутренней торговлей в руках купцов из Генуи, Пизы, Венеции, Марселя и Барселоны. Вместо того чтобы использовать учрежденный королем Парламент для отстаивания общих интересов, они в своих заботах оставались на местечковом уровне, готовые подчиняться центральному правительству или служить ему, когда это давало им шанс получить власть или заработать деньги, но никогда не желая (как в Трапани в 1314 году) жертвовать что-то ради общего дела. Любопытно, однако, что эта упрямая местечковость так и не переросла в стремление к независимости. Один из аспектов этого явления мы можем наблюдать в приморских городах, где высокая степень личной свободы, возникшая в XIII веке в результате краха крепостного права, способствовала появлению крупных муниципалитетов, состоящих из нуклеарных семей и отдельных индивидов, что при отсутствии широких семейных сетей или корпоративных структур, таких как торговые или ремесленные гильдии, при других обстоятельствах могло бы привести к независимости. Но по мере углубления экономических и социальных проблем во время царствования Федериго, городское население вместо этого искало пристанища в квазипатерналистских сообществах, таких как comitiva (разношерстная группа приспешников или клиентов) одного из представителей городской элиты[12]. Разделенные на фракции "каталонцев" или "латинистов", сторонников семей Вентимилья или Кьяромонте, люди XIV века все чаще пытались спастись от страданий, ища защиты в местных consuetudin (обычаях) или, как в более неспокойные времена, под крылом нарождающихся грандов (лат. meliores, ит. migliori)[13].

Как для обеих этих исторических традиций, так и для компромиссной позиции, которую отстаивает эта книга, царствование Федериго в общей дискуссии занимает важнейшее место. Его сорок один год нахождения на троне пришелся на самые критические десятилетия мучительного перехода средневековой Сицилии от скромного процветания к глубоко укоренившейся бедности и социальному расколу.

Федериго прибыл на остров вместе с войсками своего отца в 1283 году и провел свое отрочество в шумном городе Палермо. В отличие от своих старших братьев, которые рассматривали это место не более чем полезное дополнение к растущей каталонской державе, Федериго Сицилию полюбил. Культура трубадуров при королевском дворе к тому времени значительно поблекла, по сравнению с ее расцветом в начале века, когда так называемая "сицилийская школа" породила таких поэтов, как Гвидо Гвиницелли и Гвидо Кавальканти, а в конечном итоге и самого Данте. Но даже будучи в упадке эта культура оказала сильное влияние на юного Федериго. Военная кампания его отца по освобождению королевства от анжуйцев показалась Федериго захватывающим и рыцарским приключением. Пьянящая атмосфера успеха в новом экзотическом государстве шумных и многолюдных городов, тенистых садов и величественных церквей, оказала на него сильное влияние. Принц был молодым эмоциональным человеком склонным к порывам чувств, а не к осмысливанию происходящего[14]. Убежденность в том, что его жизнь предназначена для какой-то великой, определенной Богом цели, никогда его не покидала, чем отчасти объясняется на удивление последовательная преданность несбыточным устремлениям и абсолютная неспособность идти на компромисс. Однако его отвага и привязанность к своему королевству ни у кого не вызывала сомнения, в чем и кроется секрет его неизменной популярности среди подданных, даже после того как сицилийцы начали возмущаться каталонским присутствием в целом[15]. В глазах сицилийцев Федериго был первым, со времен нормандской эпохи, королем, абсолютно преданным острову, правителем, который, в отличие от Фридриха II Гогенштауфена или Карлов I или II Анжуйских, рассматривал Сицилию как самоцель, а не просто как географическую базу или финансовый ресурс для реализации грандиозных проектов в других местах. У него был дар к сочинительству и изучению других языков, в молодости он много писал на трубадурском языке (хотя сохранилось только одно стихотворение) и мог говорить со своими подданными на их родном наречии. Его дерзкий идеализм вызывал у окружающих уважение. Современники за пределами Сицилии, безусловно, находили его привлекательной фигурой, хотя и не настолько, чтобы кто-то поспешил ему на помощь, когда вновь начались серьезные неприятности с Неаполем. Согласно одной из традиций, Данте, благодарный за преданность Федериго Генриху VII, подумывал посвятить ему часть Божественной Комедии; Рамон Мунтанер за верную службу королю однажды перенес пытки анжуйцев; а лидер еретиков Фра Дольчино, и гетеродоксальный мистик-реформатор Арнольд де Виланова считали его "богоизбранным королем", который возглавит последнюю реформу христианства перед приходом Антихриста. Но более трезвое суждение принадлежит Папе Иоанну XXII, для которого Федериго был просто "злым человеком, который стал бы еще хуже, если бы имел такую возможность"[16].

Королевство, которым он правил, было политически раздробленным и неспокойным островом, где жизнь никогда не была легкой и где существовали резкие контрасты между уровнем экономического и культурного развития различных групп населения. Стратегическое положение Сицилии определяло многое из того, что было лучшим и худшим в сицилийской жизни, ибо, как писал Мунтанер (понимавший толк в таких делах), "тот, кто хочет контролировать Средиземноморье, должен контролировать Сицилию". И на протяжении веков многие народы, стремясь к большей цели, добивались хотя бы меньшей. Греков, римлян, вандалов, готов, византийцев, арабов, нормандцев, немцев, анжуйцев, каталонцев сменяла следующая волна захватчиков, поскольку остров площадью около 25.000 квадратных километров (9.800 квадратных миль), умеренно богатый ресурсами, был желанным прежде всего благодаря своему положению в центре Средиземного моря. В этом смысле, по крайней мере для Сицилии, география — это история. Купцы или солдаты, двигавшиеся с востока на запад или наоборот, обязательно должны были проплывать мимо острова, что делало его естественным местом для остановок. Предпочтительный маршрут проходил через узкий Мессинский пролив, где моряки могли воспользоваться преимуществами больших и привлекательных гаваней вдоль северного и восточного берегов Сицилии, избегая при этом тунисских пиратов, действующих дальше к югу. Именно желание контролировать эти гавани и сельскохозяйственную и минеральную продукцию внутренних районов послужило толчком к бесконечным завоеваниям и колонизации. Эти вторжения редко удавалось успешно отразить, поскольку сицилийцы никогда не были способны объединиться для оказания сопротивление захватчикам. В королевстве вообще не было ничего единого, благодаря головокружительному разнообразию географических и культурных факторов, которые в совокупности заставляли людей оставаться бедными, необразованными, отсталыми и часто враждующими друг с другом.

В ландшафте острова преобладают горы. Возвышаясь в некоторых местах прямо над побережьем, эти массивы разделены на четыре отдельные горные цепи, которые делят остров на почти изолированные области. От Мессинского пролива на юг и запад тянется горная цепь Пелоритани, достигающая в наивысшей точке 1.374 метров. В Средние века здесь возделывались только самые низинные участки, да и то лишь на южной и восточной сторонах горной цепи; на длинной северной прибрежной равнине пахотных земель не было, за исключением небольшого участка возле Милаццо. Хвойные деревья покрывали средний уровень гор, образуя одну из самых густых лесных зон на острове. Этот регион обеспечивал древесиной оживленное судостроительное производство в Валь-Демоне. Выше в горах растительность практически отсутствовала, зато местность изобиловала ручьями с быстрым течением, которые во время сильных дождей поздней осенью и зимой часто выходили из берегов и вызывали паводки. Далее к западу находятся горные цепи Неброди и Мадоние, которые достигают высот более 1.800 метров. Суровые и бесплодные у вершин и окаймленные буковыми и каштановыми лесами у основания, эти горы к западу от водораздела реки Беличе образуют высокие известняковые плато, поросшие кустарником и усеянные выходами серны. В Средние века на этих плато хорошо росли травы и оливковые деревья, но мало что другое, из-за недостаточного количества осадков. Однако горы сами по себе создавали значительные водные потоки, которые стекали (и до сих пор стекают) на север и запад и обеспечивая водой Палермо. Иблейские горы, вулканического происхождения, на юго-востоке острова, значительно ниже остальных. Именно там в королевстве Федериго находились наиболее плодородные земли и наибольшее разнообразие растительности. Не случайно в этом регионе располагались крупнейшие дворянские поместья. В этой области в изобилии был и отличного качества известняк для строительства, причем его качество и обилие возрастали на юг и восток. Доступность строительного материала и плодородные почвы сделали этот регион одним из самых развитых на острове, с городами восходящими своей историей к Древней Греции. Между Иблейскими горами и Пелоритани, возвышаясь над восточным побережьем, находится вулкан Этна, являющийся самой высокой точкой королевства — 3.000 метров. Этна один из самых активных вулканов в мире, и остатки его многочисленных извержений сделали окружающие склоны холмов и равнины очень плодородными, хотя и более уязвимыми для лавовых потоков. Здесь, особенно на Катанийской равнине, хорошо росли виноградники и цитрусовые культуры. Весь этот регион, от самой Катании (возможно, третьего или четвертого по величине города королевства к концу царствования Федериго) на север вдоль побережья до Ачиреале и вглубь страны до Патерно и Санта-Мария-ди-Ликодия, будет практически уничтожен катастрофическим извержением в 1329 году[17].

Путешествие через эти горы было трудным и опасным. Контролируя лишь несколько горных перевалов или дорог, местный барон мог фактически изолировать свою территорию от остальной части королевства и стать сам себе законом. Во времена иноземных вторжений, эпидемий, восстаний или просто для того, чтобы выразить недовольство правительством, эти горные сеньоры проделывали это с большой легкостью и, как правило, безнаказанно.

Как будто для облегчения их задачи, дороги, которые им приходилось перекрывать, были на удивление немногочисленны и малопригодны для передвижения. Если учесть, что Сицилия была одним из самых давно заселенных людьми мест в Западной Европе, отсутствие сети пригодных для использования дорог, связывающих города, было показательной и пагубной чертой. К XIV веку ситуация едва ли улучшилась по сравнению с VII. Единственные магистрали, которые можно было считать основными, проходили из Трапани в Палермо, из Палермо в Агридженто, из Агридженто в Кастроджованни и из Кастроджованни в Рандаццо, но даже они чаще всего находились в плохом состоянии или в критический момент оказывались под контролем сумасбродных местных дворян. Большинство других дорог представляли собой не более чем разбитые колеи.

Речные системы не представляли альтернативы сухопутным путям передвижение. В королевстве не было крупных рек, но так как мостов тоже не было, то существовавшие небольшие водные потоки представляли собой достаточно трудные препятствия, чтобы мешать торговле или путешествиям по суше. Следовательно, внутренняя торговля была либо локальной (крупнейшими экономическими сферами, имевшими значение, были местные валли), либо должна была осуществляться по прибрежной полосе. Например, вина из находящейся в центре острова Кальтаниссетты могли попасть на рынки расположенного на северном побережье Чефалу, только если их доставляли на юг, в Агридженто, откуда на кораблях везли вокруг острова на север (при условии, что удавалось избежать тунисских пиратов), где их, скорее всего, разгружали в Палермо, а затем перевозили по прибрежной дороге на восток, в Чефалу. Конечно, столь долгий путь приводил к повышению цены на вина до такого уровня, что они не могли конкурировать с местными сортами. По этим причинам между отдельными регионами Сицилии во времена Федериго торговля была слаборазвита (хотя внутри валли она была гораздо активнее, чем признают большинство историков), что приводило к отсутствию у населения чувства общности судьбы или ответственности за королевство в целом. Только протянувшаяся на север от Ликаты до Мадонских гор река Сальсо имела для королевства особое значение, поскольку служила естественной границей для административных и церковных округов. Королевские юстициарии до 1282 года и некоторое время после коронации Федериго назначались на службу "на этой стороне" (citra) или "на дальней стороне" (ultra) Сальсо, по отношению к полуострову. Но сама река как транспортная магистраль не имела большого значения.

Реки, слишком узкие и мелкие для судоходства и слишком медленно текущие, чтобы обеспечить большую гидравлическую мощность для мукомольного производства, были важны главным образом для ирригации. Поскольку количество осадков обычно не совпадало с вегетационным периодом (почти все дожди выпадали с ноября по февраль), сельское хозяйство зависело от постоянного орошения и в результате большая часть пахотных земель располагалась по берегам рекам, от которых тянулись сети проложенных канав и редких акведуков. Крестьянские фермы, как правило, были меньше тех, что встречались на континенте или полуострове, а разветвленная система земляных насыпей, известная как il terraggio, разделяла поля, а также служила примитивной защитой от эрозии верхнего слоя почвы. В таком сложном климате и местности права на воду ценились и защищались так же жестко, как и сами пахотные земли, поскольку любые посевы или виноградники, лишенные воды, быстро увядали и гибли из-за сильной жары. Доступ к воде был одной из немногих вещей, которые могли вдохновить мелкого землевладельца или фермера-арендатора на сопротивление тактике запугивания со стороны крупных сеньоров, как, например, когда в 1303 году вдова из Монреале по имени Фьоремилла Луветто подала иск, против богатого дона Гульельмо Аббате, захватившего "акведуки и водные каналы", выходящие из реки Гарбеле, и получила по решению суда не только право бесплатно пользоваться оросительной сетью каждую среду, но и возмещение судебных издержек, связанных с тяжбой[18].

Большинство небольших городов и деревушек королевства также располагались вдоль рек, в результате чего поля обрабатывались арендаторами с помощью поденных рабочих, нанятых в городе или деревне, а не крестьянами, привязанными к земле. К началу XIV века манор как форма эксплуатации сохранился лишь в немногих церковных владениях[19]. Мобильность крестьян, как мы увидим, была решающим фактором в экономической стратегии того времени, поскольку простые люди, по крайней мере теоретически, могли свободно переезжать с фермы на ферму, с фермы в город или из региона в регион в зависимости от имеющихся экономических возможностей (или их отсутствия). Рабочие обычно занимались ремеслом в городе и получали дополнительную, хотя и мизерную, зарплату, ухаживая за посевами и виноградниками. Точно так же деревенская рабочая сила часто состояла из поденных рабочих из окрестных сельских районов, но в любом случае между экономикой города и села не существовало жесткого различия. Крестьянские владения были немногочисленны, особенно в более бедном Валь-ди-Мазара, но когда они упоминаются в сохранившихся источниках, они иллюстрируют взаимопроникновение двух микроэкономик. Продажа сельскохозяйственных участков часто сопровождалась продажей и деревенских домов, как, например, когда Гульельмо и Маргарита Труксавелла продали свой дом и виноградник, расположенные в пределах и за пределами Петралии-Сопраны, другому местному фермеру. Зажиточные фермеры часто владели несколькими полями и домами. В таких случаях семья обычно проживала в родовом деревенском доме и обрабатывала свои поля или виноградники с помощью членов семьи или наемных рабочих[20].

Большие и в основном пустынные территории вдали от рек были либо бесплодными пустошами, либо отданы под выпас крупного и мелкого рогатого скота. Зачастую эти земли принадлежали могущественным баронам, чьи фьефы обычно состояли из центральной усадьбы (называемой в источниках casalis, а если они были укреплены castrum или fortilicium) и окружающих ее пастбищ и лугов, усеянных временными стоянками скотоводов или пастухов (rachalis или rahallus, от арабского rahl), которые сами часто становились центрами небольших поселений (например, Racalmuto или Rahalmingieri)[21].

Уже к середине XIII века, и, конечно, ко времени Федериго, различные регионы Сицилии приобрели ярко выраженные культурные, социальные и экономические особенности. Об этом можно было бы и не упоминать, если бы не общая неспособность историков несицилийцев оценить существовавшее разнообразие. Традиционно историки не жалели усилий, чтобы подчеркнуть степень социальных и культурных различий между провинциями итальянского севера и даже между отдельными городами и деревнями внутри каждой провинции, однако они постоянно рассматривали Сицилию как единое целое, как обширное, не отличающееся разнообразием, хотя и необычайно хаотичное пространство производства зерновых — житницу Средиземноморья. Реальность, конечно, была значительно иной. Географические особенности, кратко описанные выше, делят остров по меньшей мере на три отдельных района, помимо более фундаментального разделения на прибрежные города и сельскую глубинку. Эти районы, называемые валли, примерно соответствуют территориям ограниченным горными хребтами. Валь-ди-Мазара, самый большой из этих районов, занимает западную часть острова, простираясь на восток вдоль южного побережья до реки Сальсо, а вдоль северного — до города Термини; вглубь острова он доходит до горной цепи Мадоние. Валь-ди-Ното, второй по величине район, находится к востоку от Сальсо и к югу от горы Этна (или, приблизительно, горы Ибли и все земли в пределах 80-километровой окружности от них). Самым маленький и самым гористый район Валь-Демоне, располагается на остром северо-восточном мысе. Отделенная горами Пелоритани и Неброди, долина Демоне имела самую высокую плотность населения на острове[22]. Возникновение этих валли, которые позже оформились как административные округа, по-видимому, было связано не только с географией но и с историческим процессом, поскольку они соответствуют трем основным этапам мусульманского завоевания Сицилии, в начале, середине и конце IX века. Это очень важно, поскольку указывает на основные традиционные этнические районы на острове. Например, Валь-ди-Мазара, дольше всех находившаяся под мусульманским контролем, обычно имела самое многочисленное мусульманское население, в то время как Валь-Демоне, с его византийским наследием, имела наиболее выраженный греческий элемент в своей этнической и культурной сфере. Различная сельскохозяйственная и минеральная продукция каждого из валли в сочетании с культурными особенностями обусловили каждому из них самобытную жизнь. Как мы увидим, во время Федериго каждый из валли преуспевал или терпел неудачу в той мере, в какой он смог приспособиться ко все более неблагоприятным условиям, начиная с середины царствования.

Города, расположенные по периметру побережья, были многолюдными и шумными торговыми центрами, где покупалась и продавалась продукция как из внутренних районов так и произведенная местными мануфактурами, и где проживало самое разнообразное население. Эти муниципалитеты (коммуны), а также несколько крупных внутренних городов, таких как Корлеоне и Кастроджованни, принадлежали к королевским владениям, но были якобы самоуправляемыми, пока платили налоги короне, особенно жизненно важные портовые пошлины, и не бунтовали. Но со временем, городам, особенно на западном побережье, наиболее уязвимым для нападений врагов, становилось все труднее выполнять обе задачи сразу. Начиная с 1317 года жизнь в этих городах пошла по удручающе нисходящей спирали, а нападения иноземцев привели к гражданскому хаосу, который, в свою очередь, способствовал экономическому застою. Но это, конечно, только усиливало необходимость наведения порядка, что требовало увеличения налоговых поступлений. Наличие многочисленных этнических и религиозных групп только усугубляло ситуацию, поскольку люди растрачивали силы на поиск козлов отпущения. В этих прибрежных городах, Трапани, Мессине, Катании, Сиракузах и мегаполисе Палермо (с населением около 100.000 человек), компактно проживали каталонцы и иностранные купцы из североитальянских и южнофранцузских городов[23]. Здесь также проживало большинство коренного еврейского и мусульманского населения Сицилии, особенно в Трапани и Палермо, а в восточной части Мессины существовала значительная греческая община, состоявшая в основном из монахов-базилиан и домашней прислуги, но встречались и византийские купцы. Все эти группы иностранцев после 1321 года стали жертвами народного гнева и бесчинства толпы[24].

Если жизнь внутри страны сводилась к труду на земле, небольшой зарплате или даже бартеру и зависимости от местного сеньора в вопросах защиты и правосудия, то жизнь на побережье была совершенно иной. В этих квазиобщинах (universitates) имелись суды руководствовавшиеся римским правом, городские ночные дозоры, когорты портовых чиновников, школы, тарифные кодексы, богадельни и больницы, сборщики налогов, таверны, склады и городские магистраты, копировавшие, ссылавшиеся, исполнявшие и стремившиеся расширить заветные и строго охраняемые таможенные права своих городов[25]. Каждая городская община придерживалась своих собственных обычаев, но все оставались открытыми для внешних контактов, что часто приводило к серьезным социальным противоречиям, поскольку города были подвержены всем новым веяниям средиземноморской коммерческой и культурной жизни, но не имели возможности или желания легко адаптироваться к этим изменениям. Например, волна реформаторского апокалиптического пыла, охватившая большую часть Южной Европы около 1300 года, с легкостью проникла в эти города и привела, среди прочего, к срочному принятию народом радикализированной "евангельской бедности", которая должна была помочь людям очиститься от грехов, чтобы противостоять разрушительной силе грядущего Антихриста[26]. Отождествление Федериго с богоизбранным королем, который возглавит евангельскую миссию, только усилило эти убеждения среди неграмотного населения. Широкие слои горожан приняли это движение, в котором было много антиклерикализма, а папство, как сила, стоявшая за установлением анжуйского господства, было в народе дискредитировано из-за его политических амбиций и, как считалось одержимости стяжательством. Поэтому, когда члены назначенной Папой инквизиции, в сопровождении команды сборщиков десятины, прибыли для восстановления порядка, они были встречены неповиновением, уличными протестами, и не раз подвергались откровенным нападениям. Однако приверженность евангелическому движению была непостоянной и периодической, поскольку многие сицилийцы, хотя и критиковали церковный секуляризм, не желали принимать утверждение реформаторов о том, что Церковь растеряла свой духовный авторитет. Не в силах разобраться в своих противоречивых чувствах, толпы обращались за советом к разным прелатам и популярным проповедникам, и, разумеется, получали противоречивые ответы, которых и следовало ожидать, что только ввергало их в еще большее смятение. Другие же, давно знакомые с бедностью и не находившие в ней никакой особой пользы, оказались вовлечены в движение, которого не понимали, и в то же время старались сохранить верность Церкви, чья политика вызывала у них горькое негодование, а священнослужители — недоверие. При постоянном повторении подобных противоречий, будь то религиозные события или изменения в средиземноморской торговле, политические перестановки или межэтнические отношения, прибрежные города оставались центрами перемен, волнений, недовольства и социальной напряженности[27].

Все эти трудности усугублялись тем, что между прибрежными обществами и внутренним миром существовал фундаментальный раскол, который не позволял развиваться политической или социальной сплоченности и фактически сводил экономические отношения между двумя мирами к минимуму. Мир баронов и сельских жителей был полностью лишен выхода к морю, поскольку королевский домен включал в себя не только личные владения короля и портовые города, но и все побережье острова на расстоянии "в один выстрел из лука от моря"[28]. Королевские законы также запрещали "любому дворянину или барону" вмешиваться в городское самоуправление и наказывал любого, кто пытался нарушить свободы, предоставленные городским жителям, или перекрывал городам доступ к пресной воде[29]. Эти законы были направлены на обеспечение государственных доходов и предотвращение возможного контроля над рынками со стороны тех, кто уже контролировал производство зерна, но они имели, намеренный или нет, побочный эффект, отрезая внутренние области острова от торговли и зарождающегося общинно-республиканского стиля управления. Как правило, такое разделение устраивало дворян, которые, проживая в горных районах, предпочитали традиционный уклад и ценили свою фактическую независимость. Но в периоды кризисов в аграрном секторе экономики, которые часто случались с 1311 года, у сельской Сицилии не было альтернативных способов поддержать свое благосостояние. Когда наступало бедствие, те голодающие крестьяне и неквалифицированные рабочие, которые могли это сделать, устремлялись в города в поисках работы или милостыни, становясь новым тяжелым бременем для и без того перенапряженных городских ресурсов. Скученность населения в городах и сопутствующие ей преступность и болезни в последние два десятилетия царствования Федериго резко возросли. Неудивительно, что уличные беспорядки тоже участились, и это, как правило, совпадало с упадком экономики во внутренних районах.

Что касается баронов, попавших в нисходящую спираль кризиса, то улучшить их экономическое положение можно было, лишь получив дополнительные земли за службу короне или, что еще проще, захватив их силой. Вымогательства и частные войны распространились по всей внутренней Сицилии и привели к полному уничтожению многочисленных аристократических семей. Вскоре после смерти Федериго, но еще до эпидемии Черной смерти, семьи Антиохия, Чизарио, Малетта, Монтелиано, Палицци, Пассането, Префольо, Склафани и Уберти в ходе баронских войн полностью исчезли[30]. Другой альтернативой для дворян было переселение в города, что они и сделали в значительном количестве. Эти "городские рыцари", как правило, не участвовали в торговле, не имея ни опыта, ни склонности к этому занятию, а вместо этого они стремились занять прибыльные административные должности, которые стали для них доступны в середине царствования[31]. В некоторых случаях дворяне просто узурпировали власть, но в большинстве случаев, о которых есть явные свидетельства, их назначал король, который нарушал свою собственную конституцию 1296 года, чтобы восстановить контроль над муниципалитетами, ввергнутыми в хаос. В некоторых случаях бароны как королевские офицеры получали командование над городами по просьбе самого муниципалитета (хотя, смещенные таким образом городские чиновники, позже предпочитали игнорировать этот факт, протестуя против вторжение дворян). Отсутствие альтернатив у дворян в 1320-х и 1330-х годах только усилило их воинственность и укрепило из репутацию в городах как развязных бунтарей и грубых задир. И по мере того как их репутация падала, предубеждение против них со стороны городского населения только усиливалось. Для прибрежной Сицилии мир баронов был отсталым и жестоким местом, где игнорировалось верховенство закона и куда едва ли проникало слово Божье. Например, уже в 1285 году король Хайме, жалуясь на "баронов и других людей, которые не служат и не оказывают помощи" всему королевству, называл горные районы чужой территорией, находящейся за пределами цивилизованного мира. А в 1328 году судья Катании Симоне Пуччи вставил в судебный протокол уведомление о том, что он перефразировал юридические детали документа (простой имущественной сделки) в максимально упрощенных терминах в интересах одного из участников, сеньора из Валь-Демоне, "потому что он рыцарь и, как предполагается, не знает закона"[32]. Эти "городские рыцари" были приспособленцами и часто были виновны в враждебной надменности по отношению к горожанам, которых они были посланы (как им казалось) защищать от их собственной неумелости. В некоторых местах они устанавливали почти военное положение. Однако мало кто из них был так плох, как Федериго д'Альгерио, чьи бесчинства быстро привели к массовым уличным протестам в Палермо: "Это человек развращенного характера, совершил множество преступлений в городе… А сколько горожан, даже матерей и жен, он разорил и обошелся с ними жестоко!.. Этот рыцарь настолько переполнен извращениями и позорными пороками, что глас простого народа дал понять всем нам… что он преступник и злодей, а его дом — логово воров"[33].

Король пытался стать объединяющей силой для этих разрозненных миров и обеспечить некое подобие общего правосудия, не нарушая гарантированных привилегий и не создавая впечатление, что он благоволит какой-либо определенной группе. Соблюсти этот баланс было непросто, и в итоге Федериго потерпел неудачу по всем пунктам. Укоренившаяся забота о самом себе, затем о своей семье и, самое большее, о своем городе, была слишком мощным фактором сицилийской жизни, чтобы короли, которые, несмотря на свои способности, все еще были подозреваемы многими сельскими и городскими подданными в том, что они всего лишь очередные фигуры в длинной череде иностранцев, носящих корону. Даже его гораздо более способный брат столкнулся с тремя покушениями со стороны недовольных подданных. Федериго же, за из-за своих неудач, столкнулся как минимум с двумя претендентами на регентство[34]. Однако чаще всего те, кто считал себя жертвой монаршего произвола или неумелости, довольствовались тем, что просто игнорировали королевские приказы. Например, один из ранних мятежников против Федериго, захвативший замок в Ганги и пытавшийся жить как независимый мелкий князь, не только избежал наказания, но даже был принят на королевскую дипломатическую службу всего через два месяца после того, как его заставили сдать крепость[35]. Чтобы удержать королевство, под своей властью у Федериго было мало средств, кроме его всеобщей популярности — быстро исчерпываемого ресурса. Бить тревогу по поводу новой угрозы со стороны Неаполя было, как правило, одним из надежных способов мобилизации народной поддержки, поскольку ненависть к анжуйцам была одним из немногих общих чувств его подданных. Однако гораздо важнее были ресурсы самого королевского домена, который Федериго был вынужден разделить на части, чтобы купить мир. Лояльность королю, а следовательно, и всему королевству, была высока только тогда, когда правительству было чем поделиться с подданными: королевские милости, административные должности, налоговые льготы, пенсии и торговые привилегии охотно выпрашивались прикрываемые пышными декларациями о верности и привязанности к стремлению короля обеспечить справедливость во всем королевстве[36]. Нет ничего удивительного в том, что в карьере политиков присутствует элемент корысти, но мало кто из сицилийцев так откровенно говорил о границах своей лояльности, как Леонардо д'Инчиза, который, будучи назначенным "казначеем Сицилийского королевства" в конце 1311 года, объявил в письме: "Я уповаю на Господа… что [король и его двор] обогатят [меня] все более щедрыми дарами и милостями" в обмен на его верную службу[37]. Федериго не раз выражал свое недоумение подобным отношением к службе. Однажды он узнал, что всего через месяц после назначения в городскую роту ночного дозора, жители Палермо отказались служить, ссылаясь на древний обычай, освобождающий их от службы, и таким образом оставили улицы без охраны, "из-за чего совершается огромное количество преступлений". Их забастовка, очевидно, была протестом против назначения королем местным юстициарием каталонского дворянина Понса Каслара, которому они нагло предложили нанять для патрулирования улиц членов его собственной семьи. Независимо от того, была ли их жалоба обоснованной или нет, писал Федериго, он был поражен тем, что местные чиновники так бездумно пренебрегают общественной безопасностью[38].

Учитывая столь прочно укоренившиеся географические и человеческие препятствия на пути к социальной сплоченности, неудачи этого долгого царствования вряд ли можно назвать удивительными. Более талантливый король и менее жадный набор государственных чиновников (на всех уровнях) могли бы смягчить или даже решить многие проблемы, стоявшие перед королевством. Наглый, вспыльчивый и откровенно вздорный характер Федериго принес всем много вреда. Его постоянство в преследовании того, что он считал лучшим путем для Сицилии было не столько идеализмом (вопреки утверждениям его биографов), сколько простым легковерием[39]. Будучи молодым человеком, воодушевленным романтизированными рыцарскими подвигами своего отца и своими собственными, несомненно, впечатляющими военными успехами, он демонстрировал самоуверенность популярного правителя, который, очевидно, может преуспеть во всем, за что бы он ни возьмется, а после его обращения, около 1304 года, к программе духовных реформ Арнольда де Вилановы эта самоуверенность приобрела евангелический оттенок, который никогда не тускнел. Какие бы положительные качества ему ни приписывали, глубокомысленность к ним не отнесешь. За сорок один год пребывания на троне он ни разу не изменил своего мнения ни по одному важному вопросу и не допустил ни одного сомнения. Такое постоянство в достижении поставленной цели, хотя, возможно, и достойно восхищения в абстрактном смысле, представляло собой глубокое политическое заблуждение, личный недостаток, который он так и не смог преодолеть, и который остров, который он любил, едва пережил.

Если учесть последствия войны продолжающейся между Сицилией и Неаполем более ста лет, заслуга каталонцев и сицилийцев заключается в том, что распад королевства не оказался более губительным, чем он был. У анжуйцев были веские причины желать вернуть контроль над островом, поскольку помимо традиционных стратегических выгод от обладания Сицилией, война на юге представляла собой попытку остановить растущее могущество каталонцев в Средиземноморье. "От каталонцев никогда не исходит ничего хорошего", — считал Папа Бонифаций VIII, поскольку они могли подорвать не только власть гвельфов в Италии, но и господство Церкви в христианском мире в целом, поскольку их родина была очагом самых тревожных религиозных гетеродоксальных воззрений эпохи. Неаполь и Рим, а затем Неаполь и Авиньон могли многое получить, отвоевав Сицилию у ее новых владельцев, и поэтому каждый из них последовательно вкладывал свои ресурсы и силы для выполнения этой задачи. Для сицилийцев это означало либо капитуляцию перед ненавистным французским режимом и ожесточенное засилье церковной власти, либо, хоть и неохотную но поддержку каталонцев, которые, по крайней мере, казались менее откровенно хищными, чем все их предшественники-завоеватели.

Крах экономики, паралич правительства, ксенофобия, этническая рознь среди населения, рост зарождающейся мафии, подрыв республиканизма, кризис церковной администрации и народной духовности, все это в той или иной степени наследие царствования Федериго, привело к тяжелейшему упадку Сицилии. Ведь в конце концов, сказочный блеск нормандского периода был в значительной степени привнесен на Сицилию из-за границы, а не достигнут на родине. Значительное богатство и религиозная или этническая терпимость были характерны для королевского и аристократических дворов (и то лишь на короткое время), но не для широких народных масс. Царствование Фридриха II Гогенштауфена было скорее автократичным и своекорыстным, чем эффективным. И по сравнению с проблемами, с которыми столкнулись другие средиземноморские страны в XIV и начале XV веков, проблемы Сицилии, при всей их масштабности, были лишь частью общей картины упадка. Хотя мы признаем, что период с XII по XIV век является одним из самых критических периодов в долгой истории Сицилии, когда происходил болезненный переход одного из самых богатых и могущественных государств Европы к обнищавшему и раздираемому на части захолустью (очевидно, что царствование Федериго III совпадает с некоторыми из самых критических десятилетий этого перехода), мы обязаны не преувеличивать степень упадка и не романтизировать попытки некоторых деятелей избежать или облегчить всеобщую катастрофу.