Закат и падение средневековой Сицилии: политика, религия и экономика в царствование Федериго III, 1296–1337 гг.

В стороне от основных событий политики, экономики и духовной жизни, хотя и в тесной связи с ними, находился ряд важных, хотя и маргинальных групп населения. Документы о них разрозненны и скудны, а наши повествовательные источники, столь обильные на битвы и интриги, практически не упоминают об их мирской деятельности. Тем не менее сохранилось достаточно сведений, чтобы мы могли взглянуть на их жизнь. Поначалу они кажутся странной троицей: рабы, пираты и женщины. Но помимо маргинальной судьбы их объединял ряд особенностей. Вряд ли общее число рабов — то есть тех, кто жил и трудился на Сицилии, а не тех, кто ненадолго появлялся на местных невольничьих рынках по пути в другие страны, — превышало несколько тысяч человек, что намного меньше, чем было всего за столетие до этого. Но рабы были важны не только своей численностью, но и влиянием на развитие государственной политики и региональной торговли, поскольку находились в центре международных и духовных проблем королевства. Их история в начале XIV века наглядно демонстрирует разнообразие и мощь сил, которые стремились изменить структуру сицилийского общества.

Жизнь рабов не привлекала внимания историков, но, по крайней мере, их можно выделить в отдельную группу. В отличие от рабов, лишь немногие личности Средневековья могут быть классифицированы исключительно как пираты (хотя иногда в протоколах показаний свидетелей можно встретить смелую фразу вроде "Я, Пьетро, пират, дал показания"), что объясняется характером пиратской деятельности. Будучи полулегальным предприятием, пиратство в той или иной мере практиковалось всеми средиземноморскими государствами и большинством морских купцов. Угроза нападения пиратов на морских путях была так же реальна, как опасность нападения разбойников на сухопутные дорогах, по той простой причине, что эти пути находились далеко за пределами фактической способности большинства государств, как больших, так и малых, их патрулировать. Однако, в отличие от разбоя на суше, пиратство подчинялось более или менее общепринятым правилам, и до тех пор, пока любой потенциальный пират им подчинялся, его деятельность рассматривалась как приемлемый риск за плавание по открытому мору, риск, который купцы занимавшиеся международной торговлей охотно на себя брали в обмен на большую потенциальную прибыль. Деятельность сицилийцев в этой области была не особо примечательной — особенно по сравнению с печально известными агрессивностью генуэзцами и каталонцами, — но она привлекала много людей, имевших доступ к кораблям и оружию. Как и в случае с рабством, относительно незначительное участие позднесредневековой Сицилии в пиратстве имело серьезные последствия и повлияло на все — от дипломатических отношений с Каталонией до ослабления торговли в восточных валли и краха Каталонской династии в Афинах.

Женщины к началу XIV века составляли более половины населения острова, и их число пропорционально росло по сравнению с мужчинами с каждым десятилетием с 1300 по 1350 год. Этому в немалой степени способствовала огромная смертность мужчин в ходе внешних и междоусобных войн, но существовали и другие факторы. Однако сицилийки до сих пор практически не привлекали внимания историков. Это незаслуженная участь, ведь женщины играли важнейшую роль в экономической и религиозной жизни. Гибель мужчин на войне привела к появлению десятков тысяч вдов, которые, по крайней мере временно, оказались владельцами значительной части собственности. Более того, традиционная роль хранительницы домашнего очага, ограничивала многие виды их деятельности, но повышала значимость их обязанностей по воспитанию детей в условиях длительных периодов интердикта, нехватки духовенства и враждебности к церковной иерархии. Женщины стали главными передатчиками элементарного религиозного образования и, таким образом, несут большую ответственность за то, какое направление приняла духовная жизнь Сицилии.

Как и в случае с более известными группами населения состоявшими из купцов, чиновников, духовенства и дворян, повседневная жизнь рабов, пиратов и женщин сталкивалась с постоянно растущими проблемами и разочарованиями, и, как и их соотечественники, они, решая эти проблемы, часто проявляли значительную изобретательность и способность к адаптации. Картина, которая вырисовывается из исследования имеющихся скудных источников, слишком часто оказывается не более чем контуром, но она может помочь понять причины и масштабы упадка сицилийской жизни.

I. Рабы

Со времен нормандского завоевания, а то и раньше, рабский труд и работорговля играли заметную и знаковую роль в экономической и социальной жизни Сицилии[514]. Если по объему доходов, количеству товаров, поставляемых на рынок, и числу задействованных людей первенство принадлежало торговле зерном, то средневековая Сицилия в значительной степени была обязана своей известности благодаря невольничьим рынкам. Из-за своего расположения на пересечении морских путей с востока на запад остров стал естественной и желанной базой для торговли невольниками. Рабов привозили из многих регионов: из мусульманской Северной Африки и земель к югу от Сахары, из Греции, Причерноморья и, особенно, некоторое время, из Леванта. Помимо того, что Сицилия стала местом знаменитой ссоры Ричарда I Львиное Сердце с Филиппом II Августом и его тайной встречи с Иоахимом Флорским, ее главный вклад в крестоносное движение заключался в доставке на европейские рынки пленных мусульман из Святой земли. С Сицилии этот живой товар распространялся по всему Средиземноморью и Северной Европе. Купы из Иберии, североитальянских городов, Прованса и Юга Франции, а также Англии и Германии регулярно появлялись в крупных сицилийских портах, чтобы купить или продать рабов[515]. О важности торговли рабами свидетельствует договор 1190 года между генуэзским работорговцем Энрико ди Буонфантелло и его коллегой Рубальдо Мальоне о покупке раба-мусульманина с юга острова, который в то время еще не находился под контролем короля Сицилии. Энрико взял на себя обязательство безопасно доставить раба вопреки всем могущим возникнуть препятствиям, "кроме любого насилия со стороны короля Сицилии", чьи войска были готовы пресечь любую торговлю, которая обходила ограничения или нарушала торговые права короны. Другими словами, корона был явно готова применить силу для защиты своей доли в торговле[516].

Однако к эпохе Сицилийской вечерни работорговля претерпела ряд важных изменений[517]. Первым и самым важным является то, что объем работорговли резко сократился. Сохранилось несколько сотен записей о работорговле за 1282–1337 годы и некоторые из них описывают целые партии рабов, ввезенных или вывезенных из королевства, но подавляющее большинство этих документов посвящено лишь покупке, продаже или отпуску на волю отдельных людей или одиноких матерей-рабынь и их детей. Эта работорговля была лишь тенью по сравнению с временами своего расцвета. Набожность характерная для этой эпохи имела относительно мало общего с этим радикальным спадом, хотя предпринимались активные усилия по обращению рабов в христианство с соответствующими последствиями для их правового статуса. Гораздо более важными факторами были ставшие уже привычными экономические проблемы, депопуляция и разделение общества на враждующие группировки. Это были местные причины с местными последствиями, но упадок рабства был и средиземноморским феноменом, вызванным самой простой причиной: когда европейская международная экспансия остановилась перед лицом наступления турок и монголов, поставки рабов резко сократились. Пиренейская Реконкиста приносила мало рабов на невольничьи рынки, поскольку завоеванные мусульмане были нужны на месте, чтобы продолжать обрабатывать землю и производить продукцию. Более того, мусульмане с еще не завоеванных территорий активно привлекались для переселения в районы, контролируемые христианами. С уменьшением числа доступных невольников работорговля неизбежно сокращалась, а расходы на приобретение рабов для последующей продажи стремительно росли, что оттолкнуло многих потенциальных работорговцев от этого вида коммерческой деятельности. Для Сицилии это означало, в значительной степени, потерю контроля над работорговлей, поскольку лишь немногие местные жители имели необходимый капитал, чтобы ввязаться в такое рискованное предприятие, а у других, учитывая все остальные проблемы, вообще не возникало такого желания. Сицилийцы, фигурирующие в записях 1282–1337 годов, — скорее потребители, чем продавцы, люди, ищущие или избавляющиеся от домашней прислуги, но не вовлеченные в крупномасштабную работорговлю.

Крах государств крестоносцев в Леванте (Акко пал всего за пять лет до коронации Федериго), протекторат, установленный над Тунисом, и растущее господство пизанских и венецианских купцов в Египте, означали потерю важнейших источников новых рабов-мусульман. Рабы-мусульмане, левантийского или африканского происхождения, долгое время составляли большинство невольников, привозимых на рынки Сицилии. Поскольку коренное мусульманское население острова на протяжении XIII и XIV веков неуклонно сокращалось, большое количество новых невольников могло быть доставлено на рынок только путем завоеваний на Востоке[518]. Захват острова Джерба стал единственным успехом Сицилии в борьбе с международным исламом, следовательно, сокращение предложения оказало ожидаемое влияние на всю работорговлю[519]. Однако Сицилия добилась успеха в другом регионе — Греции. Поставки греков-невольников из Латинской Романии после 1305 года во многом восполнили потребность в слугах-мусульманах, но в процессе, как мы увидим, они глубоко, хотя и непреднамеренно, изменили характер практики в отношении рабов. Второй визит Арнольда де Вилановы на Сицилию в 1309 году пришелся на пик его интереса к греческому христианству. Посольство монастыря с горы Афон, который в то время осаждала Каталонская компания, встретилось с Арнольдом в Марселе в 1308 году, когда монахи приехали на запад, чтобы попросить помощи в снятии осады у короля Хайме. Эта встреча вдохновила Арнольда на идею использовать растущее влияние Федериго в Греции как средство возвращения заблудших схизматиков-греков в лоно истинного, евангельского, христианства. Он организовал, а возможно, и лично подготовил перевод на греческий девяти своих эсхатологических трудов и отправил рукопись на Восток вместе с возвращающимися домой монахами[520]. Таким образом, когда Арнольд во второй раз прибыл в Мессину, он призвал правительство провести энергичную реформу законодательства о рабах, как в отношении рабов-мусульман, так и в особенности греков, которые в результате военных успехов Каталонской компании стали появляться на сицилийском невольничьем рынке во все большем количестве. Быстрой реакцией правительства на этот призыв стало издание в 1310 году законов Ordinationes generates. Но прежде чем рассматривать эти новые законы, необходимо обратить внимание на нормативную практику рабства.

Рабы, как правило, не использовались в сельском хозяйстве. Это давно стало нормой по всему Средиземноморью, но существовали и особые причины, по которым Сицилия избегала использования труда рабов в поле. Эти причины, как уже говорилось выше, были в основном структурными. В тех немногих местах, где все еще практиковался труд зависимых крестьян, рабы были ненужны[521]. Большая часть сельскохозяйственных рабочих привлекалась из близлежащих городов и деревень и получала жалованье вместо земельных наделов. Кроме того, годы войны до 1302 и после 1317 года настолько негативно повлияли на сельское хозяйство острова, что, несмотря на бегство людей из сел в города, во многих районах сохранялись избыточные резервы рабочей силы, что приводило к снижению зарплаты. Таким образом, привлечение рабов, приобретение которых требовало значительных капиталовложений, к работе на земле не было ни необходимым, ни финансово целесообразным.

Рабство оставалось в основном городским явлением, а рабы, будь то мусульмане или греки, женщины или мужчины, использовались либо для ведения домашнего хозяйства, либо как ремесленники. Общее представление об их задачах и относительном статусе можно получить при внимательном прочтении сохранившихся документов, поскольку в записях о рабах используется единая лексика для описания типов рабов. Для женщин, например, термин ancilla означал домашнюю прислугу или служанку, в то время как serva обычно выполняла рутинную работу в семейном предприятии или на кухне. Так, богатый купец из Мессины Николо Каппеллано в своем завещании от 1296 года указал, что ancilla Джованна будет заботиться о личных нуждах его вдовы в доме (который он завещал греческим монахам Сан-Джорджо) где она будет доживать свои дни[522]. Упоминания о ancillae чаще всего встречаются в подобных завещаниях, особенно в зажиточных семьях купцов и ремесленников, и отражают попытку умирающего мужа обеспечить жену, которую он оставляет; но они также часто встречаются в записях о покупках, сделанных непосредственно самими женами, либо когда их мужья были еще живы (чтобы приобрести необходимую помощь в ведении повседневного хозяйства), либо после их смерти[523]. Вдовство побуждало многих женщин приобретать прислугу, возможно, не только для помощи по хозяйству, но для простого общения. В таких случаях ancilla обычно приобреталась на средства, специально завещанные мужем для этой цели. Другие вдовы, нуждаясь в наличных деньгах, чтобы рассчитаться с долгами покойных мужей, вынуждены были продавать своих ancillae сразу же после смерти супругов. Так произошло с Маргаритой Риччи из Палермо, которой пришлось в июне 1308 года продать свою "чернокожую сарацинскую рабыню по имени Мисуда", чтобы покрыть непогашенный долг перед купцом из Мессины Филиппо Лацерто[524]. Иностранные купцы, проживавшие на Сицилии, которым требовались слуги, чтобы обеспечивать их во время деловых поездок, также владели домашней прислугой. Согласно нотариального реестра Бартоломео ди Сителла за 1307–1308 годы, купцы с Майорки, из Барселоны, Таррагоны, Генуи и Пизы покупали или продавали ancillae в Палермо для личного домашнего использования в течение девяти месяцев[525]. Более высокая цена за ancillae по сравнению с servae, и тот факт, что нигде в сохранившихся записях не фигурируют несовершеннолетние ancillae, в то время как servae фиксируются в возрасте до двух лет, еще больше наводит на мысль, что именно такое разделение труда существовало среди невольниц.

Прослеживаются различия и между рабами-мужчинами. Фундаментальное различие заключается в том, что рабы использовались для выполнения самых рутинных работ (возможно, в том числе полевых, но, скорее всего, для грубого труда, например, переноски тяжестей), и как подмастерья ремесленников. В некоторых записях рабы классифицируются как laboratores, а не servi (как, например, в записи Ламберто д'Ингорджиаторе о продаже его "рабочего-мусульманина по имени Якопо" палермцу Ринальдо Руджеро) в то время как другие тщательно идентифицируют некоторых рабов как обладателей физических недостатков (эпилепсия, наличие только одного глаза и т. д.), которые делали их полезными только для выполнения ограниченных задач. Такие работники вполне могли быть заняты на погрузке и разгрузке грузов в портах, где никакие особые качества, кроме физической силы, не имели значения[526].

Покупатели рабов для личного пользования интересовались широким спектром качеств своих слуг. Чаще всего в числе характеристик значилось, был ли раб (laborator или servus) психически больным, беглым, известным вором, пьяницей или, что особенно любопытно, мочащимся в постель[527]. Любой из этих пороков делал раба менее желанным для покупки, хотя и не обязательно непродаваемым. Одна запись из Сан-Филиппо д'Аджиро свидетельствует о покупке раба-мужчины у купца из Катании, несмотря на то, что раб "обладал всеми возможными пороками и слабостями", которых сицилийцы больше всего опасались[528].

Подавляющее большинство рабов, будь то женщины или мужчины, были мусульманами, а до завоеваний на Востоке лишь 5–10% рабов были греками. Евреев среди рабов, разумеется, не было, поскольку они формально находились под защитой Церкви и поэтому якобы были защищены от рабства, а также потому, что по давней культурной традиции любой пленный еврей, который мог появиться в порту, обычно выкупался и отдавался на поруки другому еврею. Рабов привозили на невольничий рынок с Родоса, из "Туркии", из "России", из "Далмации" и из "славянских земель", что свидетельствует о множестве международных торговых путей, проходившего через воды Сицилии[529]. Женщин предпочитали мужчинам, о чем свидетельствует не только их более частое появление в записях о продажах (они составляли 60–65% всех проданных рабов), но и более высокая цена, которую за них назначали. Средняя цена молодой взрослой женщины-рабыни составляла 5.15.00, тогда как для мужчин она равнялась 4.15.00. Использования рабов в быту, как правило, не требовалось мужской силы. Способность женщин к деторождению, не считая специализированных навыков, которыми они могли обладать, явно была главенствующим фактором, обусловившим более высокий уровень цен на них, поскольку дети женщин-рабынь, предположительно от самими рабовладельцами, также становились рабами, обеспечивая рабовладельцу постоянный приток невольников без дополнительных затрат на новые покупки. Более того, рабы-мусульмане, в отличие от греков или славян, всегда классифицировались как белокожие (albus), смуглокожие (olivacius) или чернокожие (niger), причем светлокожие невольники пользовались большим спросом. Эти классификации могут определять этнические различия между арабами, персами и турками, но иногда они также помогают идентифицировать рабов южносахарского происхождения. Так, например, смуглокожая Фатима, которую Пачомео Бернотто продал Джованни Малфрида 26 сентября 1307 года, скорее всего, была арабкой, тогда как чернокожая Буса, проданная на следующий день генуэзцем Николозо Мостардо палермцу Орацио Кансарио, была, судя по ее имени, возможно, эфиопкой[530]. Другие имена чернокожих мусульман, Массанди, Амири, Хамутус, Ашера, Мусата и Садона, указывающие на их африканское происхождение, хотя такие атрибуции весьма условны из-за проблем средневековой орфографии.

Стоимость раба также определяли вера и возраст. Быть сарацином на Сицилии было вопросом расы, а не религии, и поэтому на невольничьем рынке различали сарацин-мусульман и сарацин-христиан, то есть рабов, принявших крещение. Последние были двух типов: те, кто добровольно принял христианство, и те, кто был усыновлен рабовладельцем-христианином и автоматически получал крещение, хотя и не свободу, при рождении. При сравнении данных о крещеных мусульманах и некрещеных четкой закономерности не прослеживается, за исключением того факта, что евреям не разрешалось владеть рабами обращенными в христианство. Однако они часто фигурируют в качестве владельцев рабов-мусульман[531]. Средние цены на обращенных и необращенных невольников практически одинаковы, хотя эти цифры могут несколько вводить в заблуждение, поскольку возраст рабов-христиан по неясным причинам указывался редко[532]. Возраст был важным фактором, хотя и не обязательным. В целом, рабы в возрасте до пяти лет не представляли особой ценности, поскольку их выживание было сомнительным, и их часто продавали всего за 00.15.00. Аналогично, рыночная стоимость рабов старше тридцати лет резко снижалась, если только они не обладали ценными навыками. Однако цена, которую требовали за их освобождение, если они были в состоянии выкупиться, после тридцати лет неуклонно возрастала. Эта тенденция, возможно, намекает на общую продолжительность жизни рабов и, безусловно, свидетельствует о циничной попытке рабовладельцев воспользоваться растущим чувством отчаяния, которое испытывали стареющие рабы и готовностью платить даже сильно завышенные цены, за возможность прожить последние годы на свободе. Так, Маттео Синга из Палермо и его жена Джованна требовали за освобождение от своей стареющей рабыни Фатимы 10.00.00 (цена двух средних домов в столице), хотя в этом случае они милостиво предоставили ей свободу в долг[533].

Рабовладельцы были выходцами из зажиточных слоев общества, купцов, ремесленников, юристов и городских магнатов. Ткачи шелка, красильщики, торговцы тканями, торговцы зерном, ювелиры, медяньщики, судостроители, нотариусы, судьи и налоговые чиновники, а также представители дюжины других профессий составляли касту рабовладельцев. Купцы и ремесленники покупали рабов без разбора, например, столяры не проявляли явного предпочтения мусульман перед греками, если не считать более доступных рабов-мусульман до 1305 года. Но если сохранившиеся записи дают репрезентативную картину, то муниципальные чиновники, нотариусы и судьи единодушно предпочитали греков мусульманам. Этих рабов, привезенных из более культурных стран Востока, могли использовать в качестве наставников детей или для выполнения мелких канцелярских работ. Вполне вероятно, что обладание грамотными греками играло определенную роль в утверждении своего социального положения в юридическом сословии.

Рабы попадали на Сицилию разными путями. Некоторые авантюристы, как например Гульельмо ди Мальта, захватывали людей из мусульманских и греческих общин на полуострове во время периодических рейдов на владения короля Неаполя. Завещание Гульельмо, датированное 3 февраля 1298 года, предписывало выплатить компенсацию тем жителям Калабрии, у которых он отобрал деньги, лошадей и слуг во время своих набегов[534]. Однако большинство рабов доставлялось на остров профессиональными работорговцами, которые прибывали на галерах, заполненных военнопленными, или рабами, купленными на других невольничьих рынках. Прибыв в порт, работорговцы представляли свой живой товар капитану порта (magister portulanus), который отвечал не только за сбор пошлин на ввозимые и вывозимые товары, но и за размещение и рекламу всех привезенных на продажу рабов[535]. Например, в июне 1310 года в Шакке королевский капитан порта Коррадо Ланча ди Кастромайнардо вывесил объявление о продаже прибывшим в город после завоевания острова Джерба графом Франческо Вентимилья четырех рабов-сарацин, а именно, одну чернокожую рабыню по имени Адда, одиннадцати лет; смуглокожую рабыню по имени Арис, пятнадцати лет; смуглокожую рабыню по имени Изат, десяти или восьми лет; и смуглокожую рабыню по имени Эйр, двадцати шести лет[536].

Эти четыре рабыни, захваченные на Джербе, вероятно, не были проданы в Шакке, которая была просто первым портом, в который зашел корабль по возвращении на Сицилию. Вместо этого Франческо Вентимилья, вооружившись королевским подтверждением своего живого груза, вероятно, отправился на крупные невольничьи рынки в Трапани или Палермо, чтобы продать рабынь с торгов.

Работорговцы обычно действовали как societas (компания), или корпорация, чтобы разделить расходы и риски своей профессии. Эти риски были значительными. Общий упадок торговли усугублялся проблемами, связанными с попытками получить прибыль в Средиземноморье, охваченном пиратством, и с тщательно охраняемыми привилегиями в каждом порту. Например, в 1304 году генуэзский работорговец по имени Оттобоно делла Вольта объединился с Георгиосом Грекосом, купцом с Крита, "и неким Симоне Гавата из Сицилии, а также еще одним сицилийцем, который раньше был евреем, а теперь стал христианином, по имени Марко Кантарено", в попытке выгрузить большую партию из более чем пятидесяти рабов в критском порту, не уплачивая тяжелые венецианские пошлины. Венецианский дука Крита поймал торговцев на месте преступления и, помимо взимания необходимых пошлин и штрафа, конфисковал самих рабов. Компаньоны потеряли более 100.00.00[537]. Однако удачное предприятие могло принести большие доходы. Пачомео Бернотто и его компаньоны продали партию из семнадцати рабов-мусульман, на торгах в Палермо после прибытия в порт 26 сентября 1307 года, и их общая выручка составила более 50.00.00. Непроданных рабов затем сажали обратно на корабль и везли в следующий порт, где они снова выставлялись на торги[538].

Часто один и тот же раб покупался и продавался несколько раз. Несчастная женщина по имени Азиза, белокожая мусульманка из Ночеры, принадлежала Томмассо Ламату, ювелиру, который, вероятно, захватил или купил ее во время войны и увез в свой дом в Мессине. В какой-то момент она приняла христианство и взяла имя Роза. В мае 1308 года Томмассо продал Азизу/Розу каталонскому купцу из Таррагоны с редким именем "Аглинус Пальяриус". Вернувшись в Таррагону, Аглинус быстро продал ее другому купцу, Рамону Перису. В декабре того же года Рамон, решив по каким-то причинам избавиться от нее, отдал Азизу/Розу своему прокуратору (валенсийцу Хайме Тредесу), который отвез ее в Палермо, где 8 декабря она была наконец продана Абдул-аль-Саламу ибн Аль-Фейту, видному мусульманскому купцу из ее родной Ночеры[539].

Таким образом, работорговля до 1310 года во многом олицетворяла общее положение Сицилии — хаотичную борьбу во время войны, когда торговля резко сократилась, а иностранные инвестиции в основном попали в руки каталонцев, а затем, после 1302 года, быстрый подъем, когда Сицилия снова заимела широкие, хотя и непрочные торговые связи, но все больше зависела от иностранных купцов, ввозивших и вывозивших товары на остров.

В законах Ordinationes generales много было сказано о практике рабства. Как уже говорилось выше, законодательство 1310 года демонстрирует убежденность в том, что Сицилия стоит на перепутье, не менее роковом по своим последствиям, чем восстание 1282 года. Но в отличие от чисто политических и экономических последствий Сицилийской вечерни, вопрос, стоявший перед королевством в 1310 году, был не чем иным, как судьбой его души, и даже (по мнению некоторых) ролью королевства в спасении самого христианства. Только с помощью такой основательной реформы можно было победить Антихриста. Существенное значение для этих апокалиптических воззрений имело новые приобретения Сицилии на Востоке, где Каталонская компания, переместившись из Малой Азии в Грецию, постепенно устанавливала свой контроль над значительной частью греческих земель и куда перебралось учение Арнольда де Вилановы, благодаря его наспех подготовленной рукописи. Можно предположить, хотя это и не подтверждается никакими фактами, что по крайней мере один или два евангелиста последовали за посольством монахов с горы Афон, чтобы распространять своих воззрений либо среди греческого населения, либо среди членов Каталонской компании, обосновавшихся на греческих землях.

Эти законы, как и вдохновившая их Informacio espiritual, были направлены на искоренение зла, а не несправедливости, и на поощрение благочестия, а не социального равенства. Помимо осуждения всех форм азартных игр, поощрения публичных чтений Священного Писания на местном языке и приказа об изгнании всех "заклинателей, прорицателей, колдунов и распространителей суеверий", новая программа была направлена на продвижение "евангельской истины, переданной нам Им, к хвале Его имени и возвеличиванию католической веры", регулируя все аспекты межконфессиональных и межэтнических отношений внутри королевства. Но в обычно сегрегированной жизни средневековых городов, в которой Сицилия, несмотря на неоднородность ее портов, не была исключением, большинство регулярных контактов между латинским, греческим, еврейским и мусульманским населением ограничивалось рынком. Сохранение рабства в городах королевского домена означало, что ко времени Федериго наибольшее количество межэтнических и межрелигиозных контактов происходило, так сказать, в условиях неволи. По мнению Арнольда, неизбежность прихода Антихриста требовала немедленного устранения всех потенциально вредных контактов, если это было возможно; если же такая радикальная операция оказывалась невозможной, то единственным выходом было содействие христианизации иноверцев. Таким образом, большинство новых законов о рабах были направлены на то, чтобы привести рабовладение в большее соответствие с христианскими ценностями, как их понимали евангелисты, и облегчить распространение веры среди мусульманских и греческих невольников.

Например, всем рабовладельцам отныне запрещалось, под страхом наказания в виде года тюрьмы, противодействовать или препятствовать попыткам обращения рабов в христианство[540]. Однако обращение не приносило свободы и в лучшем случае оно лишь защищало раба, налагая на владельца не только моральное, но и юридическое обязательство относиться к новообращенному с уважением и братской любовью, которые требовались от всех христиан. Крещение увеличивало обязанности раба, поскольку от него, как от христианина, отныне ожидалось повышенное уважение к своему хозяину, а нарушение долга по отношению к собрату-христианину добавляло моральное пятно к чисто юридическому нарушению обязательств перед господином. Ссылаясь на Первое послание Павла к Тимофею:

Новый закон ставил рабовладельца в положение духовного наставника, по настоянию которого раб был приведен к крещению и которому спасенный от ада раб отныне должен быть особенно предан[541]. Но на рабовладельца также возлагалась повышенная ответственность за гуманное обращение с рабами. Клеймение рабов и применение любых форм физического наказания осуждалось. Запрет на клеймение служил двум целям: во-первых, он защищал раба от суровой и потенциально опасной практики; во-вторых, он гарантировал, что с крещеными мусульманами в случае обретения ими свободы будут обращаться как с христианами. Клеймение, которому подвергались многие рабы, не только отмечало их как рабов, но и как мусульман. Если не добавить второе клеймо, идентифицирующее человека как крещеного христианина, освобожденный раб сталкивался с потенциальной опасностью быть принятым за мусульманина и, следовательно, быть вновь порабощенным[542].

Желание гуманно относиться ко всем христианам, будь то рабы или нет, и независимо от этнической принадлежности, вдохновило следующий закон кодекса. Он запрещал кому бы то ни было, особенно владельцам новообращенных рабов, бросать оскорбление "собака-отступник!" в адрес любого человека, о котором известно, что он христианин или способен доказать свою веру, независимо от того, был ли этот очерняемый арабом, африканцем, евреем, греком или представителем любой другой национальности[543]. Этот эпитет был и остается особенно унизительным оскорблением на Сицилии, которое, вероятно, вошло в культуру с приходом арабов, среди которых он также является сильным вульгаризмом. Собаки, из-за грязи и болезней, связанных с ними, считались одной из низших форм жизни и никогда не поддавались одомашнению. Вместо этого они бродили по улицам, питались отбросами и распространяли болезни. Бросить подобный эпитет в адрес любого человека, особенно единоверца, было оскорблением, которое нельзя было игнорировать, и которое обычно приводило к ссоре. Сицилийцы, с их высокоразвитым чувством личной чести, были особенно чувствительны к любому такому оскорблению. Например, спор по коммерческому вопросу между Руджеро ди Джудиче Маркизио и Филиппо Карастоно в 1312 году резко обострился после того, как неосторожное личное оскорбление прервало доселе мирный процесс. Точно так же публичная ссора между Джованни Айелло и Джованни Чизарио в Палермо, при всей ее ожесточенности, казалось, вот-вот утихнет, пока Чизарио не оскорбил личную честь своего соперника, назвав его "таким же великим лжецом, как и любой незаконнорожденный сын священника, каковым ты и являешься!". Такое обзывательство не могло быть оправдано, и в ход пошли ножи[544]. Озабоченность оскорблением "собака-отступник" свидетельствует о особом отвращении, которое мусульмане Сицилии испытывают к этому эпитету. Запрещая оскорбление, закон надеялся предотвратить любую болезненную реакцию на него.

Сборник законов Ordinationes generales касался и многих других вопросов. Всех детей, рожденных рабынями, независимо от расы или вероисповедания родителей, предписывалось крестить и если какой-либо рабовладелец пытался воспрепятствовать этому, ребенок автоматически получал свободу. Очевидно, что такой указ фактически лишал ислам будущего в королевстве. Свободных мусульман в королевстве осталось немного, за исключением общины на острове Пантеллерия, и обязательное крещение всех детей рабов гарантировало постепенное сокращение этой общины еще больше. Закон имел и второе последствие. Он гарантировал окончательное аннулирование прав евреев Сицилии на владение рабами, поскольку все мусульмане должны были быть обращены в христианство при рождении, а евреям было категорически запрещено иметь рабов-христиан. Таким образом, евреи сохраняли право на владение рабами, но в конечном итоге рабов у них не должно было остаться[545].

Переходя, наконец, к вопросу о все более многочисленных рабах-греках, законы гласили, что любой грек, вернувшийся в римское католичество, должен был получить свободу автоматически (то есть без компенсации для владельца) по истечении семи лет[546]. Очевидно, что королевский двор (и Арнольд) надеялись, что, вернув значительное число православных в католичество, они смогут значительно улучшить свои отношения с Авиньоном и таким образом занять подобающее им место ведущего христианского государства в движении реформ и евангелизации. Семилетняя отсрочка преследовала две цели: успокоить тех, кто недавно приобрел греческих рабов и не хотел, чтобы их инвестиции пропали даром, и, что более важно, предотвратить любой рецидив православия со стороны рабов. Семь лет приверженности латинской вере, как считалось, достаточно доказывали искренность обращения. Другой закон предоставлял им уникальную и чрезвычайную защиту: ни один раб-грек, будь то католик или православный, не мог быть перепродан без его собственного согласия. Если раб или любое другое заинтересованное лицо заявляло о каких-либо сомнениях относительно нравственности или характера нового покупателя, продажа считалась незаконной, а любой, кто нарушал этот закон, за исключением случаев крайней необходимости, терял деньги, уплаченные за раба, и приговаривался к месячному тюремному заключению[547]. И наконец, опасаясь известной склонности греков к "действиям, ненавистным Христу и противоречащим евангельской истине", незаконные (то есть гомосексуальные) сексуальные контакты с греческими рабами были категорически запрещены[548].

Эти законы, как и другие, касающиеся не только рабства, но и других вопросов, носят более чем реформистский характер. Они не являлись попыткой регулирования важной коммерческой деятельности, которая переживала глубокие изменения, или возродить торговлю, переживавшую упадок. Скорее, они служили еще одним свидетельством бури евангелизма, охватившей страну. Стремясь взять один из аспектов набиравшей силу духовной этики и превратить его в закон страны, новые законы о рабстве и степень их соблюдения дают представление о том, насколько значима была эта новая этика.

Как оказалось, эти законы были, возможно, единственными, которые Федериго с успехом убедил соблюдать своих подданных, особенно касательно мусульман. Усилия по обращению рабов-мусульман и удовлетворению предполагаемых потребностей греков продолжались на протяжении всей второй половины царствования. Сохранившиеся записи подчеркивают их полное соответствие новым законам. Например, уже 4 января 1311 года Джованни Гини приобрел "женщину греческого происхождения из Романии согласно королевского указа, специально изданного для греков Романии, поскольку этот и другие вопросы более полно изложены в определенном публичном документе относительно продажи и передачи вышеупомянутой рабыни"[549]. В большинстве договоров купли-продажи рабов-греков после этой даты специально подчеркивается, что продажа была совершена secundum statuta (согласно закона). Но и другие виды записей отражают распространение евангелической реформы. Например, в последней воле и завещании Джованни Фиданца из Катании, датированном 30 августа 1317 года, приводится опись рабов, которых он оставил своим наследникам:

Все эти рабы были обращенными мусульманами, поскольку не только греки всегда идентифицировавшиеся как таковые, независимо от их православия или католицизма, но и новообращенные из ислама брали латинские имена. Усилия по обращению взрослых рабов-мусульман и обязательное крещение всех мусульман, родившихся в рабстве, привели к тому, что уже через шесть лет после издания Ordinationes generales ислам практически исчез среди рабского населения Сицилии. Завоевание острова Джерба временно добавило на остров большое количество новых рабов-мусульман, но и в отношении них евангелический проект действовал безотказно. В 1336 году, когда братья Джованни и Бартоломео Гаррезио унаследовали имущество своих родителей, они составили следующий список рабов семьи:

Это является показателем окончательного упадка мусульманской Сицилии. Но что делать с порабощенными греками, которые стали доминировать на невольничьем рынке?

Шарль Верлинден в своей известной статье прошелся почти документ за документом по сохранившимся записям, тщательно отмечая в каждой из них, что она неукоснительно придерживается законов 1310 года. Фраза secundum statuta появляется в этих документах снова и снова; но очевидно, что не все сицилийцы были довольны новыми законами и связанным с ними сокращением доходов от работорговли. Раб, который мог наложить вето на попытку хозяина продать его другому, имел явно снижающуюся коммерческую ценность, особенно по мере того, как он становился старше и лучше понимал права, которые давали ему Ordinationes generales. А обязательное освобождение новообращенных католиков без выплаты компенсации вряд ли могла обрадовать многих рабовладельцев. Однако, поскольку наказание за неподчинение любому из законов было весьма суровым, приходилось искать способы их обхода. Верлинден не заметил или забыл подчеркнуть, что многие сицилийцы-рабовладельцы действительно находили способы обойти наложенные на них юридические ограничения. Вместо того чтобы продать раба, они продавали его труд. Такие договоры аренды труда, как их можно назвать, становились все более распространенными после 1320 года. Владелец продавал (vendidit) "работу и труд" (servitia et operas) раба на срок от двенадцати до двадцати пяти лет, но часто в договоре не указывалось конкретное время аренды. Например, Перро Сисарио купил 16 июня 1327 года у Пере Анкаролла из Тортосы раба Иоанна, 16-летнего грека, с условием, что освободит Иоанна через двенадцать лет. Но Перро имел право продать труд и службу Иоанна другому покупателю в любое время до 1339 года, а этот новый покупатель, если он последует условиям первоначального договора Перро с Пере, должен был до 1351 года "освободить" труд юноши, если только он не решит продать этот труд другому покупателю. Таким образом, Иоанн теоретически мог провести остаток жизни в рабстве, переходя от одного "арендатора" к другому, в то время как Пере Анкаролл, формально, сохранял на него право собственности[552]. В некоторых контрактах оговаривалось, что после первоначальной аренды раб должен быть "освобожден от всех обязанностей" (liberatus ab omni vinculo servitutis), но таких контрактов было довольно мало[553]. Подавляющее большинство сделок по продаже рабов-греков после 1320 г., особенно мужчин, осуществлялось по принципу сдачи servitia et operas (в услуги и работы).

Вкратце, изменения, произошедшие в сицилийской работорговле, отражали проблемы, с которыми столкнулся остров в эпоху Войны Сицилийской вечерни. Из всей международной торговли работорговля становилось все более незначительным делом с точки зрения его экономического значения; и оно все больше попадало под контроль (даже внутри самого королевства) иностранных купцов, которые контролировали морские перевозки и, следовательно, в некотором смысле, командовали сицилийскими портами. Религиозный кризис на время изменил мировоззрение сицилийцев и их практику использования рабов, хотя и здесь они находили способы обойти требования собственной веры. Как и в случае с более крупными экономическими стратегиями городов домена, сицилийцы проявили стойкость и адаптивность, которых никто не ожидал, но которые позволили им продолжать свою прибыльную деятельность еще как минимум десять лет. Однако поиск способов избежать юридических препон и моральных угрызений, какими бы несправедливыми или недостойными они ни считались, не обязательно то же самое, что позитивный социальный или экономический прогресс. Стечение обстоятельств обеспечило приток греческих невольников именно в тот момент, когда стало не хватать рабов-мусульман, что позволило временно оживить работорговлю, хотя и внесло новый накал в охватившие остров дебаты по духовным вопросам. А развитие аренды труда рабов позволило рабовладельцам уклоняться от евангелических законов, к которым они не испытывали особого сочувствия. Но все это не решило главной проблемы и эта проблема — не рабство как таковое. Неправильно оценивать такие виды деятельности XIV века, как работорговля и рабовладение, по стандартам морали XX века. Приток рабов-греков на Сицилию, несмотря на экономические мотивы, которые лежали в его основе, не имел смысла в свете многочисленных политических и духовных проблем, охвативших остров. Доставка невольников в Мессину не способствовала укреплению отношений сицилийцев со своими новыми подданными в Афинском герцогстве и улучшению отношений с Неаполем, чьих подданных они порабощали. Кроме того, работорговля расширила и углубила раскол, существовавший между торговым и административным секторами общества, поскольку городские юристы и чиновники притворялись культурными господами проживая в своих роскошных особняках с якобы более цивилизованными слугами-греками, в то время как городские купцы были вынуждены довольствоваться менее шикарными мусульманскими служанками и прислугой. Более того, лазейка для аренды труд рабов представляла собой разумное, но бездушное уклонение от наложенных на себя ограничений и обязательств. Гораздо выгоднее обойти закон, чем ему противостоять, а прибрежные города никогда не упускали случая проигнорировать любой королевский закон, с которым они не были согласны или который, по их мнению, противоречил местным потребностям. Только по этому вопросу, из всех насущных проблем, стоявших перед королевством, муниципалитеты последовательно прислушиваясь к целям закона, открыто отвергая его замысел и содержание. Законов, касающихся заключения браков, ношения оружия, наследования имущества, налогообложения, ношения одежды и свободы собраний, можно было безнаказанно избегать или даже с определенным рвением игнорировать. Но когда речь заходила о высокой морали рабовладения и работорговли, они считали за лучшее трубить о своей верности букве закона и при этом старательно избегать его смысла. В этом-то и заключалась проблема. Слишком многие сицилийцы удовлетворяли свои вполне понятные и практичные желания с помощью аргументов, пригодных только для этой цели, не видя противоречия между тем, что они исповедовали и тем, что они делали. Символом многих трудностей, с которыми они столкнулись в начале XIV века, стало "евангелическое рабство" — проблема, которую они так и не решили, а лишь переформулировали.

II. Пираты

Для купеческих сообществ средневекового Средиземноморья пиратство было растущей индустрией, предоставлявшей широкие возможности для получения финансовой выгоды, личной славы и рискованных удовольствий. Это не было новым явлением. Морской разбой был обычным делом с древних времен и играл большую роль в политической судьбе многих людей и государств. Но упадок средиземноморской торговли в раннем Средневековье неизбежно привел к сопутствующему снижению уровня морского разбоя. Для любителя по пиратствовать это были действительно темные века. Однако коммерческая революция Высокого Средневековья позволила этой теневой индустрии зажить новой жизнью. Начиная с XII века пиратство процветало и стало эндемичным явлением по всему Средиземноморью. Им занимался каждый приморский город или государство, а зачастую и каждый человек, имевший доступ к кораблям и оружию. Экипажи были космополитичны, состояли из добровольцев-авантюристов из разных мест, и они были экуменичны в своих целях, заботясь гораздо больше о размере и содержимом атакованного корабля, чем о религиозной или этнической принадлежности его команды. XIII и XIV века, то есть период, когда западно-средиземноморские страны превзошли своих византийских и мусульманских соперников и захватили эффективный контроль над всем морем, стали апогеем пиратства, поскольку новые победоносные латинские государства соревновались за единоличное владение морскими путями. Безусловно, именно в этот период проявилось различие между пиратами и корсарами. Так и должно было быть, ведь моральный вопрос того, что можно назвать "конфронтационной торговлей", становился неоднозначным только тогда, когда жертвами нападавших становились уже не неверные или схизматики, а христиане-католики[554].

Сицилия имела долгую традицию пиратства. Начиная с захвата афинянами сиракузского побережья в V веке до н. э. и заканчивая захватом Каталонской компанией Афинского герцогства, пиратство было неотъемлемой частью повседневной жизни острова. Оно также было одним из самых полезных инструментов колониального правления многочисленных завоевателей Сицилии. История успеха Нормандского королевства, например, была в значительной степени гимном возможностям пиратства, как мог бы подтвердить любой из ткачей шелка из Салоник. На протяжении веков господство над Сицилией неоднократно переходило к завоевателям приходившим то с запада то с востока, но важность пиратства как инструмента этого господства оставалась неизменной.

Однако только с приходом каталонцев сицилийцы сами стали настоящими агрессорами на морских путях, а до этого они (практически единственные среди народов Средиземноморья) не развили сколько-нибудь значительного морского потенциала. Но иностранные правители об этом позаботились: контроль над портами и всеми судами крупнее рыболовных находился почти исключительно в руках колониальных держав. Как мы видели ранее, очень немногие сицилийские купцы плавали по морям или доставляли сицилийские товары на континентальные рынки на сицилийских кораблях. Это оказало огромное и пагубное влияние на экономическое и социальное развитие острова, поскольку не только основная часть коммерческой прибыли следовала за товарами (а именно — прочь с острова), но и сицилийцы так и не развили собственную торговлю, а также не получили возможности для развития морского флота и знакомства с более развитыми финансовыми и торговыми технологиями. Морские войны в Средние века, будь то отдельные пиратские рейды или полноценные конфликты между государствами, в значительной степени зависели от военно-морского ополчения, состоявшего из торговых судов и купеческих экипажей, но сицилийцы не развили никакой организованной способности к самообороне или собственной активности в Средиземноморье. Однако при первых каталонских королях ситуация начала меняться. Каталонцы, конечно, стремились защитить свою долю в заморской торговле и контроль над портами, но уже с 1280-х годов мы начинаем встречать первые упоминания о морских судах, принадлежащих сицилийцам[555].

Хорошим примером нового сицилийского торгового флота был Сан-Джорджио, двухмачтовая галера, принадлежавшая палермскому купцу Джулиано ди Беннама. Джулиано использовал Сан-Джорджио для торговли с Востоком, в основном с Константинополем, а также с Египтом и Афинами[556]. Он также сдавал галеру и ее команду в аренду другим купцам. Например, в 1334 году Филиппо Паризио из Катании арендовал корабль для коммерческого рейса на Негропонт, заплатив за это огромную сумму в 95 перперов золотом. Сан-Джорджо для защиты от пиратов был "хорошо оснащен, вооружен и имел команду из двадцати четырех гребцов". Но поскольку галера имела на борту и вооруженный контингент, Сан-Джорджо также выполнял роль пиратского судна[557].

Побудив сицилийцев к выходу в море, каталонцы также познакомили их с собственной давней традицией пиратства и корсарства. Стоит объяснить различие между этими двумя видами деятельности. Корсары, или если использовать более поздний термин каперы, занимались своим ремеслом легально, либо с молчаливого согласия, либо с явного одобрения своих правительств, в то время как пираты действовали без чьей-либо санкции. Каперы фактически представляли собой военизированную часть торгового флота, тип специального морского ополчения, и их походы (помимо заработка) были направлены на конкретные вражеские цели, прервать торговлю и блокировать порты государства, против которого правительство уже начало военные действия. Пираты же действовали независимо, выбирали цели без разбора и орудовали исключительно ради собственной выгоды и, возможно, удовольствия. Об удовольствии говорить сложно, но прибыль капера или пирата была неизменно высокой, а иногда и впечатляющей. Руджеро ди Лауриа, каталонский адмирал сицилийского флота, получил от своей добычи личное состояние, настолько большое, что мог давать займы правительству[558]. Рамон Мунтанер утверждал, что за один поход на Восток в 1308 году заимел более 25.000 золотых унций в монетах и драгоценностях, но потерял их во время обратного плавания в Мессину из-за венецианских пиратов, которые, по его словам, "напали на наш корабль, и особенно на мой, поскольку стало известно, что я везу из Византии величайшее сокровище в мире"[559]. К 1363 году, когда венецианский дож Лоренцо Чельси приказал произвести подсчет, что только в Эгейском море сицилийские пираты и каперы забрали с венецианских торговых судов около 21.000 дукатов[560].

При королях Педро и Хайме сицилийский флот, будь то военно-каперский или частно-пиратский, оставался под твердым контролем каталонцев, и лишь немногие сицилийцы пополняли его боевой состав. Но во времена Федериго состав морских сил начал меняться и включать все большее число коренных сицилийцев. Так и должно было быть, ведь дезертирство войск Руджеро ди Лауриа во время псевдовойны с Хайме после 1297 года оставило множество вакансий в военно-морских силах, которые нужно было срочно заполнить. Сицилийских гребцов и сицилийских палубных матросов можно было найти в каждом порту, но сицилийские офицеры по-прежнему были в дефиците. Их неопытность в море по сравнению с имевшимися генуэзскими и каталонскими ветеранами затрудняла их продвижение в командные ряды, и это стало постоянным источником раздражения в последующие годы, как, например, когда в 1321 году гибель четырех галер во время шторма в море спровоцировала бунт на улицах Палермо. Большинство погибших были сицилийскими моряками, а офицеры, не сумевшие провести их через шторм в целости и сохранности, были генуэзцами. Пока островитяне не освоились на море, их первые морские и пиратские операции, как правило, не заходили далеко от родных берегов. До завоеваний Каталонской компании на Востоке основная активность пиратов была сосредоточена в проливе Отранто[561].

Политика двора в отношении пиратства была схожа с политикой большинства средиземноморских держав: он активно спонсировал каперскую деятельность и стремился обуздать пиратство — последнее скорее из опасений потерять портовые сборы, чем для развития мирной торговли. Практически первым действием Федериго после захвата командования военно-морскими силами в 1291 году стала организация каперского рейда. После того как несколько авантюристов вернулись с грабежа греческого острова Хиос и пелопоннесского портового города Монемвасия "с большей долей богатств этого острова" и архиепископом Монемвасии в качестве пленника, король организовал крупное каперское соединение из сорока галер "вместе с 2.000 альмогавров и таким же количеством мессинских пехотинцев", чтобы нанести удар по побережью в районе Амальфи[562]. Санкционированный Федериго каперский промысел продолжался вплоть до смерти короля, хотя различные политические и экономические факторы заставили его, после 1325 года, сократить и перенаправить эту деятельность. Отток населения на восток острова в сочетании с почти полной монополизацией портов Валь-ди-Мазара каталонскими и генуэзскими купцами привел к тому, что пиратские действия все больше сосредоточивались в восточных водах. Морские суда Сицилии после 1325 года можно было встретить в Мессине, Катании и Сиракузах, а не в Палермо, Шакке и Марсале, что привело к вынужденному сосредоточению пиратства в водах Эгейского моря (разумеется, избегая венецианских владений) и в море вокруг Кипра и Крита.

Каперы нападали на определенные цели, выбранные или одобренные правительством во время выдачи патента. Помимо платы за патент, король получал процент от добычи, подсчет которого был одной из обязанностей magistri portulani. Действовали строгие правила ведения войны, которые были просто обычаями, но в конечном итоге кодифицированными в Морским консульством Каталонии. В качестве цели набега указывались конкретные города, корабли, а иногда и конкретные купцы. Назначалась команда, устанавливалось ее жалованье или процент от полученной добычи. Любому купцу, пожелавшему вложить деньги в кампанию и получить долю в добыче, предоставлялась полная информацией о цели, кораблях и команде; кроме того, инвесторы имели право осмотреть каперский флот, чтобы решить, стоит ли продолжать инвестицию. Одно интересное положение Морского консульства гласило, что командир каперов "должен выполнить все обещания, которые он дает любому человеку, будь то акционер корабля, снабженец, штурман, командир секции, вооруженный матрос, слуга или купец, будь то сарацин, христианин или еврей". Если нападение не удавалось, инвесторы теряли свой капитал, а правительство, только предполагаемую часть добычи. Плата за патент всегда взималась заранее.

Правительство, по сути, могло потерять деньги только в двух случаях: либо из-за распространения несанкционированного пиратства, которое оно по понятным причинам старалось пресечь, либо из-за требования возмещения ущерба со стороны потерпевшей стороны. Жертвы нападения каперов обращались к своим государственным чиновникам, которые, в свою очередь, подавали иск против правительства, спонсировавшего нападение. Если жертва могла опознать нападавших, что было непросто, учитывая распространенную практику сдачи кораблей в аренду купцам разных наций и интернациональный состав экипажей, и точно перечислить отобранные у нее товары, правительство выплачивало компенсацию из королевской казны. На Сицилии, как и в других странах Средиземноморья, расходы на выплату репараций, очевидно, никогда не соответствовали доходам от успешного каперства, поскольку государственная поддержка этих людей не ослабевала ни во время царствования Федериго, ни в течение всего столетия.

Повсеместность этой практики поражает, как и ее рутинный характер. Поскольку почти все средиземноморские страны занимались пиратством, мало кто возмущался. Просматривая сохранившиеся записи, создается впечатление, что почти каждый, кто имел доступ к кораблю, в то или иное время пробовал свои силы в пиратстве[563]. В некоторых документах даже говорится, как иностранные дипломаты ненадолго прерывали свои посольства, чтобы выйти в море и разграбить приближающиеся торговые суда, а потом без всякого смущения возвращались к своим официальным обязанностям при правительственных дворах своих жертв. Например, в июне 1308 года Бернат де Сарриа, главный адмирал Каталонии, личный друг королей Хайме и Федериго и должным образом назначенный послом при сицилийском дворе, внезапно прервал свою дипломатическую миссию в Мессине, услышав о большом торговом судне, возвращавшемся в Сиракузы с пряностями, шелками и золотом из Александрии. Бернат и его люди на правительственных кораблях, доставивших их в Мессину, поспешили в Сиракузы, ограбили возвращавшихся купцов (каталонцев, проживавших на Сицилии), отобрали у них все товары и захватили корабль и его команду для получения выкупа. Пополнив свой кошелек, Бернат с честным видом вернулся в Мессину, чтобы вернуться к своим дипломатическим обязанностям[564]. Учитывая курьезность этого инцидента, Федериго отправил жалобу Хайме скрепив ее своей малой, или тайной, печатью, надеясь таким образом довести дело непосредственно до сведения короля и не допустить распространения слухов о случившемся. Но это было исключением. Большинство извещений о нападениях каперов или пиратов и сопровождавшие их требования о возмещении ущерба были делом обычным. Самое удивительное свойство сохранившихся требований о возмещении ущерба — это их вежливость и скучная монотонность бюрократического тона. Например, в январе 1297 года Хайме описал Федериго, как сицилийский капитан, действующий "от Вашего имени", пиратски захватил груз хлопчатобумажных тканей с каталонского торгового судна, возвращавшегося в Барселону из Армении. Без всякой нотки злобы или тревоги он отметил, что капитан "взял корабль с тканями и другими товарами на борту и передал их Вашей курии", а затем спокойно попросил обычную компенсацию[565]. В апреле 1302 года, когда компания сицилийских каперов под командованием Руджеро ди Бриндизи разграбила несколько поселений на побережье Каталонии, Хайме снова подал обычную жалобу. Но на этот раз Федериго, признав ответственность за нападение, просто отложил выплату репараций до "начала следующего года, когда это будет удобнее", поскольку в настоящее время он был занят более важными делами[566].

Проблемы возникали постоянно, а вместе с ними и конфликты, когда каперы либо атаковали не те цели, либо применяли излишне жестокие методы для достижения своих целей. Бессмысленное и зачастую совершенно ненужное насилие не могло быть оправдано. Пиратство, хорошо это или плохо, было одним из аспектов бизнеса, более того, оно само было одним из видов бизнеса. Но отнимать жизни, причинять ненужный и беспричинный вред в морях, где жизнь человека и так ежеминутно подвергается опасности, было не более чем ненавистным злодейством, и оно всегда вызывало осуждение. Например, летом 1317 года король выдал патент на каперство Гульельмо Лимоджиа и Франческо Гваллачиа из Мессины, "для выполнения определенных заданий в чужих землях" и предоставил им два вооруженных корабля. В число этих "определенных заданий", скорее всего, входил захват рабов, а также грабеж торговых судов, но дело обернулось иначе. Гульельмо и Франческо, независимо от того, планировали они это сделать или нет, использовали свои короли, для серии нападений на соседние торговые суда, которые только что вернулись на Сицилию с Востока, груженные высококачественным текстилем. По воспоминаниям Федериго, возмущение этими поступками привело к тому, что "ко Мне поступила огромная жалоба", и по крайней мере часть крайнего негодования, выраженного жертвами в этом случае, как и само нападение, было вызвано этническими противоречиями. Нападавшие были сицилийцами, а жертвы — каталонцами. Возможно, Гульельмо и Франческо и впрямь получали определенное удовольствие от того, что использовали патент и корабли короля-каталонцы для нападения на каталонских купцов. Но и давнее торговое соперничество неизбежно сыграло свою роль. Пираты передали свою добычу на хранение своему другу и предполагаемому сообщнику Бененату Севеллере, предпринимателю из Барселоны, который сразу же отбыл с товаром обратно в Каталонию. Однако когда Бененат прибыл в порт, местный бальи, которому портовый чиновник сообщил о подозрительном грузе, наложил арест на все товары. Таким образом, Федериго, пытаясь организовать надлежащую компенсацию первоначальным жертвам грабежа, оказался в щекотливом положении, требуя возвращения товаров, которые его собственные каперы, на его собственных кораблях отобрали у его собственных подданных[567].

Любопытная мораль пиратства не допускала применения физической силы. Отобранные товары можно было вернуть или получить за них компенсацию, но загубленные жизни — совсем другое дело. И хотя теоретически можно было рассчитывать на какую-то компенсацию за потерю или уничтожение корабля, чрезвычайные расходы, которые это влекло за собой, стимулировали желание сдерживать ненужное насилие. Так, наиболее сильные выражения негодования мы находим в адрес пиратов или каперов, которые сопровождали свой удачный разбой совершенно беспричинным насилием или вторгались в безопасную гавань, предоставленную купцам, пережившим опасное плавание. Например, в июне 1318 года два генуэзских капера напали на корабль с грузом зерна, которое Федериго отправил из Мессины в Трапани, чтобы облегчить очередную нехватку продовольствия. Согласно поданной на них жалобе, генуэзцы не только захватили корабль, но и выбросили в море все зерно, которое не хотели брать, а также подвергли капитана судна, некоего Антонио Кумарелло, жестокому избиению. После этого они затопили корабль. Недалеко от Палермо они столкнулись с другим судном, на котором находился врач, посланный в Трапани для лечения вспышки произошедшей там эпидемии. Пираты захватив корабль, бросили в море все книги по медицине, а самого врача, избив отвезли в Марсель, где потребовали за него выкуп в 100 флоринов. Возмущенные этими бесчинствами, сицилийцы обратились напрямую к Иоанну XXII. Папа разделил их гнев и лично потребовал от Генуи выплатить компенсацию, которую он оценил в 200.00.00 за потопленный корабль, плюс все, что может быть определено как справедливое возмещение за побои капитана, выкуп врача, стоимость потерянных книг и продовольствия[568].

Еще более серьезный случай произошел в 1322 году, когда четыре генуэзских корабля вошли в порт Трапани, напали на нескольких барселонских купцов, стоявших там в доке, и похитили весь их груз, "который имел неоценимую ценность". Не ограничившись грабежом товаров, генуэзцы, получившие вход в порт под видом представителей гибеллинов базировавшихся в Савоне, "жестоко убили" некоторых барселонцев. "Это неслыханно и нелепо, — говорилось в жалобе поданной королю, — чтобы купцы и товарищи по торговле жестоко набрасывались друг на друга… и делали из-за таких вещей из друзей врагов"[569]. Захват товаров можно было понять как обычное пиратство, но нападать на каталонских купцов, когда они находились в гавани под защитой сицилийского короля, да еще и изображая из себя гибеллинов, союзников сицилийцев, — это выходило за все рамки допустимого пиратского поведения. Генуэзцы, нарушив самые главные правила ведения войны, заставили сицилийцев страдать от "угнетения, масштабы которого столь огромны… что, думается, отныне они не могут быть устранены или забыты"[570].

Это дело было возмутительным не только из-за беспричинных убийств, но и потому, что все корабли и экипажи, как нападавшие, так и потерпевшие, находились под королевской защитой. Сицилийские законы, как и законы большинства средиземноморских королевств, предоставляли королевскую защиту всем людям, кораблям и грузам, впущенным в порт. Гостеприимный порт, в конце концов, был безопасным убежищем, гарантированным всем, кто пережил тяжелое морское путешествие и поэтому налет пиратов или каперов на корабли в порту представлял собой не только нападение на пострадавших купцов, но и на саму королевскую власть. Подобные вторжения вызывали постоянную озабоченность и у правительств стран откуда происходили пираты, поскольку такие необоснованные нападения по своей природе могли привести к объявлению войны. Действительно, большинство полномасштабных нападений в условиях объявленной войны происходило именно в гаванях, а не в открытом море и это в основном объяснялось тактическими соображениями (гораздо легче атаковать корабль стоящий на якоре), но тем не менее набеги на гавани ассоциировались в сознании средиземноморцев с открытой войной. Предполагалось, что пираты действуя в открытом море получают свою прибыль честно рискуя своими жизнями и кораблем. Когда же случалось нападение на порта, сицилийцы, как в 1322 году, не только требовали возмещения ущерба и извинений от страны проживания налетчиков, но и посылали собственные карательные рейдовые отряды либо для задержания преступников и доставки их на Сицилию, либо для возмездия их покровителям. Эти проступки также нарушали обычную вежливость требований о возмещении ущерба и вызывали откровенный гнев.

За сорок один год царствования Федериго сицилийское пиратство прошло три разных этапа с точки зрения мест его проведения и жертв. До 1302 года вся деятельность была сосредоточена в западном Средиземноморье и затрагивала всех участников войны и их случайных союзников. Так, военные рейды совершались на побережье контролируемое анжуйцами, а частные нападения на торговые суда Генуи и Пизы (постоянных союзников анжуйцев) совершались с целью получения прибыли. До тех пор пока сицилийские авантюристы не нарушали статуты безопасных гаваней этих республик, такой каперский промысел считался частью обычного риска морской торговли, а требования о возмещении ущерба шли по обычным бюрократическим каналам. Объектами нападений становились и другие суда. Интересно, что значительное количество каперских операций происходило между сицилийцами и Арагонской короной, их не очень тайным союзником в борьбе с анжуйцами. Эти постоянные нападения были параллельны запутанным дипломатическим и экономическим отношениям, существовавшим между двумя королевствами в последние семь лет войны. Возможно, для того чтобы скрыть притворное участие Каталонии в войне (хотя это притворство никого не обмануло) каталонцы и сицилийцы с 1296 по 1302 год охотились за торговыми судами друг друга, в то время как каталонское оружие и боевая техника регулярно поступали на Сицилию для продолжения борьбы с Неаполем. По иронии судьбы, некоторые из каперских и пиратских нападений, которые Барселона и Палермо совершали друг на друга, проводились теми же кораблями и экипажами, которые доставляли каталонское оружие на остров и сицилийское зерно в Иберию. Платежи за патент и добыча собирались и распределялись в обоих королевствах, точно так же, как и коммерческие товары, постоянно перемещавшиеся туда и обратно[571]. Учитывая взаимную выгоду от этих непростых взаимоотношений, чрезмерное насилие (как, например, совершенное в 1298 году Бернатом де Сарриа и его сообщником Беренгером Виларего) или не патентованные набеги, приводили к реальному ущербу для дипломатии и военных союзов, и заслуживали самого яростного возмущения[572]. Подобные эксцессы явно не ослабляли подозрений сицилийцев по поводу каталонцев в целом и заставляли правительство преувеличивать возмущение, которое оно, несомненно, искренне испытывало, исключительно для того, чтобы успокоить и заверить более требовательных подданных. Этим объясняется почти эксгибиционистский тон, присутствующий в самых яростных дипломатических протестах[573].

В течение пятнадцати лет после заключения мира в Кальтабеллотте сицилийцы обращали свои пиратские взоры на Восток. С 1302 по 1317 год эти взоры были устремлены почти исключительно на беззащитные обломки Византийской империи в Эгейском море. Каталонская компания, разорвав свои отношения с Константинополем, стала действовать самостоятельно и не отправляла на родину ничего из своей добычи до тех пор, пока не было захвачено Афинское герцогство, но Сицилия продолжала посылать своих каперов либо для того, чтобы предоставить Каталонской компании некую косвенную военную помощь, либо для того, чтобы просто обогатиться. Тогда Понс Уго д'Ампурьяс, один из самых значительных сторонников сицилийского королевства, снова проявил себя бесценным союзником, направляя каперские кампании прочь от Ахайи в регионы, расположенные дальше к югу и востоку. Тем самым он избавил королевство от гнева Папы, который неизбежно последовал бы за любым полуофициальным посягательством сицилийцев на Афины и, следовательно, поставил бы под угрозу мир 1302 года. Лучше было на время оставить Афины на откуп Каталонской компании. На самом деле, кампании Понса Уго в восточном Средиземноморье даже понравились Клименту V, который был рад, что венецианское господство в этом регионе было поставлено под угрозу[574]. Завоевание Афинского герцогства в 1311 году облегчило дальнейшие рейды, по крайней мере, в тактическом смысле, поскольку позволило закрепиться в регионе, пока невыгодный договор с Венецией 1317 года не сделал каперство из Афин гораздо более трудным занятием. Эти вылазки, когда они происходили, преследовали две основные цели: грабеж на восточных морских путях и набеги на беззащитные острова Эгейского моря и прибрежные деревни в поисках рабов. Нередко в эти годы можно встретить каперские инвестиционные контракты, предусматривающие предоставление кораблей, экипажей и оружия для плавания на Восток в поисках "рабов и других сокровищ". Внезапный приток на сицилийский невольничий рынок рабов-греков "из Романии" стал прямым следствием этих каперских авантюр, поскольку нет никаких доказательств того, что новые рабы были получены из самого герцогства. Более того, учитывая малонаселенность сельской местности герцогства, такое массовое порабощение не имело смысла. Таким образом, связь между рабовладельческой практикой на Сицилии и ее пиратской деятельностью становится очевидной.

После 1318 года пиратские и каперские кампании сицилийцев стали носить хаотичный, разрозненный характер и в значительной степени не контролировались правительством, а потому были гораздо менее эффективными, но гораздо более способными усилить дипломатическую напряженность. Пираты и каперы действовали повсюду и выбирали себе цели без разбора. Союз с североитальянскими гибеллинами, заключенный в том же году, вновь открыл Тирренское море и западное Средиземноморье для набегов из Мессины и Палермо, а возобновление военных действий с Неаполем после 1321 года усилило значение залива Отранто как места для нападений, поскольку этот регион, будучи более бедной областью Анжуйского королевства, имел меньше защитных сооружений. Это означало, что и без того перегруженные морские силы Сицилии отныне были разделены между войной в Меццоджорно и войной в Северной Италии как раз тогда, когда Венеция, спровоцированная высокомерием Альфонсо-Федериго, начала наступление на Афинское герцогство. Таким образом, морская война на два фронта превратилась в битву на три фронта, а когда каталонские моряки на Сицилии, которые по-прежнему преобладали среди офицерского состава как торгового, так и военного флота, захотели помочь Хайме в его кампании по завоеванию Сардинии, морские силы Сицилии, как законные, так и незаконные, были рассеяны по разным морям. В 1320-х и 1330-х годах пиратство преобладало над патентованным каперством, поскольку все больше и больше людей, столкнувшись с экономическим крахом, стремились обеспечить свое состояние безрассудными нападениями на любые суда, которые им попадались. Они нападали за все суда и повсюду, и по этой причине их рейды оказались неэффективными, к тому же беспорядочный характер нападений привел к одному совершенно негативному результату: иностранные купцы стали избегать сицилийских гаваней, что только усугубило коммерческий упадок. Гораздо безопаснее было вообще избегать заходов на остров, чем рисковать потерей своих товаров. Кроме того, сами сицилийцы все чаще становились жертвами беспорядочных нападений. Моряки из Каталонии, возмущенные набегами своих предполагаемых союзников и квазисоотечественников, особенно в водах вокруг Сардинии, вооружали свои корабли и направляли их в сторону Сицилии, гавани которой они неоднократно атаковали со все большей жестокостью. Этим нападениям чаще всего подвергались плохо укрепленные прибрежные города Валь-ди-Мазара и порой почти сводили на нет их торговую деятельность[575]. Излюбленной целью набегов был Трапани, самый трудно обороняемый порт королевства.

Все еще больше осложнялось тем, что завоевание Хайме Сардинии, когда оно наконец состоялось, открыло новый виток вражды между Арагонской короной и генуэзцами и пизанцами, которых они вытеснили с этого острова. И гвельфы, находившиеся у власти в почти каждом североитальянском городе, и их незадачливые соперники-гибеллины были заинтересованы в восстановлении контроля над Сардинией, и те и другие воспользовались постоянно ухудшающейся ситуацией на Сицилии, чтобы нанести ответный удар по королевству. На протяжении 1330-х годов генуэзские и пизанские корабли, как гвельфов, так и гибеллинов, перевозившие сицилийское зерно, использовали гавани Палермо, Трапани и Мадзары как базы для нападения на торговые суда из Барселоны и Кальяри. Сицилийцы, чьи центральные и местные органы власти к тому времени были практически парализованы, были бессильны что-либо предпринять, но, тем не менее, они не проявляли особого сострадания к жертва пиратов, позволяя использовать свои порты подобным образом, поскольку отчаянно нуждались в торговле, которую могли обеспечить северяне. Когда король Альфонсо озвучил растущие жалобы своих барселонских купцов, сицилийский королевский двор раздраженно ответил, что генуэзцы так же часто становятся жертвами нападений каталонцев в сицилийских водах, и поэтому правительство "имеет разумные оправдания", чтобы ничего не предпринимать по этому поводу. Максимум, что предложили сицилийцы, это полусерьезное обещание отговорить сицилийских чиновников от активной помощи генуэзцам и пизанцам, обещание, которое предполагало, что некоторые из этих чиновников на самом деле уже принимали в этом участие[576].

Активная роль Сицилии в пиратстве резко снизилась в 1320-х и 1330-х годах из-за неизбирательного характера нападений, поскольку следствием ее действий стало просто резкое увеличение числа нападений на сам остров. Более того, по мере того как росло недовольство каталонцев тем, что Сицилия оказывала косвенную помощь генуэзским и пизанским пиратам, многие из тех каталонцев, которые составляли офицерский состав торгового и военного флота Сицилии, оставили свои посты и заняли новые должности на Сардинии, в результате чего у королевства остались корабли, но не стало хватать опытных капитанов. В пиратстве, как и в дипломатии и политике, частью которых оно когда-то было, королевство Федериго сильно переусердствовало.

III. Женщины

Женщины Сицилии всегда были теневыми фигурами, тихо стоящими в дверных проемах или выглядывающими на людные улицы из-за оконных ставень. На протяжении большего периода Средневековья они не оставили о себе никаких прямых свидетельств, поскольку, за редким исключением, не умели ни читать, ни писать, и даже грамотность тех немногих, кому посчастливилось ею обладать, не давала права действовать или говорить самостоятельно. Как следствие, сохранилось очень мало свидетельств, проливающих свет на их деятельность, и практически ни один из имеющихся документов не составлен самими женщинами. В крайне консервативном обществе Сицилии женщины жили в условиях жестких ограничений, а традиционная роль, отведенная им обществом, серьезно ограничивала их свободу действий и свободу взглядов. Местные обычаи, в общем, были призваны изолировать и защитить женщин от внешнего мира, держать их в безопасности в отцовских домах до тех пор, пока они не смогут столь же безопасно укрыться в домах своих мужей или, а особо набожным и лишенным приданого, посвятить себя Богу в женском монастыре. Только в эпоху Сицилийской вечерни (эпоху, начавшуюся с восстания, вызванного приставанием анжуйцев к местным женщинам), женщины Сицилии предстают перед нами в сколько-нибудь значимых деталях. Учитывая скудость сохранившейся документации, наше представление о них все еще остается фрагментарным и несовершенным. Но сохранившиеся свидетельства таят в себе несколько сюрпризов[577].

Самые заметные фигуры, конечно, принадлежат к аристократии. После 1282 года и в результате этого королевы Сицилии стали играть важную роль в обществе. Каталонская династия обосновывала свои притязаний на сицилийский трон браком короля Педро III с Констанцией, последней представительницей династии Гогенштауфенов. Таким образом, право наследования титулов и имущества по женской линии было прочно закреплено. Отец Федериго и Хайме, хотя и завоевал королевство и получил признание от Сицилийской коммуны, постоянно подчеркивал свое право править островом благодаря браку с Констанцией. Федериго, как мы видели выше, тоже обосновывал свое право на корону наследованием Констанции, а не избранием его Парламентом. Став королевой, Констанция вошла в состав MRC и заняла место в ближнем кругу советников короля. Сохранившиеся записи свидетельствуют о ее деятельности по примирению новой династии с Церковью, прекращению вражды между группировками и регионами Сицилии, а также обучению новой правящей элиты сицилийским обычаям. Когда король Педро покинул остров, чтобы заняться делами в Каталонии, Констанция возглавила Совет, который управлял королевством в его отсутствие. Королева оставалась одним из главных советников и во время царствования Хайме. В 1296 году к ее помощи все еще обращались те, кто хотел повлиять на какие-либо решения, хотя степень ее влияния к тому времени явно ослабла[578].

Жена Федериго Элеонора также была членом Совета и имела там немалое влияние. Как и в случае с Констанцией, это влияние было связано скорее с экономикой, чем с идеологией. Как независимый правитель своего апанажа (camera reginale), королева контролировала значительную часть жизненно важного региона Валь-ди-Ното, самым важным городом которого были Сиракузы с постоянным населением около 8.000 человек. Если добавить другие города, входившие в апанаж, то под властью королевы было около 20.000 человек. Ее апанаж был местом проведения двух важнейших торговых ярмарок (в Сиракузах, начинавшейся в праздник Рождества Богородицы, и в Лентини, в праздник Вознесения), а также экспортировал вино, зерно и соль[579]. Сиракузы, по сути, обладали монополией на весь экспорт по всей прибрежной территории залива Августа[580]. Город стал настолько важным торговым центром, особенно для торговых путей на восток и юг, соединявших Сицилию с Грецией, Египтом и Мальтой, что сиракузская сальма стала стандартной мерой для всей сельскохозяйственной продукции в восточной части королевства[581]. В 1299 году правительство предоставило городу привилегию, освобождавшую его продукцию от внутренних пошлин, взимавшихся с других видов внутренней торговли. Однако эта привилегия могла быть утрачена в случае отчуждения или конфискации земель, находившихся под контролем города. Это привело к довольно устойчивой социальной структуре, поскольку земля редко переходила из рук в руки. В более поздние годы, когда королева хотела наградить кого-либо или чувствовала необходимость в дополнительных пожалованиях, чтобы купить лояльность, она обходила запрет на отчуждение земли, предоставляя вместо этого различные права на пастбища, покосы, доступ к воде и т. д., связанные с землей, но не саму землю[582]. Однако общий рост экономики основанной на торговле сделал Сиракузы, да и весь апанаж, привлекательным местом для тысяч людей, бежавших от упадка и нищеты из Валь-ди-Мазара. Это был единственный регион королевства, население которого во время царствования Федериго в абсолютных цифрах увеличилось.

Элеонора обладала над этим районом всей полнотой уголовной и гражданской юрисдикции и через своих наемных агентов осуществляла сбор налогов. О ее деятельности сохранилось мало документальных свидетельств. Но то, чем мы располагаем, указывают на то, что она серьезно относилась к своим обязанностям, хотя и не всегда удачно подходила к назначению своих чиновников. Личный фаворит, которого она представила ко двору в 1307 году и которому поручила несколько мелких дипломатических миссий, Пере Фернандес де Вергуа, оказался льстецом и приспособленцем, коррумпированным чиновником, который также пытался обогатиться женясь на богатых вдовах и молодых наследницах. По рекомендации Элеоноры MRC назначил Пере Фернандеса королевским сборщиком налогов в Кальтавутуро, где его вопиющее злоупотребление своим положением вызвало бурные народные протесты и в конечном итоге привело к его отставке. Позже Пере был уличен в подделке ряда документов (в частности, завещания своей первой жены, по которому он получил 2.000.00.00) и был изгнан из королевства. В конце концов он организовал заговор с целью убийства Федериго, которого винил в том, что ему не удалось занять то положение в обществе, которого, по его мнению, он заслуживал[583].

Элеонора была очень набожной женщиной. Со дня своего прибытия на Сицилию (она вышла замуж за Федериго в соответствии с условиями договора Кальтабелотте) она посвятила все свои силы восстановлению разрушенных церквей и монастырей королевства, а также строительству новых больниц и евангелических школ. По преданию, она, в 1307 году, профинансировала строительство собора Кастроджованни, продав все своих драгоценности. Она щедро одаривала монастыри, как в своем апанаже, так и за его пределами. Например, монастырю Санта-Мария-ди-Ликодия, в окрестностях Патерно, она даровала земли, куриальные права и деньги для того, чтобы насельники молились за королевскую семью. Этот дар был в своем роде провидческим, поскольку Федериго умер в Патерно по пути в Кастроджованни[584]. Ее поддержка монастырей продолжалась и после их основания или возрождения. Особенно это касалось женских монастырей, где Элеонора активно участвовала в их повседневной жизни, наблюдая за выборами настоятельниц, набором монахинь, регулярностью богослужений и поклонением реликвиям[585]. Она посещала женские монастыри по всему королевству, часто вместе со своими детьми, и регулярно участвовала в их богослужениях, отдавая предпочтение ордену францисканцев[586].

По-видимому, королева прежде всего считала своей главной обязанностью содействовать соблюдению религиозных обрядов и реформированию морали. Хотя конкретные свидетельства ее отношений с евангелическим движением отсутствуют, сохранился ряд свидетельств, указывающих на то, что она была приверженцем спиритуалов. Мы уже видели, что Элеонора серьезно отнеслась к предписанию Арнольда де Вилановы, согласно которому она и ее придворные должны были совершать публичные ритуалы в каждом соборе и больнице каждого города, который они посещали, одетыми как олицетворения Веры и Надежды, "чтобы таким образом люди могли иметь видение, [подобное тому], как Богоматерь входит в место страдания, чтобы утешить тех, кто там находится"[587]. Вероятно, именно в таком облачении она возглавляла процессию с мощами Святой Агаты вокруг Катании во время извержения вулкана Этна. Королева не только устраивала чтения Писания на местном языке по воскресеньям и праздничным дням, но и заказала для назидания королевских детей перевод Диалогов (Dialogues) Григория Великого, одного из немногих значительных текстов на сицилийском диалекте, сохранившихся со времен царствования Федериго[588]. Даже в таком мирском деле, как назначение нового бальи для управления своими владениями в Патерно, ее забота о духовной жизни общины преобладала над всеми другими соображениями. Когда королева в 1311 году назначила Руджеро Гала бальи, в самый разгар увлечения Сицилии пророчествами Арнольда об апокалиптической роли королевства, она указала, что его первой и главной обязанностью было "внимательно следить за тем, чтобы, если он найдет кого-либо, хулящего Бога, Пресвятую Деву или святых, или кого-либо, злословящего королевское величество, чтобы он не принимал от них никаких поручительств (т. е. обещаний явиться в суд), но должен был немедленно схватить их и отвести к судье". По сицилийским законам, большинство обвиняемых преступников имели право внести залог и оставаться на свободе до суда, но страстная евангелическая атмосфера воцарившаяся на острове не давала такой свободы тем, кто даже по слухам был виновен в богохульстве. В соответствии с учением Арнольда и Ordinationes generales, королева приказала своим бальи арестовывать и всех тех, кого застанут за игрой в кости или карты[589].

Но Элеонора, как бы ни способствовала она установлению общей атмосферы семейной заботы и реформаторского благочестия, была всего лишь одной женщиной, и вряд ли представляла большинство. Для остальных женщин Сицилии жизнь в начале XIV века по-прежнему подчинялась нормам и ограничениям традиционного, консервативного общества, которое стремилось прежде всего защитить своих женщин от суровости жизни, ограничивая их участие в мирских делах. Женщины вели домашнее хозяйство, ухаживали за детьми, работали повитухами, трудились в семейных лавках и иногда, хотя и редко, получали образование. По большей части их жизнь определялась, если не диктовалась, потребностями семьи. Только овдовев, женщины обретали определенную одобряемую обществом независимость. Считалось, что, выполнив свой долг перед семьей и имея относительно небольшие перспективы на повторное замужество после окончания детородного возраста, женщины получали от общества право распоряжаться своей судьбой. Но тяжелые обстоятельства 1320–1330-х годов фактически лишили их даже этой временной привилегии, поскольку их экономическая независимость (для тех, кому посчастливилось ее достичь) рухнула вместе с окружающими городскими структурами, вынуждая их во многих ситуациях объединять ресурсы и жить группами.

Законы и обычаи полностью определяли отношения полов того периода. Несмотря на уникальные обстоятельства, которые привели к их появлению, законы Сицилии в отношении женщин были созвучны культурным нормам, существовавшим гораздо дольше. Прежде всего, эти нормы предписывали скромность. Как с юридической, так и с культурной точки зрения, скромность, смирение и послушание были высшими добродетелями, которых требовали от сицилийских женщин. Подолы платьев не могли быть выше четырех ширины ладони от земли и влекли штраф в размере 06.00.00 для женщины, которая носила платье не установленное нормами, и 03.00.00 для той, кто его пошил[590]. На женском наряде разрешалось иметь не более семи простых пуговиц[591]. Не желая препятствовать торговле, закон разрешал портным изготавливать более вычурные наряды для женщин несицилиек при условии получения специальной правительственной лицензии. Непреднамеренным следствием этого стало то, что межэтническая напряженность в 1320–1330-х годах легко обострялась из-за мнимого изобилия иностранцев, проживавших в королевстве, поскольку они наслаждались своими изысками, в то время как сицилийские женщины потели под тяжелыми, грубыми одеждами из шерстяной ткани. Шелк также был запрещен, даже для женщин из знати. Поскольку штрафы за нарушение этого запрета были особенно высоки (12.00.00 для носительницы одежды и 06.00.00 для ее изготовителя), вероятно, закон был направлен не только на то, чтобы обеспечить скромность в одежде, но и на то, чтобы максимально увеличить доступность шелка для экспорта[592]. Центр шелкового производства находился в Валь-Демоне (помимо Ачи и Катании, шелкопрядов разводили в Мессине и в королевской резиденции в Кастрореале), а экспортная пошлина на шелк приносила значительный доход в государственную казну. Другие законы регулировали ношение жемчуга, декоративных перьев и украшений.

Эти законы, как и все средневековое законодательство о роскоши, иллюстрируют патерналистские настроения законодателей, которые считали своей обязанностью контролировать мораль и экономическую деятельность своих подданных. Роскошь презиралась как ненужная трата денег и как признак морального разложения. Только требуя соблюдения приличий и строгой личной экономии, можно было довести до конца начатую в 1302 году реформу городского общества. Таким образом, эти законы отражают характер послевоенного восстановления, ведь королевский двор, как бы безоговорочно он ни принимал евангелические воззрения, не должен был беспокоиться об ограничении использования женщинами шелка, золота, жемчуга и драгоценных камней, если бы значительное число женщин не было в состоянии себе их позволить. Описанная Пери euforia dei consumi (эйфория потребительства) затронула состоятельных женщин в той же мере, что и мужчин. При наличии солидного дохода многие стремились забыть о материальных лишениях, вызванных Войной Сицилийской вечерни, поэтому потакание дорогим нарядам происходило параллельно и, возможно, отчасти в качестве личного вознаграждения за то, что после 1302 года монастыри и приходские церкви были переведены на народные пожертвования. Это действительно было широко распространенным явлением. Тот факт, что законы подчеркивали, что эти запреты распространялись даже на дворянство, ясно указывает на то, что дворянки были не единственными кто мог позволить себе такую роскошь. Это говорит о том, что женщины недворянки проживавшие в городах преобладали в совокупном, хотя и не подушном, потреблении предметов роскоши. Но откуда взялось это богатство?

Для землевладельцев ключ к разгадке лежал в старом законе, гласящем: "Чтобы в будущем не возникало никаких сомнений относительно наследования графов, баронов и всех, кто владеет от нас фьефами, мы приказываем… чтобы дети, затем внуки, затем правнуки и так далее до бесконечности… могли свободно и абсолютно наследовать [земли и богатства] независимо от пола… Но прерогатива пола должна быть сохранена, чтобы мужчина был предпочтительнее женщины, а старший — младшего". При отсутствии наследника мужского пола женщины имели право наследовать семейные земли. Этот закон распространялся в равной степени на королевский домен и внутренние территории острова и гарантировал право владения женщинами землями, предприятиями, коммерческими правами и торговыми привилегиями[593]. Учитывая, что тысячи мужчин погибли в войнах, а сотни других были изгнаны или казнены, большая доля земли и значительная часть городских предприятий и богатств (точные цифры неизвестны) к 1302 году перешла в женские руки. Более того, начиная с 1321 года, продолжающиеся потери в заграничных и гражданских войнах привели к тому, что еще большее богатство, в пропорциональном отношении, оказалось в руках вдов и осиротевших дочерей. Так, например, Макальда да Палицци, дочь королевского канцлера Винчигуэрры да Палицци, в 1305 году унаследовала семейные земли в баронстве Каммарата после смерти своего отца и старшего брата Кристофоро. Хотя на момент получения наследства она была замужем, донна Макальда получила земли в личное владение, над которым ее муж не имел никакой власти, а ее последующее решение сдавать земли в аренду обеспечило ей личный доход в размере 20.00.00 в год. Такие женщины знали свои права. Когда Маргарита да Скордиа унаследовала земли близ Лентини, полученные ее отцом в качестве фьефа от Папы, а хитрый налоговый чиновник попытался вымогать у нее феодальные подати, полагая, что она не знает законов, она подала на чиновника в суд и представила целый пакет документов, подтверждающих законность ее наследства и статус фьефа, не облагаемого налогом. Маргарита выиграла дело, а чиновник с тех пор пропадает из списков королевских служащих[594].

Вряд ли это были единичные случаи. Сохранившиеся записи о землевладении, покупке, обработке земли, судебных процессах, аренде и лизинге изобилуют упоминаниями о вдовах и наследницах, что служит убедительным свидетельством значительных и долгое время остававшихся незамеченными демографических изменений. Вдовы и осиротевшие наследницы встречаются в остатках архивов повсеместно, как и, должно было быть, в обществе того времени. Не менее 20% всех сохранившихся земельных сделок с 1291 по 1337 год включают в себя женщин (обычно вдов, реже дочерей-наследниц) в качестве одного из главных интересантов, и этот процент увеличивается в период с 1322 по 1337 год. Тот факт, что вдов было больше, чем дочерей, особенно в более поздние годы, указывает на увеличение смертности среди мужчин, которые, очевидно, уходили из жизни, не успев произвести на свет наследников мужского или женского пола. Начиная с наследования Джакинтой Виолой виноградника в Валь-Демоне, недалеко от Мессины, принадлежавшего ее отцу и оцененного в 1291 году в 40.00.00, и заканчивая сдачей в аренду донной Перна Фисаула дону Джованни Кальвеллису небольшого фермерского дома в Кассаро, который она унаследовала от своего покойного мужа, исключительно большая часть сицилийской земли находилась в руках женщин[595]. Явное большинство этих владений находилось в Валь-Демоне и Валь-ди-Ното, где фьефы были меньше и многочисленнее. Одно из таких небольших владений вблизи Айдоне принадлежало Сибилле Кальвино "и ее супругу Руджеро", проживавшим в Кастроджованни, а также дочери Сибиллы от предыдущего брака. Сибилла и ее дочь владели землей единолично. Когда они решили продать часть земли местному фермеру, Руджеро оставалось только дать свое согласие на продажу, хотя он, несомненно, бормотал себе под нос о промахе нотариуса, когда просматривал документ[596]. Случайная сохранность большего количества записей из этих двух регионов может объяснить такое распределение владений. Но Валь-Демоне, хотя разнообразие экономики делало его более преуспевающим, чем остальные регионы королевства, в последующие десятилетия также был местом наиболее интенсивных баронских междоусобиц, в основном из-за расположенных там обширных владений Вентимилья и Кьяромонте. Таким образом, преобладание контролируемых женщинами пахотных земель и виноградников убедительно иллюстрирует масштабы жестоких социальных волнений и соперничества в сельском секторе[597].

Женщины занимали важное место и в экономике городов, где они были заняты в самых разных ремеслах. Чаще всего, конечно, они работали в мастерских своих мужей и отцов, обычно занимаясь каким-либо производством, например ткачеством или пошивом одежды, или работали в таверне, или собирали арендную плату. Учитывая относительное процветание в период после заключения мира и тот факт, что женщины сохраняли право собственности на средства, привнесенные ими в брак, возможности для получения прибыли были повсюду. Однако женщины были сильно ограничены в ведении бизнеса, по крайней в то время пока были замужем. Например, они занимали видное место в качестве городских и сельских домовладельцев. Некоторые женщины, как Роза Назано в Корлеоне и Джованна д'Эскуло в Монреале, владели и управляли мельницами[598]. Женщина из Чефалу по имени Маргарита Романо имела честь быть арендодателем епископа и будучи, очевидно, благочестивой дамой, она взимала с него ежегодную арендную плату в размере всего 00.01.00 за большой дом на верхней площади города, недалеко от собора[599]. Женщины-владелицы таверн и постоялых дворов были особенно многочисленны и имели самые разные состояния: от таверны Джакомы Балдиното в Шакке, которая в судебном протоколе 1294 года была описана как "практически бесполезная руина", до трактира Вирчеллы Гарсиа в Палермо, который она продала в июне 1318 года за 30.00.00, или заведения Дженезии Лентини в Сиракузах, оцененного в 1325 году в 10.00.00[600]. Еще более впечатляюще выглядит донна Абинанта, женщина из Кастроджованни, владелица доходного дома в Наро, который она сдавала различным арендаторам до сентября 1334 года, когда продала его не менее чем за 130.00.00[601].

Однако большинство женщин жили более скромной и обыденной жизнью, сосредоточенной на ведении домашнего хозяйства и повседневных семейных заботах. Для большинства из них брак был определяющим событием в жизни, обрядом перехода в новое состояние, которое во многом определяло их экономическую и личную судьбу. Будучи таинством и средством передачи богатства, брак занимал центральное место в городской жизни. Он определял положение человека в обществе и обеспечивал обществу одно из самых традиционных и популярных торжеств (которое лидеры конкурирующих группировок быстро использовали в качестве повода для демонстрации своего реального или заявленного богатства, статуса и влияния). Среди традиционных свадебных обычаев было шествие с факелами или свечами по улицам города или деревни, которое устраивала толпа гостей, обычно от дома невесты до церкви, где проходила церемония венчания, а затем от церкви до дома мужа, где толпа бдила до тех пор, пока брак не был консумирован. Следовавшее за этим веселье могло длиться всю ночь и, как и многие другие подобные мероприятия, приводило к непредвиденным беспорядкам. Местные чиновники в 1320–1330-х годах стали бояться свадеб не меньше, чем траурных процессий ripitu. Как и большинство народных праздников, свадьбы собирали много народа, а учитывая, что факельное бдение по случаю консумации занимало центральное место в общем торжестве, это повышало опасность возникновения пожаров. Городские дома, разумеется, все еще строились из дерева, а из камня обычно возводились только королевские резиденции, соборы, дворцы высшей элиты и помещения кастелянов и бальи (а также и тюрьмы). Массовые гуляния могли легко сжечь весь город. Циничное манипулирование этим энтузиазмом со стороны главарей конкурирующих группировок только усиливало опасность. Отсюда и слабые попытки местных и центральных властей ограничить размеры и пыл городских праздников — столько же из врожденного страха перед толпой, сколько и из опасения пожаров[602].

После 1302 года свадебные торжества стали еще более многолюдными. Такое часто случается, когда общество перестраивается на мирный лад после затяжной войны, и Сицилия не стала исключением. Когда порядок был восстановлен, а на горизонте замаячила перспектива возрождения экономики, мужчины бросились искать себе невест. Недостатка в женщинах брачного возраста, конечно, не было[603]. Соответственно, число браков росло, что вызвало обеспокоенность правительства по поводу потенциальных опасностей чрезмерного городского веселья. Более того, новая евангелическая атмосфера предостерегала от нескромности.

Один из законов Ordinationes generales был посвящен свадебным торжествам. Обычай требовал, чтобы все браки отмечались "торжественно и публично", то есть с благословением священника. Более того, все браки, в которых невеста или ее жених были землевладельцами, должны были получить разрешение от государства до того, как свадьба состоится. Что же касается самих свадебных торжеств, то закон стремился сдержать народный энтузиазм, постановив: никому не разрешается приезжать на свадьбу, которая состоится в тридцати или более милях от города или деревни, в которой он живет, под страхом штрафа в 04.00.00, если только он не является матерью, отцом, сыном, дочерью, братом, сестрой или ближним кузеном жениха или невесты. Кроме того, не должно быть вычурных костюмов и лишних театральных представлений… под страхом штрафа до 04.00.00. В дневное время разрешается праздновать свадьбы по своему усмотрению, но ночью никто не может присутствовать на бракосочетании или оставаться на нем, независимо от того, несут ли они факелы или нет. Если же вступающие в брак — вдовы, то шесть человек со стороны жениха и шесть со стороны невесты могут сопровождать их в церковь и затем в их дома, неся факелы, но общее число факелоносцев не должно превышать двенадцати… и после этого они должны немедленно вернуться в свои дома… Все подарки и сюрпризы, которые было принято дарить невесте на второй день после бракосочетания, запрещены, под страхом штрафа до 04.00.00. Также запрещены любые масштабные празднования, и это касается как родственников жениха и невесты, независимо от степени родства, так и тех, кто приехал на свадьбу издалека. Всем им разрешается праздновать в день свадьбы и не более, под страхом штрафа до 04.00.00[604].

Отсюда ясно видно, что муниципалитеты опасались пылких сборищ как минимум по двум причинам: по вполне разумному желанию обезопасить себя от пожаров в многолюдных деревянных городах, и стремлению избежать чрезмерного, нескромного поведения среди населения. Последнее не обязательно было результатом беспокойства по поводу возможного разжигания политических страстей и социальных беспорядков, хотя, вероятно, в какой-то степени и это имело место. Культурные табу на любое публичное проявление сильных эмоций, будь то буйство, вызванное вином, или личная привязанность, были сильны и глубоки, и до сих пор остаются таковыми. Скромность и создаваемая ею аура самообладания занимали важное место среди народных ценностей. Позволение эмоциям управлять своим поведением нарушало устоявшиеся в обществе нормы и угрожало социальному порядку. Сицилийские горожане придавали большое значение поддержанию в обществе образа самодисциплины, сдержанных эмоций и культивируемой непринужденности, и считали буйное поведение предосудительным и отвратительным. Но плотная крышка, закрывающая котел повседневных страстей иногда слетала и вызывала именно те внезапные вспышки ярости, которые обрушивались на города в тяжелые времена. Взрывное и спонтанное насилие восстания во время вечерни в Пасхальное воскресенье 1282 года, лишь самый известный пример этого явления. Внезапные бунты, сотрясавшие города с 1321 года, менее известны, но в итоге оказались более пагубными.

Интересно, что многие из этих событий ассоциировались в сознании сицилийцев с женщинами. Будучи сами созданиями страстными и причиной страсти других, женщины занимали важное место в мировоззрении этого общества. Бунт во время вечерни вспыхнул после того, как один анжуйский солдат оскорбил честь сицилийской женщины, направлявшейся в церковь (в зависимости от источника, он либо изнасиловал ее, либо попытался это сделать). В течение нескольких часов почти все французы в Палермо были мертвы, а через неделю восстание охватило все королевство. Мятеж Джованни Кьяромонте, к которому так быстро присоединились многие недовольные бароны, оправдывался тем, что Франческо Вентимилья отрекся от его сестры и тем самым нанес бесчестье его семье. Судя по посвящениям церквей и аббатств, средневековые сицилийцы почитали гораздо больше святых женщин, чем в большинстве других стран, и большинство из них были мученицами, погибшими в результате эротических, политических или религиозных страстей, которыми они спровоцировали своих убийц. Свадеб, очевидно, боялись так же сильно, как и их праздновали, поскольку они могли привлечь и взбудоражить толпу, а освещенные факелами процессии из дома в церковь и обратно, а также бдение снаружи дома во время консумации брака — все это торжественно подтверждало овладевание мужчиной женской страсти. И, пожалуй, самое поразительное то, что женщины ассоциировались с эмоциональными вспышками буйства в связи с популярными посмертными ритуалами, возглавляемыми женщинами-плакальщицами или reputatrices, которые организовывали и возглавляли ripitu. Правительство опасалось их, и уже в 1309 году, постановило, что "ни одна женщина не должна осмеливаться сопровождать или следовать за похоронной процессией, несущей тела умерших, будь то в церковь или на кладбище, независимо от того, насколько тесно покойный был связан с ней кровью или привязанностью", опасаясь, что это может вызвать массовые излияния горя, ярости и отчаяния[605]. Мистическая сила этих женщин восходит к древнеримским временам и к певицам, исполняющим панихиду, о которых упоминали Цицерон и Гораций[606]. Их способность сводить толпы людей с ума от горя и до сих пор не подвергается сомнению. "Поскольку причитания, мольбы и песнопения, произносимые женщинами от имени умерших, повергают души присутствующих в печаль и подталкивают их к оскорблению Творца, мы запрещаем этим плакальщицам присутствовать на всех похоронах, равно как и всем другим женщинам, занимающимся их делом; они не могут появляться ни в домах, ни в церквях, ни на кладбищах… не могут звонить в колокола, бить в барабаны или играть на любых других инструментах, с помощью которых их искусство приводит людей как в состояние радости, так и в состояние печали". Эти плакальщики, несмотря на свое древнее происхождение, очевидно, были связаны или считались связанными с евангелическим движением, поскольку закон добавлял, что им не избежать расплаты за свои деяния "из-за почитания бедности". В случае нарушения запрета их должны были с позором провести по улицам города и избить палками[607].

Если эмоциональная сила женщин представляла столь серьезную опасность для общества, то лучше было запретить им участвовать в мероприятиях, которые могли бы возбудить и взбунтовать толпу. Поэтому всем сицилийским женщинам, независимо от того, были ли они плакальщицами или нет, было запрещено оплакивать своих умерших в любой церкви или у могилы в любой праздничный день, "независимо от того, насколько тесно покойный был связан с ней кровью или привязанностью"[608]. И им разрешалось носить траурные одежды только по случаю смерти мужа[609]. Эта ассоциация женщин с трауром и смертью, с неконтролируемыми эмоциями и своего рода искусительной истерией, согласовалась с учениями евангелистов о приближающемся апокалипсисе и необходимости срочности реформ, направленных на спасение королевства и всего христианства от духовной гнили, которая ему угрожала. Но эти запреты в отношении женщин также позволяют предположить, что смертность в королевстве, особенно в городах, росла уже в 1309 году, поскольку крайне маловероятно, что такие суровые меры были бы разработаны и введены в действие (как и закон о свадьбах, который противоречил вековым народным традициям) если бы в них не возникла сильная потребность.

Но что стало причиной такой смертности? До 1311 года не было крупных продовольственных кризисов, а война с Неаполем возобновилась только в 1312 году. Нападения пиратов на портовые города вряд ли могли стать причиной стольких смертей, ведь даже такие жестокие люди, как Бернат де Сарриа и Беренгер Виларегут, убили не более нескольких человек. Несомненно, некоторые из женщин оплакивали погибших членов Каталонской компании, которая как раз в то время обосновалась в Ахайе и поскольку Компания ужесточила свои связи с Сицилией, весь масштаб ее потерь за эти годы, вероятно, стал известен только тогда. Но даже в этом случае речь идет максимум о нескольких сотнях погибших. Вместо этого рост смертности, скорее всего, был результатом демографического сдвига. Крестьяне, согнанные с земли или добровольно бежавшие с нее, устремились в города домена, чтобы постараться начать новую жизнь, и тем самым создали непосильное бремя на ресурсы неподготовленных к этому муниципалитетов. Несмотря на навыки, которыми обладали мигрировавшие торговцы и ремесленники, особенно те, кто совершил трудный переход на восток из Валь-ди-Мазара, интеграция в новые сообщества не могла быть легкой, учитывая различия в торговой практике и рыночной структуре восточных валли. Не стоит забывать и о трудностях культурной дислокации: укоренившееся недоверие многих сицилийцев к чужакам усугублялось простой, но существенной проблемой существования диалектов языка. В городе Рагуза, например, в пределах его стен говорили на трех разных диалектах, что наверняка затрудняло адаптацию новоприбывших жителей. Неизбежно возникала безработица, а увеличение городских трудовых резервов приводило к снижению заработной платы и формированию толп городской бедноты, которые становились питательной средой для проповедников, а затем и вербовщиков в банды. По мере того как городские улицы заполнялись бедняками, росло отчаяние большинства и в тоже время процветание меньшинства. Недовольство против богатых, особенно против богатых каталонцев, пизанцев, генуэзцев и флорентийцев наряжавшихся в тонкие шелка из года в год нарастало. Голод и болезни только усугубляли ситуацию.

В этой тревожной атмосфере женщины, получившие какую-либо собственность, будь то от умерших мужей или отцов, становились объектами пылких ухажеров и злоумышленников. Некоторые женщины, как, например, молодая вдова Изабелла ди Федерико из Палермо, обнаружили, что их тела стали предметов тяжб о наследстве. Когда муж Изабеллы умер в конце 1320 года, она была беременна их первым ребенком, но ее деверь Бернардо ди Федерико отнесся к этому с подозрением. Опасаясь, что Изабелла лукавит, или, что еще хуже, что она может внезапно забеременеть от другого, чтобы сохранить наследство мужа под своим контролем, Бернардо подал прошение в муниципалитет, чтобы заставить Изабеллу пройти осмотр у четырех назначенных судом повитух. Когда повитухи подтвердили, что Изабелла действительно беременна и находится уже на шестом месяце, дело, казалось бы, было решено. Но когда срок беременности подошел к концу, тяжба приняла подозрительный оборот. 28 февраля 1321 года Бернардо снова обратился в суд, на этот раз с просьбой заставить Изабеллу, находившуюся на девятом месяце, покинуть собственный дом и поселиться у другой женщины по имени Фиа Мурчио, которая, предположительно, будет заботиться о ней и ребенке. Изабелла с недоверием отнеслась к этой странной просьбе. Наследства, полученного от мужа, конечно, хватало, чтобы позволить себе внимание повитухи и пару слуг для помощи в первые месяцы после рождения ребенка, так что новое прошение Бернардо не могло быть основано на альтруизме. Она опасалась, что Фиа Мурчио нанята Бернардо и замышляет убить ребенка (Фиа описана только как "вдова", но не как повитуха). Несмотря на постановление суда переехать в дом Фиа, Изабелла отказалась, заявив, что останется в собственном доме до тех пор, пока не родится ребенок, после чего сама решит, где ей жить. В ее положении Изабеллу нельзя было принудить физически. Тем не менее ей пришлось вынести оскорбление, приняв назначенного судом нотариуса, некоего Маттео де Нотарио, в качестве "хранителя ее чрева" до тех пор, пока она не родит[610].

Изучение жизни сицилийских женщин в эпоху позднего Средневековья только началось. Конечно, они оставили по себе мало документов, но и того, что осталось, достаточно, чтобы убедиться в том, что такое исследование возможно и целесообразно. Как мы пытаемся показать на этих страницах, они играли в жизни королевства важную роль, которая до сих пор не оценена и не понята. Возможно, для историков это будет не слишком увлекательной темой, поскольку женщины Сицилии в эпоху Федериго были скорее статистами, чем актерами, но, рассматривая силы, которые формировали и контролировали жизни женщин, мы можем понять диапазон и мощь сил, которые расшатывали сицилийский социум. Драматическая повсеместность вдовства, борьба за контроль над женским наследством, популярность и одновременно ужас перед апокалиптическими плакальщицами — все это свидетельствует об отчаянных условиях, в которых находилось королевство, и об отчаянных средствах, которые оно искало для решения проблем.