Закат и падение средневековой Сицилии: политика, религия и экономика в царствование Федериго III, 1296–1337 гг.

I. Оценка ущерба

Насколько сильное влияние оказала международная обстановка в целом и война с Неаполем в частности на сицилийские события? Можно ли объяснить упадок, столь болезненно проявившийся в эти годы, как результат вынужденной войны Сицилии с анжуйцами, ее дипломатической и культурной изоляции или контроля над ее международной торговлей со стороны иностранных монополий? Безусловно, эти объяснения нашли наибольшее число сторонников как на Сицилии, так и за ее пределами. Предположения, лежащие в основе этой линии рассуждений, также имеют много общего с нынешними дебатами о применимости "дуалистической" экономической модели. Наиболее влиятельной фигурой здесь является Бенедетто Кроче, который в своем классическом труде История Неаполитанского королевства (History of the Kingdom of Naples) утверждал, что радикальное отделение Сицилии от ее традиционного партнера на полуострове в 1282 году и последовавшие за этим напряженные отношения были не чем иным, как катастрофой, предвещавшей гибель обеих стран. Этот разрыв, официально оформленный в Кальтабеллотте в 1302 году, по словам Кроче, "ознаменовал начало больших неприятностей и упадка величия". Торговые и культурные контакты, жизненно важные для обеих земель, были окончательно прерваны, а на их месте укоренилась прочная вражда. Последующий военный конфликт (Девяностолетняя война, как назвал ее Санти Корренти), привел к растрате силы и ресурсов и заставил сицилийцев и неаполитанцев, а также их различных союзников и противников отказаться от попыток расширить латинское влияние в Леванте в то время, когда Акко (Акра) был близок к захвату мусульманами и когда существовали самые многообещающие возможности для укрепления западноевропейского присутствия в Ахайе, Константинополе и некоторых районах Малой Азии. Таким образом, вред, причиненный Сицилийской вечерней, коснулся всей Европы и всего христианского мира, как латинского, так и греческого. Повсеместность этих опасностей, весь спектр их возможных последствий объясняет необычайно широкие дипломатические и экономические связи, которые конечном итоге произошли в ходе развития конфликта. Таким образом, Кроче и его последователи рассматривают сицилийскую проблему как явление средиземноморского масштаба, столь же значимой для Европы XIV века, как Черная смерть, Авиньонское пленение пап и Столетняя война между Англией и Францией[40]. Не менее пагубными, согласно этой точки зрения, были изменения в экономике, вызванные потерей для сицилийского зерна рынка в Италии. Потеряв свой основной рынок сбыта и находясь под финансовым и социальным давлением бесконечной войны, сицилийцы не имели больших запасов капитала, чтобы инвестировать в производство, и поэтому стали зависеть от североитальянских мануфактур и вездесущих иностранных купцов. Производственный потенциал острова был велик, хотя и требовал значительных капиталовложений, но потеря неаполитанского рынка лишила сицилийских предпринимателей этого капитала и поставила их в зависимость от купцов с севера, которые, в отличие от неаполитанцев, были заинтересованы почти исключительно в закупках зерна, выращиваемого на острове. Это привело к тому, что Сицилия медленно скатилась к производству сельскохозяйственной монокультуры, что стало началом ее хронической экономической отсталости[41].

Есть некоторые основания доверять этой интерпретации. Хотя смертность в войне была невелика, за исключением нескольких ужасных сражений, экономическое бремя, которое она создала для обеих сторон, было действительно значительным. Например, только на кампанию 1325–1326 годов анжуйское правительство потратило почти 1.250.000 флоринов (сумму, примерно равную, шестикратному годовому доходу короля Англии в начале XIV века, без учета его континентальных владений) и так и не смогло победить Федериго, а король Роберт повторил эту глупость в 1334 году, когда потратил еще 40.000 флоринов только на транспортные расходы для еще одного неудачного вторжения, практически забросив свои немногие оставшиеся владения в Греции[42]. Как ни велики были потраченные суммы, они с лихвой покрывались обязательствами Роберта по защите дела гвельфов в Северной Италии — борьбе, в которой сицилийское дело играло большую роль, поскольку сицилийцы с 1312 года были союзниками Гибеллинской лиги силы которой были сосредоточенны в Савоне[43]. Масштабы этих расходов на протяжении столь длительного периода показывают, что борьба за контроль над Сицилией был делом величайшей важности и без преувеличения считалась участниками вопросом жизни и смерти.

Столкнувшись с таким решительным врагом, сицилийцы с трудом находили ресурсы, необходимые для самозащиты. Но сама природа стоящей перед ними угрозы требовала, чтобы они были вовлечены в более масштабный средиземноморский конфликт. Поэтому они старались выполнить свои обязательства перед Гибеллинской лигой, одновременно оказывая постоянную военную и финансовую поддержку недавно основанному каталонскому Афинскому герцогству (завоеванному Каталонской компанией, которая отказалась самораспуститься после мира в Кальтабеллотте), а также оказывая неоднократную помощь планам короля Хайме по завоеванию Сардинии. С таким финансовым бременем неудивительно, что правительство жаловалось на свои "многочисленные и разнообразные долги, составлявшие невообразимо огромные суммы денег"[44].

И если верить Федериго на слово, постоянная борьба с Неаполем была всем, что стояло на пути его собственного желания предпринять крестовый поход на Восток. Анонимный автор Directorium ad passagiumfaciendum пишет, что Федериго "ничего так не хотел, как провести остаток жизни в крестовом походе, если бы только ему предложили надежный и подходящий мир"[45]. Упоминая таким образом о бедах в Леванте, сицилийцы, очевидно, надеялись усилить давление общественности на папство и анжуйцев, чтобы те отказались от войны. Это была стратегическая уловка, но, тем не менее, в ней было много правды.

Тем не менее, войны с Неаполем вряд ли достаточно, чтобы объяснить весь масштаб сицилийских проблем. За исключением вторжения 1325–1326 годов, почти все военные действия велись на море и представляли собой серию блокад, осад и быстрых набегов, а не сражения лицом к лицу между армиями и ополчениями. Несмотря на то что более половины населения Сицилии проживало в прибрежных городах и, следовательно, ежедневно подвергалось опасности вражеских набегов, большинство мест избежало прямых атак. Лишь несколько поселений, например Брукато (близ Термини), были полностью разрушены. Как и в случае со Столетней войной, легко преувеличить как разрушения, причиненные самой войной, так и прямой ущерб, который она нанесла экономике[46].

Однако косвенное влияние войны, хотя его и труднее измерить, не менее важно. Последствия ее многочисленны, хотя и несколько туманны. Атмосфера подозрительности и враждебности сохранялась после каждого вторжения врага, особенно в таких городах, как Палермо, Трапани и Мадзара, которые подвергались постоянным, почти ежегодным нападениям либо самих анжуйцев, либо поддерживаемых анжуйцами генуэзских и пизанских пиратов[47]. Насилие в отношении иностранных купцов всех мастей (от нападений на отдельных людей до народных волнений) обычно происходили после каждого вторжения, что, несомненно, пагубно сказывалось на торговле. Эти вспышки были не просто рефлекторными, внезапными нападениями на любую доступную жертву, а скорее выплеском давно копившихся обид. В сознании бунтовщиков торговые привилегии, предоставленные иностранным купцам центральным правительством, отчаянно нуждавшимся в каких-либо доходах, стали явно чрезмерными и фактически легко сравнялись с физическим ущербом, причиняемым действиями воинственных соотечественников этих купцов[48]. В самом деле, нередко мирные купцы из тех самых государств, которые нападали на Сицилию, появлялись в гаванях сразу после того, как налетчики были отбиты или ушли за море, нагруженные добычей. Чувство обиды и недоверия, вызванное этими событиями, явно повлияло на торговые отношения в худшую сторону, как, например, когда каталонский торговый корабль, арендованный фирмой Перуцци в 1328 году, был захвачен разгневанными портовыми чиновниками в Трапани по обвинению в том, что корабль флорентийский, а значит, гвельфский, а значит, враг Сицилийского королевства. Чиновники пожаловались местному королевскому юстициарию, что даже во время войны "многие корабли, принадлежащие генуэзским гвельфам… прибывают в порт… и находятся там по воле короля", загружая свои трюмы сицилийским зерном и пользуясь своими привилегиями. Когда представителю Перуцци отказали в Трапани, он отплыл в Термини, где "многие горожане не желали пускать его корабль, крича, что ему не следует позволять загружаться в их порту". По этому случаю даже муниципальный суд Палермо, обычно всегда готовый польстить королевскому правительству, заявил Федериго протест, что привилегированный экспорт "в последние дни в немалой степени увеличился… настолько, что его вообще никому из нас не разрешают"[49].

Очевидно, что расширение торговых привилегий для иностранных купцов и недовольство этим со стороны сицилийских купцов нельзя напрямую или исключительно приписывать войнам, в которые было втянуто королевство, тем более невозможно количественно или систематизировано оценить пагубные последствия таких событий. Однако такие косвенные последствия войн проявлялись по всей прибрежной Сицилии во второй половине царствования Федериго и значительно усугубляли и без того острую социальную напряженность. Неаполитанский король Роберт, несомненно, понимал, какое пагубное воздействие оказывают на остров постоянные набеги его людей, поскольку он хвастался каталонскому послу Пере Феррандо де Хиксару, что для окончательного краха Сицилии ему достаточно будет "продолжать наносить не сильные но частые удары — как долотом по камню"[50].

Насколько масштабными были разрушения, нанесенные его долотом? Какие катастрофы обрушились на остров и превратили его в "погубленную красоту", о которой повествует Специале? К сожалению, достоверных статистических данных сохранилось мало, а многие из повторяющихся петиций городов о лишениях и страданиях были явно рассчитаны на получение королевских субсидий и, следовательно, вероятно, преувеличивали местные беды, хотя и описывали их со скрупулезной точностью. Однако основная масса свидетельств однозначно указывает на то, что при жизни Федериго произошли изменения весьма драматического характера. Практически каждый аспект сицилийской жизни, от торговой практики и рыночной структуры до брачных укладов, религиозной жизни и социальной организации, в 1337 году значительно отличался от того, что было в 1282 году, и продолжал меняться по мере того, как внутренние проблемы острова усугублялись во время междоусобных войн, последовавших за смертью Федериго. Безусловно, самым ярким и значимым событием стало радикальное сокращение численности населения.

Точные оценки разнятся, но основная картина представляется достаточно ясной: из-за войны, Черной смерти, голода, эмиграции и снижения рождаемости Сицилия за 1282–1376 годы потеряла до ⅔ своего населения[51] с 850.000 до 350.000 человек. Все рассуждения о том, что произошло во время царствования Федериго, должны рассматриваться в этом важном, ужасающем контексте, а все суждения об относительных достижениях и неудачах позднесредневековой Сицилии должны учитывать чрезвычайную проблему, которую это демографическое истощение представляло для острова. Конечно, Сицилия была в этом не одинока, ведь XIV век действительно был, по словам одного историка, "веком испытаний" для всей Европы, но ни одно европейское государство того времени не столкнулось с таким катастрофическим и полным крахом своей демографической базы, как Сицилия — остров, который был довольно малонаселенным даже в лучшие времена[52]. Ущерб, нанесенный этим спадом, ощущался во всех сферах жизни — от сельского хозяйства, которое ответило на создавшееся положение реструктуризацией своих методов производства и сбыта продукции, до церковной администрации, которая испытывала постоянную нехватку кадров на уровне приходов.

Налоговые расчеты 1277, 1283 (неполная запись, только для западной Сицилии) и 1374–1376 гг. подтверждают произошедший упадок. Больше всего пострадал регион Валь-ди-Мазара: численность населения Палермо (город плюс прилегающие районы), всего через поколение после смерти Федериго, упала со 100.000 до 20.000 — 30.000 человек; Корлеоне с 30.000 до 6.000; Кастроново — с 13.000 до 4.000; Шакка — с 8.000 до 5.000; а Калатафими — с 5.500 до менее чем 1.700 человек. Записи Валь-Демоне за 1376 год фрагментарны (данные по Мессине полностью отсутствуют), но сохранившаяся статистика достаточно мрачна: Чефалу потерял более 75% своего населения, с 11.000 до 2.000; Рандаццо с 20.000 до 6.000; а в Ганги осталось всего 1.800 человек из 5.000 ранее там проживавших. В Валь-ди-Ното, который был самым динамичным регионом с точки зрения демографии, поскольку принял большую часть эмигрантов из разоренного Валь-ди-Мазара, зафиксировано наименьшее изменение абсолютной численности: Терранова (современная Джела) обезлюдела с 22.000 до 2.000 человек, население Кастроджованни сократилось с 10.000 до 5.000 человек; зато Ното, Кальтаниссетта, Сиракузы и Модика приросли людьми, соответственно с 4.500 до 6.800, 750 до 3.300, 8.000 до 8.800 и 1.500 до 3.000 человек[53]. Наиболее пострадавший регион, Валь-ди-Мазара (всегда являвшийся беднейшим регионом королевства, но центром производства зерновых) потерял в общей сложности более 250.000 жителей(с 350.000 до 100.000), из-за того, что его население традиционно было сосредоточено в небольшом количестве крупных поселений с обширными пустыми пространствами между ними. Когда вторгались анжуйские армии, когда наступали голод и болезни (или когда их создавали искусственно, как это происходило во время междоусобных войн 1340–1350-х годов, когда осажденные города пытались брали измором), эти крупные центры становились ареной массовой гибели людей. Упадок был настолько сильным, что некогда процветающие торговые и производственные центры, стали знамениты "переполненными выгребными ямами, лежащими между домами, как в Трапани; курганами нечистот на улицах, как в Палермо, а иногда, как в Ното, наваленных так высоко, что они перекрывали вход в церковь; горшками, падающими на головы прохожих, как в Никосии; трупами животных, валяющимися повсюду; улицами, запруженными одичавшими свиньями, которые сбивали на землю священников, пытавшихся совершить последний обряд над умирающими, или бросались пожирать трупы, разбросанные на кладбище, как в Корлеоне; отбросами, сбрасываемыми с городских стен во рвы уже набитые до отказа, как на Мальте"[54].

В таких катастрофических обстоятельствах следовало ожидать и краха общественного порядка, и неудивительно, что массовые бунты, распространение ереси, резкий рост преступности и другие экстремальные действия стали обычным явлением. У всего этого были и менее драматичные, хотя в конечном итоге не менее важные последствия, такие как миграция и постепенное изменение рыночных структур и методов торговли. Эти реакции на проблемы острова помогли экономике к середине XV века значительно восстановиться, но их более непосредственными последствиями в XIV веке стали серьезная неустроенность и бедность населения. Тысячи сицилийцев, покидая фермы и города, устремились из более бедного Валь-ди-Мазара в более стабильные (потому что более экономически диверсифицированные) Валь-ди-Ното и Валь-Демоне. Свидетельства запустения и обезлюдения встречаются повсюду[55]. Таверна Джакомо Балдиното в Шакке превратилась в "практически бесполезную руину"[56]. Франческо Тудерто в 1305 году продал земли, принадлежавшие ему в окрестностях Агридженто, "из-за состояния этого места, содержание которого потребовало бы огромных сумм и расходов"[57]. Аббат Сан-Филиппо-ди-Фрагала отдал, не требуя никакой компенсации, здание, земли, права и принадлежности церкви Сан-Николо-ди-Пергарио, поскольку они "не имели никакой видимой пользы или ценности; из-за ущерба, нанесенного непрекращающимися войнами, упомянутая церковь была разрушена и опустошена… виноградники были вырублены и уничтожены… а земли, из-за бегства живших там крестьян, стали совершенно бесплодными"[58]. В 1321 году епископ Чефалу продал замок Монте-Поллина, потому что больше не мог позволить себе содержать его в надлежащем состоянии, в частности, он упоминал о расходах на ремонт каменных стен, хотя ежегодный доход от замка составлял "возможно, 30 или 40 золотых унций, а то и больше"[59]. А в 1328–1330 годах епископ Агридженто, один из крупнейших землевладельцев в Валь-ди-Мадзаре, из-за катастрофически ослабевающей экономической базы его епископства, испытывал такую нехватку денег, что был вынужден продать "все мирские права, доходы и прибыль" своей собственной кафедральной церкви местному нотариусу за 600 золотых унций[60]. Поскольку крестьяне западных районов бежали в города (где заработная плата удвоилась, а в некоторых случаях утроилась из-за нехватки рабочей силы), доходы баронов стремительно падали, заставляя многих прибегать к жестким мерам, чтобы поправить свое финансовое положение[61]. В Валь-Демоне, где существовало наибольшее количество крестьян-фригольдеов, отчаявшиеся мелкие землевладельцы, которые больше не могли содержать себя или семью, завещали свои земли местным церквям в таком большом количестве, что сами церкви не могли управлять ими и были вынуждены прибегнуть к рекордному числу арендных договоров (emphytheusis), если от земли вообще можно было получить какую-либо пользу[62].

Запустение земель и насильственное или иное перемещение населения подорвали производство зерна и привели к сокращению королевских доходов (поскольку налог габелла была одним из важнейших источников дохода) и к повторяющимся периодам нехватки продовольствия. Продовольственные кризисы, в разной степени тяжелые, случались в 1311–1313, 1316, 1322–1324, 1326, 1329 и 1335 годах[63]. А поскольку крупные анжуйские кампании против Сицилии (помимо более частых мелких пиратских набегов) происходили в 1314, 1316–1317, 1321, 1323, 1325–1326, 1327, 1333 и 1335 годах, трудно не признать их причастность к экономическому и социальному хаосу второй половины царствования Федериго.

Но так ли уж велика была вина самой войны? Демографический сдвиг из западной Сицилии в восточную и от неукрепленных поселений к forticilia фактически начался где-то в 1220-х годах в результате нападений Фридриха II Гогенштауфена на многочисленные мусульманские общины в королевстве[64]. Таким образом, упадок XIV века, при всей его суровости, был лишь развитием давно наметившейся тенденции. И, конечно, Черная смерть, которая пришла в Мессину в 1347 году и опустошала остров в течение двух лет, а затем повторилась в 1366 году, объясняет значительную, возможно, даже большую часть убыли населения с 1282 по 1376 год. Тем не менее условия, сложившиеся при жизни Федериго, несомненно, подготовили почву для эпидемии, поскольку с начала Войны Сицилийской вечерни более 50% населения проживало в прибрежных городах, и этот процент продолжал расти на протяжении всего периода царствования. Скученность, бедность, антисанитария и периодическое часто повторяющееся недоедание — все это обеспечило эффективность чумы, как только она нагрянула в портовые города. В крупных городах с середины царствования здоровью населения угрожали фекальные мусорные кучи (sterquilinia)[65]. Например, антисанитария в Палермо в 1328 году привела к вспышке терцианской лихорадки, которая едва не погубила Федериго и его сына-соправителя Педро, а затем побудила муниципальных чиновников нанять врача для населения[66]. Кроме того, миграция населения способствовало заметному снижению рождаемости. По мере того как экономика становилась все более нестабильной, все больше сицилийцев откладывали вступление в брак до тех пор, пока не почувствуют уверенность в своей способности содержать семью, что неизбежно привело к сокращению детородного возраста для большинства женщин. Не стоит сбрасывать со счетов и потери в войнах, как заграничных, так и внутренних. Например, только в битве при Капо д'Орландо 4 июля 1299 года погибло 6.000 сицилийцев. Сохранившиеся завещания и торговые записи свидетельствуют о постоянно растущем проценте вдов в обществе. Вступление в браки, которое то откладывалось, то обрывалось ранней смертью, приводило к все меньшему количеству рождений при постоянно растущей смертности.

Поэтому, чтобы оценить влияние международных отношений и конфликтов на внутреннее экономическое и социальное развитие Сицилии, необходимо взглянуть не просто на то и дело вспыхивающее насилие на сицилийском и калабрийском побережьях, а изучить отношения королевства во всей их сложности и взаимосвязи. Так или иначе, в средиземноморском мире, сицилийский вопрос затрагивал почти все дипломатические проблемы эпохи. Без возвращения острова анжуйские надежды на продвижение на Восток, в Византию, были невозможны. Хайме Арагонский понимал, что не сможет предпринять завоевание Сардинии, не обеспечив предварительно прочный мир для своего своенравного брата в Мессине[67]. Гибеллины цинично, но точно рассчитали, что их шансы на успех во многом зависят от того, будут ли сицилийцы продолжать связывать руки королю Роберту Неаполитанскому[68]. А папство, по-прежнему стремившееся возродить крестовые походы, по словам Бонифация VIII, считало что "спасение Святой земли в значительной степени зависит от восстановления Сицилии", стоившее ему "огромных умственных усилий, бессонных ночей" и "бесчисленных расходов"[69]. Короче говоря, каждый был в той или иной степени заинтересован в острове. Но у сицилийцев тоже были свои интересы, и они сами были полностью вовлечены (хотя и в меньшей степени, из-за более ограниченных ресурсов) в сложную сеть социальных и политических проблем за пределами границ.

II. Первые успехи и возвращение надежды, 1296–1313 годы

Ряд союзов, как формальных, так и неформальных, стал основой для большинства внешних связей Сицилии. Помимо Каталонии, с которой были тесные и необходимые отношения, островитяне установили идеологические и практические связи с Афинским герцогством, Генрихом VII Люксембургом, североитальянскими гибеллинами и, наконец, что, возможно, самым отчаянным решением, с Людвигом Баварским. Однако, за исключением каталонцев, ни один из этих союзов не принес Сицилии особой выгоды, а большинство из них принесли только большой вред, но для этого существовали причины, иногда очень убедительные. Прослеживая развитие каждой связи, становятся очевидными многочисленные факторы давления и ограничений на Сицилию, из этого следует, что "международная сицилийская проблема", хотя она и не создала и не стала непосредственной причиной радикальных социальных и экономических проблем острова, безусловно, из катализировала, усугубила и расширила. Сицилия, защищенная от анжуйской агрессии, не обремененная папским интердиктом и пагубными союзами с гибеллинами, не затронутая генуэзскими, пизанскими и венецианскими торговыми войнами, лучше противостояла бы различным бедствиям XIV века. Тем не менее, интриги, опутывавшие королевство, вредили ему не столько своими прямыми пагубными последствиями, сколько ограничениями, которые они все больше накладывали на возможности сицилийцев, а значит, и на их способность к развитию.

По договору в Кальтабеллотте (1302 год) Федериго был признан законным пожизненным королем Тринакрии (древнегреческое название острова) с контролем над близлежащими островами Мальта, Гоцо, Пантеллерия, Лимоза, Лампедуза и Липари. Странный титул впоследствии доставит немало хлопот, но на данный момент он казался приемлемым, пусть и неудобным, компромиссом. Обе стороны согласились провести обмен военнопленными, отказаться от оккупированных территорий и объявить амнистию всем подданным, которые выступали против них во время войны. Особое беспокойство вызывали захваченные сицилийцами замки и поселения в Калабрии — Реджо-ди-Калабрия, Мотта-Сан-Джованни, Баньяра и некоторые другие, поскольку обеспечение безопасного прохода через Мессинский пролив было крайне важно для возобновления нормальных экономических отношений между Валь-Демоне и югом полуострова. Сицилийцы были полны решимости прочно удерживать все эти места. Неаполь, конечно, потребовал их возвращения, но согласился, что общий мир не может быть отложен, и поэтому решил оставить их в руках сицилийцев до тех пор, пока относительно них не будет достигнуто отдельное соглашение. Договор также предусматривал брак Федериго с дочерью Карла II, Элеонорой. Это имело не только символическое значение, ведь этот брак еще сильнее сближал Каталонский королевский дом с Анжуйским, поскольку король Хайме Арагонский женился на другой дочери Карла II, Бланке. Элеонора была подходящей парой для Федериго, молодой, привлекательной и восприимчивой к тому же евангелическому духу, который вскоре полностью захватил Федериго. В свою очередь, Федериго поклялся вернуть всем церковным владениям на Сицилии статус, который они имели до 1282 года, что было серьезным, хотя и неизбежным компромиссом с его стороны, учитывая необычайно большое количество земель, присвоенных во время войны агрессивными сицилийскими баронами. Наконец, договор в Кальтабеллотте оговаривал, что трон после смерти Федериго должен был перейти к Карлу II или его наследнику в Неаполе, который, в свою очередь, предоставит наследнику Федериго военную помощь, достаточную для завоевания подходящего королевства (возможно, Кипра), или единовременную выплату в размере 100.000 золотых унций[70].

Договор не порадовал Папу, поскольку Бонифация VIII вообще мало что радовало. Тем не менее он отправил двух нунциев, чтобы снять интердикт, под которым остров находился в течение двух десятилетий[71]. После установления мира, вероятно, по настоянию Бонифация VIII, восстановление сицилийской Церкви стало превалировать над всеми другими проблемами. Были заполнены епископские вакансии, подтверждены прежние назначения, предприняты усилия по привлечению нового духовенства и восстановлению церковной дисциплины. Восстановленная в общении с Римской Церковью, Сицилия также была обложена ежегодным церковным налогом в 3.000 золотых унций, хотя, как мы увидим, эта сумма выплачивалась редко.

Отношения с Каталонией после 1302 года не столько улучшились, сколько стали более явными. Чтобы объяснить это, необходимо сделать небольшое отступление. Намерения каталонцев в отношении Сицилии вызывали подозрения с момента смерти Педро III Великого в 1285 году — и действительно, для многих сицилийцев эти подозрения не ослабевали с момента прибытия каталонцев на остров в 1282 году. Но, несмотря на таящиеся опасения, королевская политика, пока был жив Педро III, казалась достаточно ясной: Сицилия останется постоянной составной частью Арагонской короны, управляемой независимо (как и Арагон, Каталония, Валенсия и Майорка), но имеющей одного монарха с иберийскими королевствами. Подобная конфедерация, далеко не уникальная, была характерна для средиземноморских империй с древних времен и, в определенных пределах, удовлетворяла потребности как правителя, так и подданных. Каталонцам она давала доступ к богатому ресурсами и стратегически выгодному плацдарму в центральном Средиземноморье, что позволяло им доминировать в торговле, а сицилийцам обеспечивала защиту от агрессии со стороны полуострова, предоставляя им множество новых рынков сбыта и стабильные коммерческие кредиты. Конечно, каталонцы и сицилийцы были чужды друг другу с точки зрения культуры, языка и социальной организации, и успешная ассимиляция была бы непростой задачей, но трудность создания прочного этнического согласия на Сицилии в 1282 году, несомненно, представлялась менее сложной задачей, чем создание стабильного modus vivendi в мусульманской Валенсии в 1254 году.

Однако внезапная смерть Педро III в конце 1285 года грозила разрушить все эти надежды. Опасаясь репрессий со стороны Рима, не исключая даже крестовый поход против всего королевства, он указал в своем завещании, что его владения будут разделены между двумя его старшими сыновьями: старший, Альфонсо IV Щедрый, унаследует иберийские королевства, а второй, Хайме (будущий Хайме II Справедливый, или иногда Лукавый), получит сицилийский трон. В течение следующих шести лет оба короля старались сохранять связи между своими королевствами. Альфонсо, столкнувшийся с восстанием баронов в Арагоне и пытавшийся утвердить свои права на Майорку, нуждался в помощи, которую могла предоставить Сицилия в виде продовольствия, доходов от торговли и людей. Потребность Хайме в сохранении связи даже превышала потребность Альфонсо, поскольку остров, предоставленный самому себе, не имел шансов отразить анжуйские вторжения даже при самых благоприятных обстоятельствах, но глубокое недоверие, с которым сицилийские бароны (особенно из Валь-ди-Мазара и Валь-ди-Ното) относились к Хайме, серьезно подрывало его позиции, а значит, и позиции всех каталонцев, находившихся под его властью. Это было все, что он мог сделать, чтобы сохранить шаткий статус-кво перед лицом растущих сомнений в возможности дальнейшего контроля короны над островом. Когда в 1291 году умер бездетный Альфонсо IV, вся конфедерация перешла в руки Хайме. Если бы до этого момента Хайме удалось установить с сицилийцами доверительные отношения, ему, возможно, удалось бы навсегда объединить обширные территории, которыми он теперь управлял, но подозрения сицилийцев усилились из-за известия о том, что Альфонсо, незадолго до смерти, согласился отказаться от поддержки Сицилии в обмен на мир с Церковью в пиренейских землях. Иными словами, сицилийцы снова будут брошены и останутся беззащитными перед анжуйской агрессией. Попытки Хайме развеять слухи о том, что он намерен пожертвовать Сицилией, жителей острова не удовлетворили, и они обратились за защитой к младшему брату Хайме, Федериго, оставленному управлять королевством в качестве вице-короля. Федериго был верен короне, но также был страстно предан сицилийскому делу, и, как считалось, его бравада никогда не позволила бы ему сдать остров, пока он считал, что борьба может быть выиграна на поле боя. Возможно, и даже скорее всего, Хайме рассчитывал на упрямство своего брата и сохранение каталонского владычества на Сицилии, хотя и заявлял, что отказ Федериго отдать остров был результатом действий кампании мошенников. Таким образом, дела зашли в тупик на четыре года. Но к 1295 году Рим, Неаполь и Париж выступили единым фронтом против растущей каталонской гегемонии. Папа отлучил Хайме от Церкви, наложил интердикт на все его владения и призвал французского короля к крестовому походу против Каталонии. Столкнувшись с такой серьезной угрозой, Хайме капитулировал и в 1295 году заключил договор в Ананьи, по которому, признавался законным королем иберийских королевств и навсегда отказывался от притязаний на Сицилию, поклявшись помочь анжуйцам вытеснить с острова Федериго и его теперь уже дискредитированных сторонников[72].

После этого отношения между Каталонией и Сицилией, по понятным причинам, сильно обострились. Реакция на новости на острове была характерно быстрой и бурной. Многие представители городской и сельской элиты требовали изгнания всех каталонцев с острова, а многие и вовсе взялись за оружие подняв бунт. Однако те, кто поддерживал Федериго, одержали верх, увидев в молодом принце и его дружине единственную силу, способную противостоять агрессии анжуйцев и при этом удержать остров. Поэтому они выбрали его своим королем, и короновали его в Палермо. Новый король за несколько месяцев разгромил бунтовщиков, конфисковал их земли, а затем возобновил войну против Неаполя. После некоторого первоначального недовольства очевидным предательством Хайме новый режим Сицилии понял, что арагонскому королю удалось оставить в договоре лазейку, которая позволила сохранить связь Каталонии с ее новым сателлитом. Достижения Хайме в Ананьи (признание его королем Арагона, снятие папского интердикта с Каталонии и отмена французского вторжения) были обусловлены не фактическим устранением Федериго и его сторонников, а лишь вкладом Хайме, пусть и незначительным, в достижение этой цели. Это была опасная уловка, но в итоге она оказалась успешной. Каталонские отношения с Сицилией, как экономические, так и стратегические, продолжались до самого конца войны. Каталонцам действительно удалось избежать прямого участия в конфликте в течение двух лет после 1295 года, отправив в Неаполь лишь достаточное количество вспомогательных кораблей и рекрутов, необходимых для выполнения минимальных, установленных договором требований[73]. "Федериго можно было бы захватить, если бы Хайме действительно этого хотел", — писал Руджеро ди Лауриа, вспыльчивый каталонский адмирал, испытывавший личную неприязнь к Федериго[74]. Но Хайме не желал полного поражения своего брата и вместо этого намеревался сохранить Сицилию в орбите Каталонии. Такая псевдовойна при сохранении тайных отношений с островом для сицилийцев сюрпризом не стала. В 1298 году, после одного из незначительных вкладов Хайме в анжуйскую военную казну, Федериго писал о своем удовольствии от того, как ловко его брат все провернул: в очередной раз Хайме "полностью выполнил свои обязательства перед римской курией в отношении обещаний, которые он ей дал… и если он не полностью снарядил армаду [Карла]… это вовсе не его вина, и его нельзя ни в чем упрекнуть"[75].

Обмен послами, дипломатические договоренности и торговые контакты не прекращались, а торговля, хотя и запрещенная договором, возможно, даже возросла, хотя и велась через тайную сеть третьих лиц[76]. Так, например, сицилийское зерно поставлялось в Геную, а генуэзские купцы затем перепродавали его купцам в Барселоне. Деньги, снаряжение и оружие переправлялись из Барселоны в Палермо через тунисских купцов[77]. К борьбе с Неаполем присоединилось большое количество каталонских авантюристов, многие из которых, несомненно, действовали из корыстных побуждений, но многие и по убеждению. В частности, графство Ампурьяс горячо поддерживало сицилийцев[78]. Но поддержка Сицилии, основанная на принципе или (что более вероятно) на практической заботе о сохранении острова в каталонской орбите, была велика во всех кругах. Блас д'Алаго, Мартин Талас, Бернат де Риполь, Гильем Гальсера, Понс Керальт, Бернат Керальт, Жеро Понтс и Пере де Пюигверт — все они сформировали роты латников и пехоты, в частности альмогаваров, чтобы принять участие в борьбе; к ним иногда присоединялись Гильем д'Энтенса, Санчо д'Антильд и граф Эрменголь X де Урхель[79]. Еще худшим для анжуйцев было то, что большая часть денег, использованных для оплаты каталонского вклада в войну, поступила от самих анжуйцев; каталонцы лишь перенаправили часть грантов и субсидий, полученных ими от Неаполя и Рима, без которых, как они утверждали, они не могли выполнить свои обязательства по ведению войны[80].

После окончания войны в 1302 году скрытность, хотя для многих она и не являлась секретом, была отброшена, и между Сицилией и Каталонией были открыто установлены полноценные дипломатические и торговые отношения. Однако все эти годы секретности и подозрительности не прошли бесследно, и сначала нужно было устранить значительную часть недоразумений. Экономические связи между двумя государствами оказались в значительной степени запутанными из-за вынужденного негласного характера торговли, а также из-за того, что многим из вовлеченных в нее лиц, если бы они были выявлены папством и анжуйцами, грозил арест и конфискация их товаров до тех пор, пока претензии к ним не будут рассмотрены в суде или не будет даровано помилование. Так, например, у Понса Гуго д'Ампурьяс, оставшегося на Сицилии после заключения мира в Кальтабеллотте в качестве маршала, каталонские земли и титулы, по настоянию Папы, были отобраны неохотно согласившимся на это Хайме; Аснару Пересу и его брату Монтанеру пришлось добиваться возвращения своих конфискованных владений близ Болеа в Арагоне; а жительнице Барселоны Сауре де Торрельес пришлось судиться за возвращение некоторых торговых предприятий на Сицилии, которые находились в руках ее семьи с 1282 года. Решение этих дел занимало большую часть времени сицилийского правительства в первые три года после мира в Кальтабеллотте, но было жизненно важным для обеспечения доступа к капиталу и кредитам, необходимым для начала восстановления экономики[81].

Однако, в обход папства и Неаполя, после установления мира между Сицилией и Каталонией был заключен новый тайный союз, предусматривавший династическую унию, согласно которой отныне каждое государство обязывалось приходить на помощь другому в войне, а в случае смерти одного из королей и его наследников оба государства станут единым под властью одного монарха, тем самым фактически воссоздавая огромное объединенное королевство их отца Педро. Эта уния должна была гарантировать каталонцам господство в западном Средиземноморье и, опираясь на Сицилию, позволяла распространить свое влияние на Восток, и хотя договор просуществовал недолго, он служит доказательством намерения каталонцев навсегда закрепить остров за собой. Идея такого союза исходила от Сицилии и, предположительно, от самого Парламента, поскольку этот орган, в 1296 году был наделен Федериго всей полнотой власти над внешней политикой. Хайме сначала колебался, опасаясь возможных последствий со стороны папства, но в конце концов одобрил идею, и, похоже, именно он предложил династическую унию в качестве главного аспекта союза. Договор был официально оформлен в августе 1304 года[82].

Экспансионистские амбиции в обоих королевствах были подкреплены почти сразу. Договор Хайме с папством, заключенный в 1295 году, давал ему право на владение островом Сардиния, если он сможет собрать силы, необходимые для того, чтобы отбить его у хозяйничавших там пизанцев. Значение Сардинии для Каталонии было сопоставимо со значением Сицилии: это было стратегическое место, с которого можно было защищать восточные подступы к Балеарским островам и контролировать генуэзские и пизанские торговые пути, а также постоянным источником основных товаров, таких как зерно и соль (хотя впоследствии каталонцы получили большую прибыль от эксплуатации недавно открытых там серебряных рудников). Но не менее важным для Хайме была возможность что-либо завоевать. На протяжении трех поколений графы-короли Каталонии-Арагона активно расширяли границы своих владений в погоне за новыми рынками и во имя идеи распространения христианства и ожидание того, что Хайме продолжит это благое дело, было велико, особенно после его назначения Бонифацием VIII "адмиралом и генерал-капитаном Церкви". Получив от нового союза гарантии поддержки со стороны сицилийцев, Хайме начал готовиться к кампании. План захвата Сардинии оказался на удивление популярным и на Сицилии, где его рассматривали как доказательство того, что Хайме не отступил от цели нарушить генуэзско-пизанско-анжуйский баланс сил, который так долго господствовал в западном Средиземноморье. Договор обязывал сицилийцев помогать Хайме, и они охотно это делали. В течение многих лет они выделяли на это исключительно большие суммы денег, людей и материальных средств[83]. Коррадо Дориа, сицилийский адмирал, был одним из первых, кто поступил на службу к каталонцам и перешел под командование Хайме почти сразу после того, как Парламент ратифицировал союзный договор[84]. Но Хайме, как и в последние годы Войны Сицилийской вечерни, когда папство вынудило его выступить против Федериго, оказался весьма неспешным завоевателем. С момента перехода к нему на службу Коррадо Дориа и много раз позже Сардинская кампания сначала откладывалась, а затем и вовсе отменялась из-за внезапно возникших неотложных проблем в Испании (в частности, из-за конфликта Хайме с Францией по поводу области Валь-д'Аран и кампании против мусульманской Гранады), а также из-за врожденной осторожности самого короля. Сардиния всегда была у него на уме, но завоевание острова постоянно откладывалась из-за других дел, и в итоге вторжение произошло только в 1325 году. Но планы кампании составлялись, деньги собирались, оружие закупалось, корабли оснащались, а люди набирались, причем много раз за эти годы. И в каждом случае сицилийцы предоставляли субсидии, так было в 1304, 1308, 1311, 1312, 1317, 1320, 1322 и 1323 годах. Многие из этих субсидий были довольно крупными. Например, в апреле 1320 года Сицилия снарядила сорок галер (на каждой из которых обычно находилось от 25 до 40 человек, плюс припасы) и двенадцать транспортных судов для перевозки лошадей, а также предоставила от 150 до 160 латников; к декабрю, надеясь, что на этот раз кампания действительно состоится, королевство добавило еще 30 галер и 120 лучников[85]. Столь высокие траты не могли поддерживаться долго. На карту были поставлены не только непосредственные расходы (достаточно серьезные) на закупку необходимого снаряжения и выплату жалованья войскам, но и потерянные доходы, поскольку большинство кораблей, выделенных для этих флотов, были просто частными торговыми судами, реквизированными для военной службы по традиционной практике распространенной всему средневековому Средиземноморью. Помощь оказанная союзнику в 1320 году состояла из не менее 70 торговых кораблей, таким образом выведенных из торговых перевозок, по крайней мере, на период с апреля по декабрь. Если мы допустим, что каждая галера вмещала 500 сальм зерна (хотя, это очень скромная оценка, ведь многие галеры были способны перевозить более 800 или 1.000 сальм), и что цена на зерно в то время составляла около 00.07.00 за сальму, то каждый корабль стоил 116.20.00 в виде потерянного дохода, а весь флот обошелся в более чем 8.000 золотых унций[86]. Кроме того, на весь флот приходилась прямая потеря от налоговых поступлений (при 3% акцизе) в размере 250.00.00. Необходимо было выплачивать и жалованье. Те, кто решил сражаться за короля (либо как матросы, либо как члены ополчения), получали 00.00.03 за день службы[87]. Таким образом, флот из 70 кораблей, с 2.800 человек на борту, нанятых на службу в течение девяти месяцев, обошелся королю еще и в 3.780.00.00 в виде выплаты жалованья и заработной платы. К этому следует добавить расходы на припасы и продовольствие, которые должны были быть значительными, но у нас нет достаточных данных для их подсчета. Если не учитывать эти расходы, то помощь 1320 года, с точки зрения фактических затрат плюс упущенные доходы, может быть оценена более чем в 12.000 золотых унций — то есть более половины всего годового дохода правительства. Это, конечно, гипотетический расчет, предполагающий, что каждый из 70 кораблей действительно был реквизированным торговым судном, и, что на каждом из них находился полный контингент людей, нанятых все девять месяцев, тем не менее, он полезен для того, чтобы прикинуть приблизительные расходы, вызванные обязательствами Сицилии перед Каталонией. Именно в свете этих постоянных реальных потерь для его казны, а также его дерзкой бравады мы должны рассматривать наглое предложение Федериго, после того как ему надоела чрезмерная осторожность и постоянные задержки со стороны своего брата, провести завоевательную кампанию самостоятельно и передать Сардинию Хайме в качестве подарка[88]. Это было бы лучшим выходом, чем эти бесконечные и бесплодные расходы.

Кроме того, Федериго было на что еще потратить деньги. После заключения мира в Кальтабеллотте первоочередной задачей для короля стало вознаградить тех людей и города, чья служба помогла выиграть войну и чья дальнейшая поддержка была жизненно важна для сохранения за ним трона. Не имея альтернатив, он сделал это, открыв свой казну, восстановив все свободы городов и предоставив им новые щедрые привилегии в знак признания их жертв во время войны, а в центральных горных областях закрыв глаза на многие преступления и гарантировав все феодальные владения практически любому барону, который не выступал слишком открыто против каталонского господства, в то же время предоставляя новые владения членам городской элиты, чьи связи на полуострове оказались для короля очень ценными[89]. Чтобы стимулировать инвестиции в экономику, король унифицировал запутанный тарифный кодекс и стабилизировал акцизы на большую часть внешней торговли на уровне 3%. Для развития внутренней торговли он предоставил большое количество освобождений от королевской габеллы, как в качестве вознаграждения за службу во время войны, так и для привлечения капитала в города. Наиболее благоприятный режим получили города Мессина, Палермо, Шакка и Сиракузы, население которых составляло около четверти всего населения острова. В сочетании с масштабными каталонскими кредитами и инвестициями эти стимулы превзошли все ожидания. В первое десятилетие после заключения мира экономика Сицилии в целом росла быстрыми темпами, обеспечивая короля "достаточным количеством денег", которые, по оценке одного историка, составляли от 120.000 до 168.000 золотых унций в год (или, согласно его цифрам, более 230.000 флоринов в год, что было примерно равно годовому доходу Авиньонского папства или Пизанской коммуны в период ее расцвета)[90].

Эти деньги правительство пустило на амбициозную кампанию по восстановлению сицилийской Церкви, к чему обязывал договор в Кальтабеллотте[91]. Правительство построило десятки новых церквей и монастырей, восстановило все церковные привилегии, конфисковало у горных баронов все церковные земли и владения, присвоенные ими во время войны, и вернуло их духовенству. Правительство также помогло прояснить запутанную юрисдикцию епархий (например, церковь Санта-Лючия в Сиракузах находилась под церковной властью епископа Чефалу благодаря пожертвованию, сделанному в 1140 году). Федериго также начал выплачивать Святому Престолу ежегодный налог по которому Сицилия имела задолженность. Все это правительство делало по обязанности и из соображений целесообразности, но к 1305 году ситуация изменилась. В этом году Федериго, уже познакомившийся с реформаторским мистицизмом каталонских провидцев и проповедников, попал под влияние Арнольда де Вилановы (врача, ставшего апокалиптическим пророком), который бежал в Мессину после того, как едва не погиб от рук инквизиторов в Перудже. Король, как и сам Арнольд, убедился что он (Федериго) был избран божественной благодатью, чтобы стать инструментом очищения христианства. Конец света, как считал Арнольд, стремительно приближался а приход Антихриста ожидался уже в 1368 году, так что времени терять было нельзя.

Более того, по мнению Федериго, перенос Святого Престола в Авиньон в 1305 году не только подтвердил, но и придал призыву к апокалиптическим реформам особую актуальность. Поскольку Папа Климент V в то время был другом Арнольда, хотя, по мере радикализации пророка привязанность становилась все слабее, на данный момент не было необходимости интерпретировать переезд в Авиньон как падение легитимности папской канцелярии. Скорее, это означало, по словам Арнольда, просто острую потребность христианского мира в новом защитнике, "богоизбранном короле" который спасет Церковь. Лишь позднее неспособность или отказ Папы вернуться в Рим показались сицилийским радикалам явным пороком духовной власти, а упорная антисицилийская политика Иоанна XXII в конечном итоге гарантировала изменение отношения к папству. Но в 1305 году переезд Климента V во Францию и бегство Арнольда в Мессину означало для сицилийцев, принявших евангелические идеи, только одно: христианский мир находился в серьезнейшей опасности, и на Федериго, как на любого другого человека, была возложена уникальная ответственность за его спасение.

Будучи "вдохновлен пламенем Святого Духа и желая передать этот Дух другим", Федериго с необычайной энергией посвятил себя своему новому евангельскому призванию[92]. Он начал строить "евангельские школы" по всему королевству, "как для мужчин, так и для женщин, где и богатые, и бедные получают наставления в той евангельской жизни, которая является истинным христианством… Одних будут учить проповедовать, а других — различным языкам, чтобы истина Евангелия стала известна всем, как язычникам, так и схизматикам". Он назначил "евангельских учителей знавших многие языки… и велел им проповедовать по всему острову, чтобы все, кто желает жить в евангельской бедности, из какой бы земли они ни были, могли приехать [на Сицилию], ибо там они получат защиту и снабжение всем необходимым для жизни"[93]. Он приветствовал в королевстве группы францисканцев-спиритуалов, гетеродоксального направления, наиболее приверженных идее евангельской бедности, и поощрял дальнейшее изучение их (и других) апокалиптических предсказаний[94].

Тогда же Федериго начал подумывать о крестовом походе. Победоносный поход в Святую землю в сочетании с медленными, но неуклонными успешными военными действиями Хайме против мусульман в Гранаде, несомненно, подготовил бы очищенный от грехов христианский мир к приходу Антихриста, а также подтвердил бы предопределенное лидерство Арагонского дома в этом мире. Здесь важно видеть евангелическое призвание Федериго таким, каким оно было — продолжением, пусть и радикальным, его веры в предначертанное величие Арагонского дома. Его отец Педро приобрел в сознании короля почти мифические масштабы[95], а борьба Педро за освобождение Сицилии от анжуйцев не просто привела Федериго к королевскому титулу, но определила цель его жизни. И теперь под влиянием Арнольда эта цель обрела новый блеск и актуальность. Как он мог в этом сомневаться? Сицилия, несмотря на многочисленные проблемы, победила в Войне Сицилийской вечерни и теперь процветала, свободы городов были восстановлены, в сельской местности царил мир, а церкви, монастыри и евангелические школы усеяли весь острова. Хайме, с помощью Федериго, казалось, был на грани захвата Сардинии, а другая компания солдат Федериго была на пути к завоеванию Греции. Конечно же, все это не было случайностью. В эти годы, с 1305 по 1312, Федериго двигался от успеха к успеху с полной уверенностью в том, что ему суждено добиться большего. Неудача казалась невозможной.

Таким образом, взоры Сицилии обратились на Восток. Вероятно, это произошло бы в конечном итоге даже без влияния евангелистов, учитывая традиционную ориентацию острова на Восток. Более процветающий Восток всегда привлекал сицилийцев, и в первую очередь благодаря этому экономика Валь-Демоне и Валь-ди-Ното была более разнообразной и ориентированной на внешнюю торговлю, а после нормандского завоевания в XI веке правители Сицилии всегда стремились к расширению политической власти в Греции как к средству достижения большей доли в восточной торговле. Новая возможность появилась вскоре после заключения мира в Кальтабеллотте, когда в Мессину, центр сицилийско-греческого населения, прибыло посольство от византийского императора Андроника II Палеолога, срочно просившего помощи в борьбе с турками. Отношения с Константинополем были хорошими со времени коронации Федериго, и даже рассматривалась возможность заключения брака между сестрой Федериго Иоландой и старшим сыном и наследником Андроника Михаилом, и если бы он был реализован, то привел бы к значительному усилению позиций Сицилии на Востоке в противовес анжуйцам и североитальянским гвельфам, успешно торговавшим в этом регионе[96].

Сицилийцы также стремились избавиться от большого количества каталонских наемников, которые, хотя и доказали свою незаменимость во время войны, представляли угрозу во время мира. Эти люди, особенно альмогавары (каталонская легкая пехота), не знали других занятий, кроме войны, и не могли легко приспособиться к мирной жизни, связанной с земледелием и торговлей. Более того, они не проявляли никакого желания приспосабливаться. В Хронике Берната Десклота эти наемники описаны как люди, которые буквально жили войной, предпочитая спать и добывать себе пропитание вне дома и что еще хуже для общества, стремящегося к демилитаризации, эти люди гордились трудностями и самоотречением и относились к мирной жизни как к порочной слабости[97]. Короче говоря, они были именно такими забияками, от которых хочется побыстрее избавиться. В итоге сицилийцы подписали договор с византийцами, и успокоенный Федериго лично проводил флот с более чем 6.000 воинов на борту, вместе с их женами и детьми, которые последовали за ними в надежде найти земли для колонизации на Востоке[98]. Эта Каталонская компания, как ее стали называть (хотя в ее составе было немало сицилийцев), одержала серию побед над турками, но тем самым вызвала нехорошие подозрения у императора Андроника. Он опасался, что харизматичный лидер Каталонской компании Роджер де Флор (командир, прорвавший осаду Мессины анжуйцами в 1298 году), захочет претендовать на большее, чем то, что византийцы готовы были предложить за его услуги. Поэтому Андроник, в 1305 году, организовал убийство Роджера, после чего возмущенная таким вероломством Каталонская компания ополчилась на своего нанимателя, заключила союз с теми самыми турками, с которыми только что воевала, и в течение шести лет опустошала греческую сельскую местность с такой жестокостью, что проклятие "Да постигнет тебя каталонская месть!" вошедшее в народный обиход до сих пор можно услышать в деревнях. Они поочередно разорили Галлиполи, Фракию и Македонию, и даже осаждали монастырь на горе Афон, пока, наконец, в 1311 году, после некоторых интриг, не захватили Афинское герцогство у связанного с анжуйцами Готье V де Бриенна и не установили там постоянную оккупацию[99].

К этому моменту наемники, утратившие мотивацию и истощившие свои ряды, устали от войны и хотели создать государство, которое стало бы частью той же свободной каталонской конфедерации, к которой присоединилась Сицилия. Как бы ни были они ожесточены, они понимали, что им понадобится покровительство, если они хотят пережить неизбежные попытки Неаполя, папства, Константинополя и венецианцев вытеснить их с захваченных земель. Им также было необходимо какое-то административное руководство, учитывая их относительное невежество во всем, кроме ведения войны. Наемники предпочли покровительство Хайме, а не Федериго, но арагонский король не желал с ними сближаться, опасаясь навредить своим отношениям с Авиньоном и Парижем, хотя и признавал ценность каталонского форпоста в этом районе[100]. Поэтому Каталонская компания обратились к Федериго, который после некоторых колебаний назначил своего пятилетнего сына Манфреда "герцогом Афинским" и поручил Беренгеру Эстаньолу д'Эмпурису управлять герцогством в качестве генерального викария до совершеннолетия принца[101]. В течение следующей четверти века Сицилия обладала абсолютным суверенитетом над герцогством, что осложняло попытки короля занять прочное место среди монархов Запада. Ведь Ахейский принципат (княжество) возник как анжуйский фьеф, пожалованный Папой. Теперь же, по пророческому замыслу или по простой случайности, Федериго оказался во главе двух важнейших средиземноморских владений подвассальных Церкви. С каждым сицилийским приобретением вражда с папством и анжуйцами только усиливалась.

Связи с новым герцогством были хоть несколько непрочными, но постоянными. Согласно сохранившимся фрагментам конституции, составленной для нового государства, Федериго имел исключительное право назначить герцога, который будет служить "истинным, законным и естественным сеньором", осуществляющим все соответствующие (хотя, к сожалению, не уточненные) права, полномочия и юрисдикцию над Каталонской компанией и ее территориальными владениями. В свою очередь, Каталонская компания поклялась в вечной верности Федериго и назначенному им герцогу, а также генеральному викарию, который будет управлять на месте в качестве представителя герцога. Поскольку Каталонская компания состояла в подавляющем большинстве из каталонцев, герцогство должно было управляться в соответствии с "законами Арагона и обычаями Барселоны"[102]. Столицей государства стал город Фивы, а не Афины. Крупные города — Фивы, Афины, Неопатрас, Левадия, Сидирокастрон входили в королевский или герцогский домен и, подобно домениальным городам Каталонии и Сицилии, были по сути самоуправляемыми субъектами, самостоятельно решавшими свои повседневные задачи. Территории за пределами домена находились во владении членов Компании, которые, подобно баронам Сицилии или Арагона, были в значительной степени независимы от королевской власти. Оборона герцогства входила в обязанности назначавшегося герцогом маршала (должность была учреждена в 1319 году). Герцогские доходы, переводимые в Сицилию для перераспределения генеральному викарию, состояли из стандартных феодальных податей и налогов, различных рент и сборов, и, прежде всего, из доходов, получаемых с земель домена[103].

Решимость Федериго удержать свое новое герцогство и использовать его в качестве базы для расширения своего влияния на Востоке была очевидна с самого начала. В какой-то момент король был настолько воодушевлен своими успехами (которые, по его мнению, были предначертаны Богом), что у него даже возникла нереальная идея о завоевании всего, что осталось от Византии[104]. Предостережение поступившее из Венеции заставило его быстро отказаться от этой надежды, но приобретение в Ахайи все же подогрело его желание возглавить крестовый поход в Святую землю, ведь в конце концов, было очевидно, что турок можно победить, и, что византийцы, пришедшие в смятение после разгула Каталонской компании, не смогут помешать будущим крестоносцам[105]. Союз Сицилии с Каталонией, по мнению Федериго, был достаточной мерой для защиты от любого нападения анжуйцев, пока сицилийская армия будет воевать в Святой земле. Таким образом, Арагонский дом исполнит свое предназначение, установив контроль над западным и восточным Средиземноморьем, став неоспоримым лидером христианского мира и воплотив в жизнь свою славную евангелическую/апокалиптическую цель. Планы были, безусловно, грандиозными, но мечта о крестовом походе рухнула в связи с заключением Неаполем договора с гвельфской Генуей, согласно которому до 100 галер и 5.000 арбалетчиков, в дополнение к уже мобилизованным неаполитанским силам, должны были вторгнуться на Сицилию, как только будущие крестоносцы выйдут в море[106]. Тут важно подчеркнуть, что внезапные приобретения сицилийского короля в Греции (что бы они ни принесли Сицилии в плане торговли, престижа или стратегического положения) стали дополнительным и постоянным бременем для и без того перенапряженных ресурсов королевства. Более того, это укрепило решимость анжуйцев и Папы подорвать развивающуюся политическую и экономическую базу Сицилии путем вторжения или угрозы вторжения либо на саму Сицилию, либо в Афинское герцогство, либо и в то, и в другое, всякий раз, когда появлялся хотя бы намек на то, что король обдумывает какую-то новую стратегию, чтобы извлечь выгоду из своего нового сателлита. Неаполь усилил дипломатическое давление, потребовав возвращения территорий в Калабрии, оставшихся под сицилийской оккупацией после заключения мира в Кальтабеллотте. Неаполь также предъявил претензии на значительную дань, которую тунисский халиф ежегодно выплачивал сицилийскому королю, и начал препятствовать торговле Сицилии на Востоке, активизировав пиратские рейды. Все эти новые нападения грозили подорвать власть Федериго над сицилийским обществом, повышая стоимость поддержки его режима населением. К тому же с внезапным приобретением Афинского герцогства у Сицилии появился новый и очень опасный соперник — Венеция[107]. Таким образом, события на юге и востоке все больше приближали королевство к участию в конфликтах в Северной Италии.

Сицилия вряд ли извлекала какую-либо выгоду из своих случайных приобретений на Востоке. Практически не сохранилось документов, свидетельствующих об активизации в это время восточной торговли Сицилии. Большинство процветающих производственных и торговых районов Византии к XIV веку находились довольно далеко от Ахайи, а те товары, которые производило само герцогство (в основном вино, оливки, солонина, кожа и текстиль), на Сицилии не пользовались спросом. Более вероятно, что герцогство имело некоторую краткосрочную ценность как рынок для сицилийского экспорта, особенно зерна, поскольку, хотя регион был в значительной степени самодостаточным в плане обеспечения продовольствием, на протяжении большей части Средневековья, хорошо задокументированное запустение из-за войны земель должно было вызвать по крайней мере временный спад сельскохозяйственного производства, который охотно восполнили бы купцы из Мессины[108]. К моменту приобретения герцогства демографический спад и компенсирующие его изменения в структуре расселения на Сицилии уже начали ускоряться, в результате чего все больше фермеров, рабочих и купцов оказывалось в восточных валли и, следовательно, в орбите торговли с Грецией, и этот темп ускорялся вплоть до смерти Федериго. Греки (в основном сельскохозяйственные рабочие, но среди них было и некоторое количество ремесленников) воспользовались установившейся связью с Сицилией, чтобы эмигрировать на остров, так например, в период с 1290 по 1339 год они составляли третью по численности группу постоянных иммигрантов в Палермо (после каталонцев и североитальянцев), и все они прибыли туда после 1311 года[109]. Кроме того, слабеющая сеть базилианских церквей в Валь-Демоне также получила кратковременную поддержку грекоговорящего населения[110]. Однако помимо этого герцогство представляло непосредственную ценность для Сицилии только в двух случаях: пиратство и работорговля.

Но и то, и другое было сопряжено с определенными рисками, и в конечном итоге могло оказаться скорее затратным, чем выгодным. Главной причиной этого была абсолютная необходимость избежать конфликта с Венецией. Еще в 1315 году Федериго сделал предложение венецианцам, надеясь погасить их беспокойство, подчеркнув, что он больше заинтересован в расширении герцогства на Пелопоннесе (где находились последние оплоты анжуйцев в этом регионе), чем в оспаривании венецианского господства на море, и попросил венецианцев о помощи в сухопутной кампании[111]. Венеция отказала, но выразила благодарность за мирные заверения. Отношения оставались сердечными до 1317 года, когда второй генеральный викарий герцогства (один из внебрачных сыновей Федериго по имени Альфонсо-Фадрике) женился на наследнице нескольких анжуйских владений на контролируемом венецианцами острове Негропонт (Эвбея) и, вопреки предостережениям, настоял на том, чтобы завладеть ими фактически[112]. Его настойчивость была основана не только на брачных правах: Альфонсо-Фадрике был самым талантливым и энергичным из сыновей Федериго, но, к сожалению, унаследовал показную браваду и упрямство своего отца. Видя возможность доказать свою правоту, он не сомневался, что сможет вытеснить Венецию с острова и тем самым стать неоспоримым правителем Греции[113]. Венецианцы были прекрасно осведомлены как о его талантах, так и о его недостатках, и немедленно отправили на Негропонт 2.000 солдат. Война казалась неминуемой. Федериго вмешался в конфликт, но столкнулся с непоколебимым венецианским требованием: если Сицилия хочет мира, герцогство навсегда должно будет отказаться от пиратских нападения на все венецианские торговые суда и разоружить все свои корабли находящиеся в окрестностях Негропонта. У Сицилии не было иного выбора, кроме как согласиться[114]. Этот договор, подтвержденный в 1321 и еще раз в 1331 году, позволил сохранить мир, но в конечном итоге имел катастрофические последствия для герцогства, поскольку фактически передавал полный контроль над торговлей в Эгейском море Венеции и окончательно разрывал любые торговые связи, которые Каталонская компания могла наладить с Сицилией[115]. В конце концов, в XIII и XIV веках, из-за повсеместного пиратства в Средиземноморье, вооруженные эскорты для торговых судов стали обычным явлением, скорее необходимостью, чем роскошью. Корабли без эскорта, даже если они имели на борту вооруженный контингент, рисковали подвергнуться нападению пиратов. Таким образом, требование Венеции разоружить афинские корабли, проходящие мимо Негропонта (а это означало, по сути, каждый корабль, который заходил в герцогство или выходил из него), означало, что каждое торговое судно, следовавшее по магистральным путям между Сицилией и Грецией, могло подвергнуться нападению. Мало кто мог избежать нападения анжуйцев, когда огибал Итальянский полуостров, поскольку преобладающие течения и ветры неизбежно приводил его в зону досягаемости неаполитанских галер, выходивших из каждого южного порта, и есть мало свидетельств того, что кто-то предпринял такую попытку. Поэтому, как и в случае с самой Сицилией, торговля герцогства перешла в руки иностранных купцов, на которых венецианские ограничения не распространялись. Доходы от пиратства и каперства резко упали, поскольку теперь кораблям Каталонской компании приходилось выходить в море гораздо дальше, чтобы напасть на суда принадлежавшие не венецианцам, что резко снижало шансы на успех. Теперь сицилийские пираты, как правило, были вынуждены действовать со своих баз на острове или с Кипра и, возможно, из Киликийской Армении.

Лишившись своих амбиций на море, герцогство направило свои усилия на расширение контроля над материковой Грецией. По стечению обстоятельств, как раз в тот момент, когда заключалось перемирие с Венецией, неожиданно умер не оставив наследника правитель северной Фессалии Иоанн II Дука Комнин. Альфонсо-Фадрике, желая воспользоваться моментом, немедленно собрал армию и захватил контроль над над этой провинцией. Продолжались попытки завоевать и Пелопоннес, хотя и с меньшим успехом. Новая череда войн на суше привела к нескольким результатам. Во-первых, на сицилийский рынок было доставлено, главным образом на тосканских кораблях, резко возросшее количество греческих рабов, так что они быстро стали самым ходовым товаром. Во-вторых, расходы короны на содержание герцогства также возросли. Поскольку доходы от пиратства были ограничены, а регулярная торговля практически не приносила доходов, правительство могло содержать свою восточную армию только за счет отчуждения королевско-герцогских владений. Солдатам Каталонской компании были сделаны обширные земельные пожалования, что, вероятно, вдохновило других каталоно-сицилийских авантюристов на эмиграцию в Грецию, как единственное средство поддержать режим. Это быстро стало доминирующим, если не единственным, средством поддержания герцогства и когда больше нельзя было отчуждать земли, короне пришлось прибегнуть, как это было на самой Сицилии, к дарованию прав гражданской и уголовной юрисдикции владельцам фьефов, что сделало их, по сути, фактически независимыми правителями. К 1328 году Федериго понял, что отчуждение земель зашло настолько далеко, насколько это было возможно, и отныне отказывал генеральному викарию в просьбах о разрешении на пожалование новых земель. Эта мера, безусловно, была необходима, но она заставила герцогство искать новые источники дохода, возобновив свои пиратские рейды, которые (тщательно избегая венецианских кораблей), привели Каталонскую компанию к новому конфликту с генуэзцами и анжуйцами, все еще торговавшими в Эгейском море. Поэтому, в 1330 году, Папа отлучил правителей герцогства от Церкви и призвал к крестовому походу против них. 14 июня Иоанн XXII поручил латинскому патриарху Константинополя и архиепископам Коринфа, Патр и Отранто осудить Каталонскую компанию как "раскольников, сынов погибели и детей беззакония", а через неделю король Роберт разрешил всем своим неаполитанским вассалам, присоединившимся к борьбе, добиваться от Папы "полного прощения всех грехов". Готье II де Бриенн в августе 1331 года собрал армию в 800 анжуйских рыцарей и 500 тосканских пехотинцев в Бриндизи и отплыл в Грецию[116]. Однако этот крестовый поход продлившийся два года ни к чему не привел, поскольку Каталонская компания, которая больше не могла защищаться от столь масштабного вторжения из-за отсутствия помощи с Сицилии, просто отказалась от сражения с крестоносцами в поле. Не сумев взять крепости своих врагов с помощью осад или уничтожить их на поле боя, анжуйцы мало чего добились, кроме очередного опустошения греческих земель, хотя в 1334–1335 годах они предприняли еще одну попытку, которая тоже окончилась ничем[117].

В итоге приобретение Афинского герцогства принесло Сицилии только убытки, укрепив решимость ее врагов противостоять ей на всех фронтах. В конце концов, вся борьба за контроль над Сицилией была в значительной степени борьбой за базу, с которой можно было закрепиться на Востоке, и анжуйцы и папство справедливо опасались, что процветающая, мирная Сицилия сделает невозможным возвращение герцогства наследникам прежнего владельца, так же как процветающее, сильное герцогство затруднит усилия по отвоеванию Сицилии. Хотя многие из принятых решений были откровенно глупыми, например, развязанный Альфонсо-Фадрике конфликт с венецианцами на Негропонте или продолжение союза герцогства с турками (что вызвало ожидаемую реакцию Авиньона), в целом сицилийцев мало в чем можно было упрекнуть. Здравый смысл диктовал избавиться от ставших обузой после мира в Кальтабеллотте наемников и если бы византийцы не предали Каталонскую компанию, ее первые успехи в борьбе с турками, вполне могли бы привести к существенному оживлению крестоносного движения в Леванте и завоевать для Федериго определенный авторитет у папства. После установления мира отношение к греческому населению было относительно благосклонным, о чем свидетельствует не только эмиграция греков на Сицилию, но и тот факт, что практически никто из местного населения не выступил на помощь анжуйским крестоносцам в 1331–1332 или 1334–1335 годах, когда это, скорее всего, привело бы к изгнанию Каталонской компании. Коммерческая выгода, вызванная притоком греческих рабов на сицилийские рынки, была сдержана, как мы увидим позже, евангелическими попытками изменить и смягчить практику рабства, обеспечить более гуманное обращение с рабами и облегчить получение свободы тем, кто был в рабство продан. Но невозможность сколько-нибудь значительной торговли между королевством и герцогством (из-за упадка производства и потери рынков сбыта), а также наложенные венецианцами ограничения на пиратскую деятельность герцогства как плата за политический нейтралитет Республики, в конечном итоге привели к тому, что герцогство стало для Сицилии скорее бременем, чем благом, сателлитом, который мог держаться на плаву только за счет постоянного истощения королевско-герцогского домена.

Однако в момент создания герцогства ни один из этих пагубных эффектов не предвиделся. В 1311–1312 годах, после десяти лет мира, когда сицилийская экономика была в основном восстановлена, когда правительства королевства и городов стали стабильными и когда Арагонская корона, казалось, (в очередной раз) была готова начать свою кампанию на Сардинии, казалось, что настало время для последнего шага на пути к свободной конфедерации и доминированию в Средиземноморье. Казалось, что на всех фронтах главные соперники сицилийцев отступали или, по крайней мере, перешли к обороне. И именно в этот момент Сицилия заключила союз с германским императором Генрихом VII.

III. Все рушится: 1313–1337 годы

Это стало поворотным моментом царствования Федериго, по крайней мере, с точки зрения политической судьбы королевства. С того момента, как Сицилия оказалась втянута в более масштабный конфликт гвельфов и гибеллинов, она столкнулась не только с активным противодействием Авиньона и Неаполя, но и всех гвельфских североитальянских коммун — государств, которые, хотя и были долгое время энергичными торговыми соперниками сицилийцев и неаполитанцев, не проявляли прямого интереса к политической борьбе, охватившей Меццоджорно. Но, открыто встав на сторону гибеллинов, Сицилия полностью изменила ситуацию. Отныне у анжуйцев в лице их союзников-гвельфов появились значительно большие ресурсы доходов, кредитов и рабочей силы, а сицилийские купцы потеряли большую часть того, что они имели на североитальянских рынках, что оказало негативное влияние на экономику. В период между 1298 и 1310 годами не менее 50% задокументированной внешней торговли Сицилии приходилось на Северную Италию (Геную, Пизу и Флоренцию, находившихся на момент заключения договора с Генрихом VII под контролем гвельфов). Из-за скудости источников ситуация сложившаяся в последующие девять лет точно не известна, но между 1319 годом и смертью Федериго объем торговли с этими городами сократился до 18% от всего экспорта (общий объем торговли также резко упал)[118]. Бремя этого краха особенно сильно ударило по Валь-ди-Мазара, главному зернопроизводящему региону, и должно быть объясняет значительное его убыль населения. В период с 1298 по 1310 год торговые суда из Северной Италии составляли 40% всех судов, заходивших в порты Валь-ди-Мазара, но в последующий период их количество упало до 25%[119].

Объявление войны своим важнейшим торговым партнерам, как это сделали сицилийцы, перейдя на сторону императора, стало поступком, требующим объяснений, и правительство приложило немало усилий, чтобы объясниться с теми, кого это решение затронуло больше всего: городскими купцами, фермерами, баронами, каталонскими кредиторами и королем Хайме. Что делает союз с Генрихом столь озадачивающим, так это тот факт, что это было всенародным решением. В Парламенте не прозвучало никаких возражений, а ведь именно он имел исключительное право заключать такой союз. Нет также свидетельств сопротивления этому союзу и на местном уровне. На протяжении 1311 и 1312 годов, даже когда все масштабы неурожая становились очевидными, сицилийцы по всему острову верили, что договор с Империей был благом, необходимостью и своего рода спасением. Было ли их евангелистское чувство судьбы настолько сильным, что они готовы были действовать вопреки собственным интересам? Ответ на этот вопрос несколько сложнее. Чтобы понять мотивы сицилийцев, мы должны сначала рассмотреть существовавшие варианты. Какие реальные альтернативы у них были, учитывая конкретные условия того времени?

Многие жители Италии начала XIV века, в том числе и Данте, с надеждой ждали от Генриха VII восстановления порядка на полуострове, видя в нем первую со времен Манфреда, и, возможно, последнюю, на которую можно было надеяться, фигуру, способную сместить Анжуйскую династию[120]. Они считали, что пока французы владеют югом полуострова, североитальянские гвельфы могут рассчитывать на их помощь и продолжать теснить гибеллинов, и пока в Италии бушуют распри, папство будет оставаться в изгнании в Авиньоне, где оно неизбежно все сильнее погрязнет в светских делах, и не будет уделять внимания духовным нуждам Европы. Эти чувства могли быть оправданы или нет, но многие придерживались именно такой точки зрения. Таково традиционное объяснение внезапной преданности Сицилии имперской идеологии[121]. Этому есть некоторое оправдание, учитывая историческую связь Сицилии с династией Гогенштауфенов, и особенно когда мы имеем слова самого Федериго, провозгласившего, что "поскольку все короли обязаны помогать римскому императору, как из соображений милосердия, так и из божественной справедливости… я, будучи ревностным в деле этой справедливости, предложил ему помочь добиться того, что принадлежит ему по праву… и намеревался [таким образом] воздать славу Богу, честь Святой Римской Церкви, приобрести полезную дружбу Священной Римской империи и смутить врагов Креста"[122]. Но существовали и более практические причины.

Мир заключенный в Кальтабеллотте продержался в течение десяти лет, но несколько вопросов, оставшихся нерешенными в 1302 году, продолжали ухудшать отношения с Неаполем. Первым из них была проблема титула Федериго. По договору он был наделен титулом "король Тринакрии", а титул "король Сицилии" остался исключительно за анжуйским монархом. Поначалу анахронизм казался приемлемым компромиссом: Париж может стоить или не стоить мессы, но мир после двадцати лет войны определенно стоит греческого топонима. Некоторое время сицилийцы не беспокоились из-за нового титула своего короля, занимаясь более важными делами — наведением порядка в своем доме, но как только в 1305 году началось послевоенное восстановление и Арнольд де Виланова совершил свой судьбоносный первый визит в королевство, Федериго стал недоволен своим неудобным титулом, утверждая, что он умаляет его личное достоинство и не отражает политических реалий. Кроме того, что более важно, чувство политической и социальной общности, которое правительство пыталось укрепить на острове, вряд ли могло быть осуществимо, если королю придется призывать своих подданных объединиться в поддержку дипломатической фикции[123]. К 1308 году королевская канцелярия начала варьировать свои формулировки, называя короля то "королем Тринакрии", то "королем острова Сицилия", а иногда просто "королем"[124]. Когда Авиньон и Неаполь стали заявлять протесты, правительство обосновало нарушение договора в Кальтабеллотте тем, что Карл II первоначально согласился позволить Федериго выбрать либо титул "короля Тринакрии", либо "короля острова Сицилия", а когда сицилийцы выбрали последнее, Карл передумал и настоял на "Тринакрии"[125]. Таким образом, Федериго, вопреки решительным возражениям Хайме, который не видел причин нарушать мир из-за номенклатурного вопроса, объявил недействительным свое обязательство соблюдать подложное соглашение и стал во всех внутренних документах именовать себя "королем Сицилии"[126]. Это был не тот вопрос, из-за которого стоило рисковать началом новой войны, и он отражает ту мелочность, на которую был способен Федериго (богоизбранный спаситель христианства). Прикрываясь идеализмом, он считал, что имеет право на все, что хочет.

Более важными, чем проблема титулов, были два связанных с ней вопроса, один из которых мы уже упоминали ранее. Начиная с XII века правители Туниса Альмохады, а затем Хафсиды ежегодно платили дань сицилийской короне в обмен на полезный товарообмен и гарантию от бесконтрольного пиратства и захвата рабов. Поскольку эта дань была значительной (8.000 золотых дирхемов), правительство стало рассчитывать на нее для покрытия своих ежегодных расходов[127]. Но анжуйцы, как законные обладатели титула "короля Сицилии", потребовали дань для себя, и неудивительно, что нашли папскую поддержку своим притязаниям. В течение многих лет они требовали, чтобы Папа заставил Сицилию передать им деньги, и когда он обратился к своему новому "адмиралу Церкви" Хайме, чтобы решить этот вопрос, на сицилийско-каталонский союз было оказано чрезвычайное давление.

Эта проблема была связана с более серьезным вопросом о опорными пунктами в Калабрии, все еще находившимися под сицилийским контролем. Таких пунктов было несколько: помимо самого Реджо-ди-Калабрия, сицилийцы держала гарнизоны в Баньяре, Каламе, Катоне, Мотта-Сан-Джованни, Мотта-ди-Мори, Шилле и Сан-Никето. Один взгляд на карту показывает их стратегическое значение. В течение шести лет после мира в Кальтабеллотте анжуйцы не высказывали никаких претензий по поводу контроля Сицилии над этими пунктами, что может означать признание притязаний Сицилии на них, но более вероятно, что это свидетельствует о желании не нарушать мир. Однако в 1308 году король Роберт заключил договор с Генуей о совместном вторжении на Сицилию и привел в качестве довода незаконное владение Сицилией этими крепостями[128]. Маловероятно, что Роберт внезапно воспринял калабрийские крепости как угрозу безопасности своему королевству, ведь в конце концов, с 1302 года они мирно управлялись сицилийским канцлером Винчигуэрра да Палицци. Однако с тех пор стратегическое положение Неаполя изменилось. В 1308 году Генрих VII вступив на трон в Германии, устремил свой взор на Италию, где Роберт был спешно назначен главой партии гвельфов. В том же году Каталонская компания, только что разграбившая Фракию и Македонию, явно продвигалась к центру Греции, где она угрожала захватить единственное оставшееся владение Анжуйской империи на Востоке. А сицилийцы, жаждущие воспользоваться успехами Каталонской компании, готовились начать свой самопровозглашенный крестовый поход в Левант.

Ни одна из сторон не хотела возобновления войны, но, поскольку времени на выработку приемлемого долгосрочного соглашения было слишком мало, было заключено временное перемирие. Анжуйцы согласились предоставить Сицилии тунисскую дань и отменить вторжение, которое они планировали совместно с Генуей, а Сицилия в ответ отменила свой крестовый поход и передала калабрийские замки Бернату де Сарриа (адмиралу Арагонской короны), который должен был удерживать их до заключения мирного договора[129]. Этот компромисс сохранял шаткий мир в течение следующих четырех лет. Но захват каталонцами Афинского герцогства в 1311 году и назначение сицилийского герцога и генерального викария в то самое время, когда Генрих VII короновался в Риме как император, намереваясь взять под контроль весь полуостров, спровоцировало анжуйцев на активные действия. Они чувствовали себя буквально осажденными со всех сторон, и не без оснований. Теперь, когда Сицилия явно становилась сильнее (или, по крайней мере, наглее), Греция недавно пала, а враждебный император находился уже в Риме и с каждым днем набирал поддержку, анжуйцы были вынуждены перейти в наступление. Этим объясняется переход Неаполя к войне, а также неожиданный союз Сицилии с Генрихом VII. В 1312 году сицилийцам казалось вполне возможным раз и навсегда избавиться от анжуйской угрозы. Они были уверены в своих силах, ведь в конце концов, за годы, прошедшие после мира в Кальтабеллотте, им удалось восстановить стабильность в своем королевстве, возродить пошатнувшиеся церковные институты и способствовать страстному духовному возрождению, укрепить внешнюю и внутреннюю торговлю и завоевать значительную часть Греции. Хайме, только что завершивший переговоры с флорентийцами о субсидиях, казалось, вновь собирался начать завоевание Сардинии, а новоиспеченный император предложил сицилийцам, в обмен на помощь, избавить их от анжуйцев. Федериго, по сути, был назначен "адмиралом Священной Римской империи", хотя в итоге этот титул не принес ему никакой пользы. Сицилии оставалось только заключить союз со смелым, харизматичным, способным Генрихом, и результатом стало бы не только восстановление Империи (необходимое условие для очищения христианского мира, в котором Федериго, предположительно, отводилась решающая роль), но и неоспоримое господство Арагонского дома в Средиземноморье[130].

Как оказалось, этот оппортунистический союз (какие бы разумные аргументы ни приводились в его пользу в 1312 году) предрешил политическую судьбу самого Федериго. Из-за обещания Сицилии поддержать гибеллинов по всей Италии (обещание, которое она выполнила, отправив в течение следующих двадцати пяти лет многие десятки тысяч золотых унций в виде кораблей, оружия, снаряжения, продовольствия и воинов) позиция Неаполя стала не только более решительной, но и более активной[131]. Роберт больше не видел причин ждать, пока остров перейдет под контроль Анжуйской династии после смерти Федериго, и как только его собственные ресурсы позволили это сделать, начал по сути непрерывную военную кампанию против сицилийцев. Неожиданная смерть Генриха VII положила конец имперской угрозе и оставила сицилийцев беззащитными. Кампания 1313–1314 годов (по поводу которой, согласно хроники Специале, Роберт обратился к прорицателю) стала первым шагом. После этого, за одним исключением, не проходило и трех лет без нового вторжения на остров, что вынуждало сицилийцев выделять все большую часть своих доходов на непосредственную оборону, притом выполняя свои обязательства по поддержке североитальянских гибеллинов, Афинского герцогства и сардинской кампании, которая то и дело откладывалась. Сицилия была обременена дорогостоящими обязательствами, которые она не могла себе позволить, а чувство рыцарской чести и еще большая глупость заставили королевский двор почти разориться, чтобы выполнить эти обязательства. К сожалению, заключение союза с Империей совпало с трехлетней засухой. Это была одна из самых сильных засух за последние сто с лишним лет, и ее последствия были весьма ощутимы. Резервные запасы зерна поначалу облегчили положение, но когда неурожай случился и на второй год, а затем и на третий, большая часть населения, особенно на западе острова, оказалась в состоянии голода. Поиск пищи, в сочетании с трудностями получения капитала для реинвестирования в посевную следующего сезона, ускорил оставление земли и миграцию в прибрежные города. В краткосрочной перспективе этот приток рабочей силы снизил заработную плату в городах, но внезапное появление такого количества новых ртов, которые нужно было кормить, до предела напрягло ресурсы именно в то время, когда из-за нехватки зерна королевские и муниципальные доходы резко сократились. Этот поворот судьбы был в равной степени результатом как простого невезения, так и заблуждений евангелического идеализма, но его последствия оказались необратимыми. Договор с Генрихом стал точкой невозврата в стратегическом плане. Втянувшись в конфликт гвельфов и гибеллинов, королевство уже не могло из него выбраться, к тому же изменился и характер угрозы со стороны папства и анжуйцев. Но попытаться, похоже, стоило. Федериго и его советники (а также Парламент, контролировавший внешнюю политику) поставили все на эту заманчивую возможность, и неожиданная смерть Генриха оставила их беззащитными с сильно перенапряженными ресурсами именно в тот момент, когда их экономика стала скатываться на дно.

Тем не менее, они изо всех сил старались выполнить свои обещания вплоть до смерти Федериго, и важно отметить, что в период с 1313 по 1337 год ни разу не зафиксировано народного возмущения. Более того, по мере ухудшения ситуации, во второй половине царствования Федериго, союз с Империей приобрел даже популярность, как будто это была последняя и самая отчаянная надежда королевства. Контингент из "по меньшей мере тридцати галер, хорошо вооруженных и за наш счет" для не менее чем трехлетней службы был передан разношерстной Гибеллинской лиге, организованной в 1318 году.[132] Королевский маршал Джерардо Спинола и адмирал Раффаэло Дориа в 1323 году за свой счет снова отправились на север, чтобы помочь гибеллинам деньгами, продовольствием и припасами, когда правительство не смогло прислать помощь из-за "большого количества вооруженных галер Роберта в морях" вокруг Сицилии.[133] Временами порты закрывались для экспорта зерна, чтобы обеспечить население достаточным количеством продовольствия, а излишки немедленно конфисковывались для отправки в армию гибеллинов, базировавшуюся в Савоне[134]. Но к этому моменту расходы по этим обязательствам стали непосильными. Защита собственного королевства, поддержка Афинского герцогства, помощь гибеллинам и сардинской кампании, все это одновременно ложилось непосильным бременем на быстро слабеющую экономику. Только жалованье флоту, отправленному на помощь гибеллинам в 1318 году, составило более 6.500.00.00. Именно тогда правительство заговорило о своих "многочисленных и разнообразных долгах… невообразимо огромных и суммах денег"[135], тогда же впервые, Парламент стал отказывать королю в необходимых ему доходах[136]. Хуже, чем непомерные расходы, были человеческие жертвы. Тысячи сицилийцев погибли в ходе боевых действий как дома, так и за границей. Штормы на море унесли сотни жизней. Анжуйские вторжения в 1313, 1314, 1316, 1317, 1320, 1325–1326 и 1327 годах еще более усугубили демографическую ситуацию и буквально превратили Сицилию в нацию вдов. Урожаи уничтожались, виноградники вырубались, города сжигались до руин или доводились осадами до голода. В Палермо во время кампании 1325–1326 годов Джованни Кьяромонте приказал разобрать брусчатку городских улиц и площадей, чтобы использовать ее в качестве метательных снарядов против осаждавших город анжуйцев. В Греции продолжались войны на Пелопоннесе и два анжуйских вторжения, унесли еще больше жизней (в основном каталонских, но все же сицилийских подданных), а пиратство, к которому все чаще прибегали жителей герцогства, становилось все более опасным и жестоким промыслом. До предела истощенная этими потерями и растущими требованиями все новых и новых налогов, королевская и муниципальная экономика быстро приходила в упадок.

Каталония пыталась помочь. Но ни финансово, ни дипломатически она не могла позволить себе прямого участия в войне, по крайней мере до тех пор, пока не будет завоевана Сардиния, поэтому она попробовала применить косвенный метод: в течение 1320-х годов корона предлагала отсрочку от уплаты налогов (обычно на два года) любому из своих граждан, кто захочет поступить на военную службу на Сицилии. Многие приняли это предложение. Однако эти добровольцы вряд ли руководствовались высокими идеалами или любовью к осажденному острову, поскольку это были наемники, жаждавшие только сражаться и получать за это деньги, или, что еще лучше, не сражаться, но опять же получать за это деньги. Они являлись по одиночке или приходили целыми отрядами. Так, например, некий Бартоломео Кинеран в 1321 году подал прошение о такой отсрочке и отправился в Мессину с отрядом лучников и пехоты[137]. Когда в 1325 году каталонцы окончательно закрепили за собой Сардинию, они снова были готовы предложить сицилийцам прямую военную помощь, однако к этому времени основные цели Каталонии были достигнуты, а военная удача Сицилии быстро угасала. Поэтому те, кто добровольно отправлялся на службу на Сицилию, как правило, были неудачниками и смутьянами. Например, в 1326 году в Трапани была отправлена рота смутьянов, нанятых в Валенсии, которые быстро навели на город ужас. Они отказывались выполнять приказы сицилийского командования, продавали снаряжение, выданное им сицилийцами, а на вырученные деньги напивались и разгуливали по улицам размахивая оружием в поисках приключений. К этому времени большинство местных баронов отвернулось от королевского правительства и заперлось в своих горных замках, отказываясь сражаться за королевство, которое они уже не признавали и дни которого, казалось, были сочтены. Когда в 1325–1326 годах правительство, испытывая острую нужду, предложило даже самым подозрительным наемникам двухмесячное жалованье вперед, если они только примут меры против анжуйцев, мародерствовавших в то время в сельской местности, наемники взяли деньги и быстро бежали с острова[138]. После этого Каталония поняла, что ей нужно либо оказывать более полезную, организованную поддержку, либо рисковать окончательно потерять Сицилию, поэтому после 1328 года корона предложила военную помощь напрямую, под командованием Рамона де Перальты[139].

Однако даже это не улучшило ситуацию. Бунты в городах вынудили двор предоставить их жителям больше налоговых льгот, а чтобы сохранить лояльность оставшихся баронов, пришлось предоставить им полную гражданскую и уголовную юрисдикцию (merum et mixtum imperium), которую они требовали над своими баронствами и по сути, сделать их автономными политическими образованиями в нагорье[140]. Чтобы компенсировать эти потери, двор начал активно конфисковывать бесхозные фьефы, число которых быстро росло, особенно в Валь-ди-Мазара, и продавать государственные должности тем, кто мог или хотел за них заплатить[141]. Другие должности передавались в качестве наследственных фьефов. А когда других вариантов не оставалось, правительство доходило до того, что начинало конфисковывать церковную собственность. Например, в мае 1328 года король приказал конфисковать ежегодные доходы от Равеннузы, до тех пор принадлежавшей архиепископу Монреале Филиппо Курто в обмен на его военную службу[142]. Духовенство громко жаловалось, но оно мало что могло сделать, поскольку папский интердикт, вновь наложенный на остров в 1321 году, разорвал связи между местными прелатами и Авиньоном.

Но тут появилась последняя отчаянная возможность. После долгих лет борьбы Людвиг Баварский стал императором в Германии, и, как и Генрих VII до него, он казался некоторым современникам способным восстановить императорскую власть во всей Германии и Италии. Конечно, он считался врагом Церкви, которая отлучила и низложила его в 1324 году, но это не имело большого значения для Людвига, который просто объявил о низложении Папы и учредил преданного ему антипапу, францисканца Николая V. Утвердившись в Германии, германский король повел свою армию в Италию, где в январе 1328 года в Риме получил императорскую корону от Скьяры ди Колонна. Сицилийцы смотрели на его продвижение на юг с большими надеждами и оптимизмом, считая, что если Людвигу удастся подчинить себе гвельфов, то у Сицилии появится последний шанс. Анжуйцы, оказавшиеся между имперскими войсками на севере и сицилийскими на юге, в конце концов, могли быть побеждены. Людвиг сыграл на этих надеждах и сразу же после коронации отправил в Палермо имперское посольство, предложив возобновить договор заключенный Сицилией с Генрихом VII[143]. Посольство пыталось заручиться поддержкой местного населения, которое также поддерживало антипапу, полагая, что принятие сицилийцами евангелического движения обеспечит им поддержку нового понтифика. Однако по приказу Федериго немцам запретили пропагандировать антипапу и разрешили заниматься только политическими и военными вопросами[144]. Сицилия собрала отряд из 500–600 латников, почти 1.000 пехотинцев и 50 галер, чтобы соединиться с имперскими войсками, размещенными в Пизе. Там они должны были объединиться с гибеллинскими войсками, посланными из Савоны, и затем вытеснить гвельфов с полуострова[145]. Но и император и король просчитались. Людвиг совершил ошибку, вторгнувшись в Италию до того, как подавил все сопротивление себе в Германии, и был вынужден поспешно отступить, когда пришло известие о восстании аристократов на севере. Это снова предвещало сицилийцам катастрофу, поскольку ожидаемые гибеллинские войска так и не прибыли, оставив сицилийцев один на один с быстро развернутыми армиями гвельфов. Они избежали резни, но все же погибли во время шторма на море, когда плыли обратно в Палермо. Известие о трагедии вызвало сильнейшие беспорядки в городе с тех пор, как в 1321 году в результате другого кораблекрушения (гибели всего четырех галер под командованием генуэзцев) на улицах погибло 300 человек[146]. С этого момента городские бунты стали обычным явлением по всему королевству[147]. В очередной раз королевство, пытаясь воспользоваться, как тогда казалось, благоприятной возможностью, только еще больше отдалило Неаполь, папство и саму Каталонию (которая настоятельно убеждала Федериго не заключать никаких договоров с Людвигом) и сделало невозможным какое бы то ни было урегулирование путем переговоров. И действительно, в течение последних десяти лет царствования Федериго почти не предпринималось никаких согласованных усилий даже для того, чтобы договориться о мире.

После этого все, даже сама природа, казалось, сговорились против сицилийцев. В 1329 году Катания (в то время, возможно, третий или четвертый по величине город королевства) сильно пострадала от катастрофического извержения вулкана Этна. Николо Специале наблюдавший извержение воочию, описал это следующим образом:

Вулкан продолжал извергаться еще более двух недель. Раскаленные потоки лавы и землетрясения разрушали здание за зданием. Паника, охватившая Катанию, усиливалась с каждым днем, как вдруг, словно подтверждая опасения, что апокалипсис наконец-то наступил, 15 июля произошло затмение солнца. Сам Специале наблюдал за ним, как он рассказывает, с каким-то жутким восхищением. После затмения все еще извергалась лава и бушевал огонь.

Королева Элеонора, оказавшаяся в Катании в это время, возглавила процессию вокруг городских стен с мощами Святой Агаты, покровительницы города. Извержение становилось все сильнее и страшнее, и облака сернистого газа и пепла заволокли небо. Выпавший на землю пепел был настолько густым, что вся рыба в нескольких близлежащих реках погибла, а вся равнина под городом (его сельскохозяйственные угодья) оказалась под ним погребена. Однако Святая Агата спасла свой город, поскольку поток лавы остановился прямо перед городскими воротами. Тем не менее, сотни людей погибли, в том числе некоторые, по словам Специале, были "захвачены демонами, которые, как проповедовали многие люди того времени, вселялись в тела людей", а большая часть сельскохозяйственной и производственной базы региона исчезла[148]. Но и это был еще не конец. Этна, которая до этого извергалась только в 1323 году (взрыв, осыпавший пеплом даже Мальту), взорвалась еще раз в 1333 году. Это извержение не было столь сильным, как в 1329 году, но оно во многом подтвердило опасения по поводу божественного гнева и уничтожило многие поля и виноградники, которые местные фермеры успели за это время воссоздать.

Разорение равнины Катании, каким бы драматичным оно ни было, не положило конец бедствиям последних лет жизни Федериго. Последнее и самое мрачное наследие его царствования только тогда выходило на первый план. "Настал момент, — писал Специале вскоре после завершения описания извержения вулкана, — когда необходимо описать поход Джованни Кьяромонте, графа де Модика, против Сицилии и рассказать о последующей войне… которая стала причиной опустошения [этой земли] и гибели стольких людей"[149]. Война, о которой говорит хронист, это вендетта, разразившаяся между семьями Кьяромонте и Вентимилья, потрясающе ожесточенная и кровавая вражда, которая быстро переросла в полномасштабную войну между баронами. Эта война продолжалась до конца XIV века, и когда она наконец закончилась в 1395 году с коронацией Мартина I, сельская местность Сицилии во многих местах представляла собой испепеленную пустошь. Вендетты обладают особой свирепостью, и в данном конкретном случае к спору о семейной чести добавился элемент корыстного патриотизма, классовой борьбы и противостояния местных жителей с иностранцами, что привело к такой жестокости, какой Сицилия не видела со времен Сицилийской вечерни, когда разъяренные толпы разрывали людей на части только из-за их языкового акцента. Новая война баронов, по словам Джованни Виллани, велась "словно дикими зверями", которые на пике жестокости не стеснялись морить голодом целые города, разрушать акведуки и ирригационные сети, превратив одни долины в пыльные пустоши, а другие — в малярийные болота[150].

Разочарование, лежавшее в основе этой жестокости, было вызвано постоянным подрывом экономического и социального положения баронов после 1311 года, но особенно восстания были связаны с международными проблемами королевства. Все началось с заключения двух браков. В начале 1316 года внебрачная дочь короля, Элеонора, была выдана замуж за Джованни Кьяромонте II, 10-летнего сына Манфреди Кьяромонте, графа де Модика, а также королевского сенешаля. В предыдущем году сестра юного Джованни Констанция вышла замуж за Франческо Вентимилья, графа Джераче и вместе с Манфреди одного из самых богатых и знатных аристократов королевства. Но Франческо содержал любовницу, и от нее у него было "множество детей", которых он так любил, что, видимо, не желал иметь законных отпрысков, которые могли бы их оттеснить от наследования. Констанция "стала чужой в его спальне", и вскоре Франческо начал судебную тяжбу, чтобы добиться аннулирования своего брака (на каком основании — неясно) и узаконивания своих бастардов — и обе эти цели были им достигнуты благодаря связям при папском дворе, куда аристократ ездил с правительственным посольством в 1318 году. Отказ от его сестры возмутил Джованни, который стал графом Модики после смерти Манфреди в 1321 году. Он обратился к королю Федериго, своему тестю, за правосудием, но когда король отказался принять меры против Вентимилья, Джованни, в душе которого "кипели великие бури гнева", покинул Сицилию и поступил на службу к Людвигу Баварскому в Германии, где и оставался в течение нескольких лет[151].

В изгнании Джованни лелеял свою обиду, пока та не превратился в навязчивую идею. Его страдания усугублялись тем, что его враг Вентимилья, хотя и пострадал от упадка, в который попала вся Сицилия, никогда не терял благосклонности короля или власти в правительстве. Более того, Вентимилья казался неуязвимым для любой критики или попыток подорвать его главенствующее положение в обществе. Наконец, не выдержав, Джованни вернулся с отрядом немецких наемников и стал рыскать по улицам Палермо, пока не встретил Франческо, которого они сбили с ног, но не смогли убить. Джованни и его люди поспешили в свои горные крепости и созвали сторонников своего дела, пообещав им помощь германского императорского двора. Теперь это было движение против неэффективного, коррумпированного и несправедливого иностранного правительства, а также против конкурирующей дворянской семьи, очерненной как лизоблюды монархии. Эта помощь из Германии, разумеется, так и не прибыла, поскольку у Людвига были другие приоритеты (кроме того, Федериго был полезным источником кораблей и людей для североитальянских гибеллинов). Джованни и его сторонники, столкнувшись с нарастающей против них кампанией, решили снова покинуть остров, а его земли были быстро конфискованы правительством. Отказавшись от связей с императорским двором, Джованни и его сторонники перешли на сторону анжуйцев, что вызвало обвинения в измене, встречные обвинения, цепь восстаний и репрессий, и к вящему удовольствию неаполитанского двора к 1335 году была подготовлена почва для разрушительной междоусобной войны[152]. Опасность была настолько велика, что Федериго неожиданно добавил к своему завещанию кодицил, в котором говорилось, что в слишком вероятном случае, если он и вся его семья погибнут в войне, трон должен перейти к Альфонсо Арагонскому[153].

Полномасштабная война между баронами началась после смерти Федериго, и все стороны совершали бесчисленные злодеяния. Но важно признать, что и эта трагедия была обязана своим зарождением международным проблемам Сицилии. Упадок экономики с середины царствования привел к огромным лишениям для класса землевладельцев, чья земельная рента и доходы от сельского хозяйства стремительно падали, что открыло путь как для их озлобления против городов (куда бежали их крестьяне, и где были другие экономические возможности защищенные обширными привилегиями) и против правящей каталонской элиты, так и для их возможности увеличить свою власть в горных районах. В конце концов, сам Федериго, возможно, неохотно, но последовательно, дал им возможность вырасти в более сильную и независимую группу, отменив запрет на субинфедерацию, предоставив им уголовную и гражданскую юрисдикцию (merum et mixtum imperium) в своих владениях и, наконец, назначив многих из них на военные должности в городах, которые они так презирали. Чем больше приходила в упадок сицилийская жизнь, тем больше бароны имели возможность доминировать в обществе и сваливать вину за расширяющиеся проблемы на правительство. А связи короля с гибеллинами на континенте послужили для Джованни Кьяромонте и его людей удобным оправданием для обращения к германскому императору как номинальному господину непокорного монарха. Когда Людвиг не оправдал ожиданий Джованни, возмущение и разочарование последнего были настолько велики, что он был готов, по крайней мере временно, отстаивать интересы Анжуйского дома как законных государей. То, что так много представителей сицилийской элиты рассматривали возможность возобновления анжуйских претензий на королевство (пусть даже в качестве тактической меры) красноречиво говорит об ужасающих масштабах упадка Сицилии к моменту смерти Федериго.

Сицилию легко критиковать за чрезмерное расширение власти аристократии и ее отказу от лояльности короне. Несмотря на впечатляющий экономический и социальный подъем, последовавший за миром в Кальтабеллотте, брать на себя столько обязательств перед иностранными державами было просто безрассудством. Что нужно было стране — и что, по правде говоря, правительство пыталось предложить, пока не возникли соблазны 1311–1313 годов, — так это организованные усилия по извлечению выгоды из процветания путем развития новых производств, торговли, более эффективного Парламента, более справедливых средств решения социальных проблем, вызванных демографическими сдвигами, большего количества школ, лучших дорог. Предложение вернуть Афинское герцогство Неаполю и оказать помощь в дальнейшей анжуйской экспансии на Восток могло бы заставить анжуйцев отказаться от претензий на "Тринакрию" и принести мир. Но необычные возможности, которые появились или казались появившимися в 1311–1313 годах, оказались непреодолимыми как для вдохновленного евангелическими настроениями королевского двора, так и для общества в целом. Что бы мы ни думали об этом грандиозном видении средиземноморского господства и духовного очищения, мы должны признать, что для Сицилии времен Федериго такое видение существовало временно, и что это видение заманило королевство в свою сеть внешних связей, которые, доставляли острову проблемы до самой смерти короля. Из этой сети, как только она появилась, выбраться было невозможно.

Таким образом, чтобы оценить влияние войны с Неаполем на ужасающий упадок сицилийской жизни, необходимо расширить кругозор и принять во внимание не только непосредственную войну ведшуюся на сицилийском и калабрийском побережьях. Эта война представлявшая собой серию набегов и осад крепостей, которые то и дело переходили из рук в руки, стоила достаточно дорого, принесла людские потери и прервала торговлю, но вряд ли сама по себе была достаточна, чтобы объяснить распад королевства. Николо Специале, как мы видели, относит начало упадка к периоду 1311–1313 годов, но в этом, возможно, больше символической, чем буквальной правды. Есть явные свидетельства того, что серьезный социальный и экономический упадок начался только в 1317 году, особенно в Валь-ди-Мазара, поскольку большинство папских предложений на переговорах с того времени были связаны с предоставлением Федериго постоянного контроля над западной Сицилией (плюс некоторые другие заморские земли, например, Албания или Кипр), если тот откажется от более стабильных восточных валли[154]. Однако более вероятно, что серьезный упадок начался не ранее 1320 или 1321 года и начавшись, быстро ускорялся на протяжении 1320-х годов. Успехи за границей могли на время отвлечь внимание от неудач на родине, и, возможно, по этой причине внешняя экспансия предпринималась с большей энергией. Но вскоре стал очевиден крах любых разумных надежд на международный успех как компенсацию или возможное средство от внутренних проблем. После кратковременной первоначальной выгоды, вызванной формированием нового товарного рынка, Афинское герцогство представляло собой постоянную проблему для королевской казны и, следовательно, препятствие для экономического развития острова. Чем больше земель герцогства правительству приходилось отчуждать для поддержания там своей власти, тем больше ему приходилось возмещать потери в другом секторе экономики. То же самое можно сказать и о связях с Каталонией и североитальянскими гибеллинами. Невозможно оценить общие затраты королевства на ведение этих войн, поскольку документации просто не сохранилось. Тем не менее, можно сделать некоторые общие выводы.

Во-первых, десятки тысяч людей были убиты, а еще десятки тысяч были вытеснены с земли, лишены крова, отправлены в изгнание или доведены до нищеты. (Не случайно в большинстве историй в Декамероне Боккаччо фигурирует молодая вдова-сицилийка). Обычно переселенцы устремлялись в ближайший город, где, как они надеялись, постоянная нехватка рабочей силы давала шанс начать новую жизнь, но многие устремлялись на восток или даже эмигрировали в Сардинию или Тунис, когда находили жизнь в Палермо, Трапани, Мадзаре или Агридженто не легче, чем в безлюдной сельской местности. Последствия этого переселения для экономики были катастрофическими, поскольку эрозия сельскохозяйственной базы привела к резкому сокращению торговли в городах и, как следствие, к снижению доходов, необходимых для обеспечения обороны этих городов. Возможно, нехватка рабочей силы и имела место, но без достаточного капитала или кредитов для коммерческого сектора, шансов найти постоянную работу было мало. Например, в ходе кампании 1325–1326 годов анжуйцы последовательно осаждали Мадзару, Салеми, Марсалу, Шакку, Кальтабеллотту, Корлеоне, Каттолику, Агридженто, Ликату, Наро, Терранову, Кальтаджироне, Шикли, Модику, Сиракузы, Ното, Буккери, Ферлу, Палаццоло, Аволу, Рагузу, Августу, Лентини и Катанию, громя деревни и фермы, сжигая посевы, разрушая акведуки и вырубая виноградники. Ущерб невозможно подсчитать, однако коммерческие контракты, заключенные на несколько лет позже, пестрят пунктами, оговаривающими степень ответственности отдельных лиц за невыполнение обязанностей по поставкам товаров или услуг "по причине войны"[155]. Сам Палермо, который в первую очередь являлся целью этой кампании, был вынужден тратить огромные суммы денег на ремонт городских стен и других укреплений, разрушенных анжуйцами, на закупку провизии на случай чрезвычайных обстоятельств и наем ряда частных армий (comitive), появившихся к тому времени, хотя коммуна была почти неплатежеспособна[156]. Но проблемы в Палермо были очевидны еще до начала вторжения. Например, в первом нотариальном реестре Салерно ди Пеллегрино, который охватывает внешнюю торговлю в этом городе за период с сентября 1323 по август 1324 года, записано пятьдесят восемь сделок (около 40% всего реестра), в которых товары были куплены в кредит, или были предоставлены займы, но не было отмечено их погашение (долги, которые были погашены, тщательно задокументированы как таковые). Эти неплатежи, если они были, представляют собой общую сумму более 1.200.00.00[157].

Не менее велики были издержки в виде социальной напряженности и бунтов толпы, поскольку бедность и разочарование толкали все большее число людей к ксенофобскому поиску козлов отпущения, на которых они могли бы выместить свой гнев. Горные бароны выступили против каталонцев, которые, по их мнению, были жадными предателями доверия, оказанного им Сицилией. "Смерть каталонцам!" — гласил их клич, который можно было слышать с 1321 года и далее[158]. В городах, однако, жертвами, как правило, становились иностранные купцы, особенно из Генуи (скорее из-за их растущего присутствия, чем из-за особенностей их происхождения). Нападавшие толпы, судя по всему, неоднозначно относились к гвельфским или гибеллинским пристрастиям своих жертв, а иностранные купцы в целом рассматривались как привилегированные хищники, и порой во взрывоопасной атмосфере иностранцы даже нападали на иностранцев[159].

В общем, международная обстановка, возможно, и не стала причиной удручающего падения Сицилии, но она, безусловно, усугубила это падение, и она же обеспечила необходимый фон или контекст для анализа внутренней политики и событий. Что бы ни хотели сделать центральные и местные власти в плане внутреннего развития, реальных возможностей у них было немного, и они постоянно сужались перед лицом международных проблем, требовавших немедленного и неотложного внимания. После заключения мира в Кальтабеллотте бароны проявили готовность сотрудничать с новым правительством и мирно отказались от земель, захваченных ими во время первой фазы Войны Сицилийской вечерни, хотя у правительства было мало сил, чтобы заставить их подчиниться. Однако подрыв экономической базы подтолкнул их к неповиновению, которое принимало разные формы: они либо переселялись в города и нарушали там мирное течение жизни, либо уединялись в горных районах и становились независимыми мелкими князьками, либо открыто порывали с правительством и брались за оружие.

Когда начался упадок, королевство заключало союз за союзом, переходило от кризиса к кризису, но ничто не могло освободить его от постоянно сжимающейся сети, в которую оно попало. В какой-то момент стало ясно, что мира с Неаполем, пока анжуйцы хотят вести войну, а папство готово поддерживать их усилия, быть не может, разве что в случае решающей победы, а возможность такой победы представлялась дважды — в лице Генриха VII и Людвига Баварского. Надежды сицилийцев были совершенно несбыточными, но рассматривая совокупность событий, которые приводили к очередному тупику, мы можем оценить весь масштаб ужасающих проблем, с которыми они столкнулись.