Закат и падение средневековой Сицилии: политика, религия и экономика в царствование Федериго III, 1296–1337 гг.

Города на побережье Сицилии были республиками-коммунами (universitates или urbes). Несколько внутренних городов (таких как Полицци, Кастроджованни, Наро и Пьяцца), также управлялись выборными судьями и более мелкими муниципальными чиновниками, но они не имели такой разносторонней экономики и пестрого этнического состава, чем приморские поселения. Кроме того, супруга Федериго Элеонора владела обширным независимым апанажем, известным как кабинет королевы (camera regina), находившимся в Валь-ди-Ното, которым она управляла с помощью собственного корпуса чиновников. Его наиболее важным компонентом был город Сиракузы, но он также включал Франкавиллу, Лентини, Минео и Виццини. Численность населения этого апанажа в 1320–1330-х годах быстро росла и стала излюбленным местом переселения мигрантов из Валь-ди-Мазара, благодаря некоторым налоговым льготам, но прежде всего из-за относительного отсутствия там влияния баронов. В начале царствования Федериго более 50% всего населения Сицилии проживало в пределах шестнадцати километров (десяти миль) от береговой линии, причем доля горожан увеличивалась пропорционально уменьшению общей численности населения. Таким образом, если рассматривать королевский домен в самом широком смысле (то есть как все территории, находящиеся под королевским контролем, независимо от того, был ли это король или королева), то вполне вероятно, что с 1325 года до ⅔ всех сицилийцев проживали на территории подвластной короне и платили налоги в королевский фиск.

Очевидно, что управление столь обширными владениями занимало большую часть внимания короля. С момента вступления на престол Федериго, чтобы обеспечить процветание городов, регулировал муниципальные выборы, гарантировал местные привилегии, организовывал защиту портов, рассматривал судебные апелляции и реформировал систему тарифов. Хотя он и любил утверждать обратное, своим троном он был обязан поддержке, которую ему оказывали крупные муниципалитеты. Без поддержки городов он в 1296 году не получил бы корону и прекрасно осознавал, что лишившись этой поддержки не сможет усидеть на троне. Поэтому всегда существовало определенное противоречие между тем, что говорил Федериго в отношении городов, и тем, что он делал. Города, как важнейшие столпы экономики, прекрасно понимали свою значимость для короля и не стеснялись напоминать ему об этом и добиваться новых привилегий или помощи. Почти после каждого нападения анжуйцев или генуэзцев, вспышки эпидемии или конфликта с баронами город или города обращались к своему сюзерену за той или иной формой компенсации за понесенные убытки. Их прошения часто вызывали королевский гнев, поскольку неизбежно касались местных нужд и пожеланий, что мешало Федериго осуществить более масштабную цель — укрепление единства всего королевства. Переход от прославленного героя войны к администратору по снабжению оказался для него болезненным и вполне мог бы довести его до отчаяния, если бы не принятие им евангелическо-реформаторской идеи, которая придавала его действиям столь сильное ощущение божественной цели.

Федериго эволюционировал в своей роли короля. В первые годы, от коронации до заключения мира в Кальтабеллотте, он проявлял дерзость молодого короля-воина, переживающего, как ему казалось, рыцарские приключения на манер своего любимого отца. Однако после заключения мира он адаптировался к мирному времени и провел амбициозную и в основном успешную реформу администрации королевского домена, которая привела к стандартизации тарифного кодекса, упорядочению выборов в городах и достаточно справедливому отправлению правосудия. В этот период, примерно до середины царствования, города оставались относительно мирными и процветающими. Несмотря на масштабные изменения происходившие в обществе, сохранившиеся свидетельства говорят о на удивление малом количестве случаев городских беспорядков, хотя иногда они наверняка имели место. Однако вторая половина царствования — это уже совсем другая история. В условиях постоянной угрозы войны и упадка торговли, когда в города стекались голодающие крестьяне, когда росла межэтническая напряженность, когда доходы и власть постепенно монополизировались горстками представителей соперничающих элит, города стали центрами значительной бедности, бунтов, преступности и болезней. Столкнувшись с этими растущими проблемами, король обратился для поддержания порядка к представителям баронства и стал назначать их бальи (bailiffs) или преторами (pretors), наделив широкими полномочиями по подавлению бунтов. В других случаях он был вынужден фактически покупать дальнейшую поддержку города, предоставляя ему дополнительные привилегии и налоговые льготы, которые в общем то он не мог себе позволить. Популярность короля неуклонно падала, в то время как просьбы о милостях столь же неуклонно росли и фактически стали приобретать характер требований. В Валь-ди-Мазара мнение о короле среди подданных упало так низко, что после 1321 года Федериго почти не видели к западу от реки Сальсо, и он редко отваживался заезжать даже в Кастроджованни. Почти все свое время он проводил в Мессине или рядом с ней, сделав этот город фактической столицей, и лишь при необходимости совершал поездки в такие полностью лояльные ему места, как Лентини и Сиракузы[160].

Единственное сохранившееся стихотворение Федериго, в жанре сирвента (sirvante), написанное на итальяно-провансальском языке в 1298 году, иллюстрирует его дерзость в молодости. В стихах самоуверенный король рассматривает приобретенное им королевство как сцену, на которой можно разыграть свои рыцарские мечты:

Стихотворение, мягко говоря, неважное, но оно отражает тщеславие молодого короля и дает представление о его политических взглядах, хотя и иллюстрирует упадок поэзии трубадуров, которая все еще присутствовала при аристократических дворах. Он относится к Войне Сицилийской вечерни как к рыцарскому спорту, возможности получить славу и поддержать честь королевского дома Арагона. Он даже не питает злобы к своим врагам и просит их лишь открыто заявить о себе. Он радуется поддержке, оказанной ему сицилийцами и каталонскими союзниками, и заявляет о своей решимости сохранить трон, несмотря на грядущие проблемы. Эта сирвента во многом является шаблоном, но в ней есть и несколько сложных политических реалий. На момент написания стихотворения Федериго, после своего избрания и утверждения Парламентом, занимал трон уже два года, но он заявляет, что корона на его голове находится по праву, поскольку он сын короля Педро, чьи завоевания стремится завершить. Словно предвидя последующую борьбу с городскими лидерами, он утверждает, что власть перешла к нему по наследству. Но Педро обладал правом на Сицилию не только как завоеватель, но и как законный наследник, благодаря браку с последней представительницей династии Гогенштауфенов, Констанцией и поэтому наследственные права Федериго распространяются "вплоть до Германии". Конечно, это всего лишь ссылка на родство с Гогенштауфенами, но она предвосхищает союзы с императорами Генрихом и Людвигом, которые принесли королевству столько вреда. Упоминание в стихотворении скрытых врагов и тайного предательства относится к измене Руджеро ди Лауриа (который дезертировал в 1297 году), но это также может быть сетованием на позицию, занятую Хайме в псевдовойне между Сицилией и Каталонией. Федериго рассматривает королевскую власть прежде всего как вещь, которой можно наслаждаться, как будто главной целью этой должности является удовлетворение ее обладателя, а не служение его подданным.

Опубликованные им законы дают более четкое представление о его подходе к управлению земельными владениями. Шесть основных законодательных актов составляют то конституционное наследие, на которое он может претендовать. Его Constitutiones regales, изданные после его коронации, установили основные рамки; за ними почти сразу последовали Capitula alia. В конце 1309 или начале 1310 года, после принятие им евангелической идеи, появились Ordinationes generates, которые представляли собой наиболее интересные из его промульгаций, касающихся вопросов работорговли и более широких социальных реформ. Они несли в себе влияние идей Вилановы и действительно иногда встречаются в его религиозных трудах. После этого новых законов не издавалось вплоть до Stratigoto civitatis Messane (1321), Constitutiones facte in Castro Johannis (1325) и Constitutiones facte in urbe Panormi (1332), все из которых были сиюминутными мерами по решению тех городских проблем, которые к тому времени были практически неразрешимыми[162].

Города с самого начала четко сформулировали свои требования: обязательство королевского правительства защитить их от любого посягательства, будь то светский или церковный сеньор, знатный или простой человек, сицилиец или иностранец, и отказ от любых иностранных связей "без выраженного согласия и полной осведомленности народа". На их взгляд, каждый монарх, начиная с Фридриха II Гогенштауфена, оставлял остров ради осуществления своих более грандиозных планов в других местах и лишал купцов их прибыли для финансирования заморских авантюр, оставляя прибрежные города без защиты от агрессивных баронов или подвергая их угрозе возмездия со стороны слишком амбициозных иностранных соперников короля. Чтобы предотвратить любую попытку уклониться от этого основного обязательства, города потребовали и получили Парламент, регулярно собирающийся и обладающий верховной властью над всей внешней политикой; они были особенно обеспокоены тем, чтобы новый король "никогда не желал, не добивался и не получал никакого освобождения от этих уз и обязательств"[163], дабы Федериго не пытался избежать своей клятвы. Далее они обязали короля признать и подтвердить "все субсидии, уступки, пожертвования, дары, привилегии, свободы, иммунитеты, обычаи, конституции, постановления и законы", существовавшие до этого в городах, что позволило бы им восстановить прежнюю торговлю и производство. Важно отметить, что далее они вырвали у Федериго обещание, что во всех разумно оспариваемых случаях юридическое толкование первоначальных привилегий, если они будут оспорены, всегда будет в пользу того человека или города, кому они были первоначально предоставлены. Эта уступка слишком часто игнорируется историками. По сути, она предоставляла каждому муниципалитету полную автономию в отношении его собственной торговли или, по крайней мере, тех ее аспектов, на которые ранее была предоставлена привилегия[164]. Если, например, Шакка не могла получить новую привилегию, сопоставимую с предоставленной соперничающему порту Мадзара, все, что ей нужно было сделать, это интерпретировать уже существующие привилегии в желаемом ключе и настоять на согласии короля, что нередко случалось в 1320-х и 1330-х годах. Также можно было прибегнуть к проверке королевских чиновников. Учрежденный в 1296 году городами Парламент, который за десять лет превратился в трехпалатный орган, в котором было по одной палате для духовенства, дворянства и представителей городов домена, должен был собираться ежегодно в День Всех Святых, чтобы рассмотреть действия, предпринятые в прошлом году всеми королевскими чиновниками, и заставить их "покаяться и отречься" от их неадекватных решений или коррупции[165].

Злоба на церковь все еще была высока, и насилие на улицах могло стать результатом необоснованного обвинения в приверженности к гвельфам. Даже в десятилетие после заключения мира в Кальтабеллотте страсти кипели достаточно сильно, чтобы вызвать массовые беспорядки, как это случилось в Корлеоне в 1309 году, когда между двумя городскими группировками вспыхнула жестокая борьба, "которая, казалось, могла уничтожить весь регион"[166]. Чтобы избежать подобных столкновений, в Constitution был включен запрет называть кого-либо гвельфом или предателем, а также четкий запрет королю заключать какие-либо соглашения с папством без согласия Парламента[167]. Духовенство на Сицилии было обязано платить ненавистный ему налог collecta, всякий раз, когда налоги взимались с городского населения, а местные церкви должны были продать "в течение одного года плюс один месяц, одну неделю и один день" все имущество, завещанное им верующими[168]. Иными словами, Церкви могли быть возвращены владения и привилегии, которыми она обладала до Сицилийской вечерни, но дальнейшие приобретения были ограничены, в надежде положить конец церковному влиянию в королевстве. Опасаясь других видов насилия и злоупотреблений, города потребовали дополнительных предписаний, запрещающих на их территориях ношение оружия (за исключением высшей или низшей аристократии, которая имела право носить меч и кинжал) и гарантирующих, что уголовные дела, обжалованные в королевских судах, будут рассмотрены и решены в течение двух месяцев.

Таким образом, характер отношений между городом и королем был определен. Каждый муниципалитет управлял городскими делами самостоятельно в соответствии со своими традициями и обычаями и придерживался собственной коммерческой стратегии, а центральное правительство собирало налоги и следило за выборами в городские магистраты, но в остальном практически не имело над городами прямого контроля. Однако у городов были ограничения иного характера. В отличие от городских коммун Северной Италии, города Сицилии не владели прилегающими землями и не контролировали окружающие их районы, а без такого контроля над контадо (contado) каждый муниципалитет был под угрозой лишения ресурсов, от которых зависела его экономика. По мере того как в города стекалось все больше мигрантов, для них становилось все более важным приобрести юрисдикционную и коммерческую власть над своими окрестностями. Таким образом, города решительно стремились либо получить прямой контроль над окружающими их районами, используя те или иные уловки, либо защитить себя от возможных потерь, добившись дополнительных субсидий или привилегий, основанных на своем долготерпении в интересах центрального правительства. По прошествии десятилетий общим эффектом этих стратегий стало усиление локалистских и изоляционистских тенденций, которые уже присутствовали в каждой городской общине, пусть и за счет соседних городов или королевства в целом, а иногда и особенно за их счет.

I. Экономические стратегии

До середины царствования только Мессина имела значительное влияние на свой контадо. Уникальное расположение Мессины на берегу пролива в сочетании с уникально низкими возможностями ее сельской глубинки привели к созданию производственной и торговой экономики, которая требовала закупки сырья на территории всего Валь-Демоне. Чтобы Мессина могла выжить, а тем более процветать, она должна была иметь беспрепятственный доступ к ресурсам всего района, и поэтому мессинские купцы и городская элита всегда особенно настойчиво добивались от правительства уступок. Например, чтобы обеспечить регулярное наличие галер и других торговых судов, Мессина еще в 1199 году получила контроль над Рандаццо, расположенным над долиной Алькантара известной своей древесиной. Постоянный приток качественной древесины помог сделать верфи Мессины самыми крупными и производительными в королевстве, что позволило при необходимости с завидной скоростью строить и оснащать корабли для торговли или войны. Особое внимание уделялось тому, чтобы город был коммерчески и политически стабильным, что не мешало фальсифицировать привилегии, когда это считалось полезным. Большинство таких фальсификаций удавалось, поскольку из-за упадка королевских архивов после того, как анжуйцы ушли, забрав с собой свои записи, правительство не имело эффективных средств проверки подлинности представленных городу привилегий. Действуя на основании одного из таких фальсифицированных прецедентов, Федериго, например, подтвердил право Мессины выбирать magistri jurati на всей своей территории — которая к 1302 году была расширена и включала равнину Милаццо, единственную крупную территорию производства зерна в Валь-Демоне[169]. Это значительно расширило юрисдикцию муниципалитетов и облегчило контроль над региональной экономикой. Кроме того, Мессина обладала монополией на производство вина (импорт был категорически запрещен), что приносило немалый доход ведущим купцам. А высшее должностное лицо города, stratigoto, получило власть над несколькими более древними юрисдикциями, простиравшимися вплоть до Кастроджованни. Но даже когда Мессина набрала силу, проблемы не исчезли. Из-за сильной миграции на восток и из-за того, что Мессина привлекала непропорционально большой процент мигрантов, запасы зерна всегда были опасно малы. Даже в годы высоких урожаев Мессине приходилось зерно импортировать, но поскольку западная Сицилия активно экспортировала зерно в Северную Италию, Тунис или Каталонию, Мессине приходилось искать источники снабжения в других местах. Поэтому городские лидеры стремились восстановить традиционные торговые связи с анжуйской Калабрией. Продукты животноводства, такие как сыр и солонина, немного древесины, вино, возможно, шелк или даже железная руда, были доступны в достаточном количестве для обмена на зерно, производимое крупными латифундиями анжуйцев[170]. Несмотря на существовавшую между королевствами вражду, вполне вероятно, что король поддерживал такую торговлю даже в периоды открытых войн, поскольку торговля с Калабрией технически считалась внешней торговлей и, следовательно, облагалась королевскими пошлинами. Торговля с полуостровом была настолько важна, что мессинские лидеры даже открыли собственное консульство в Неаполе после того, как в 1320-х годах началась последняя фаза анжуйского наступления на Сицилию[171]. Мессина также вела обширную торговлю с Левантом, особенно с Египтом, так в справочнике Пеголотти, например, приводятся цифры пересчета весов и мер, использовавшихся в Мессине, и мер, применявшихся в Александрии и Дамиетте[172]. Восточные пряности и красители обменивались на местную мануфактуру и товары из северных стран. Торговые отношения с Египтом издавна были одной из главных забот каталонцев, но эта связь заметно укрепилась при короле Хайме, которого Бонифаций VIII назначил "адмиралом церкви" и возложил на него ответственность за защиту христианских купцов и паломников в Египте и Святой земле[173]. Однако, как и большая часть внешней торговли Сицилии, торговля Мессины с Востоком в основном находилась в руках каталонцев или других иностранных купцов.

Другие сицилийские города, особенно на западе острова, не смогли повторить успех Мессины в установлении контроля над контадо по двум причинам: у них не было возможностей, доступных мессинцам с точки зрения экономического разнообразия их земель (район Мессины, хотя и крайне неблагоприятный для производства зерна, имел другие ресурсы, которые можно было использовать), и они не смогли выступить единым фронтом, как это сделали мессинские купцы. Например, по меньшей мере дюжина городов — в частности, Кальтабеллотта, Кастроджованни, Лентини, Ликата, Марсала, Минео, Никосия, Петралия, Терранова, Трапани и Виндикари — имели поблизости солеварни, которые давали потенциальную возможность для роста, но ни в одном из них, за исключением Трапани, уровень производства не был намного выше того, что требовалось для местного потребления. Что еще более важно, большинство из этих солеварен были отчуждены и, таким образом, не контролировались городскими купцами. Вероятно, только Трапани, занимался сколько-нибудь значительной торговлей[174]. Месторождения квасцов, минеральной соли, использовавшейся в качестве протравы при производстве шерсти, были известны в нескольких местах по всему королевству, но их добыча велась не слишком систематически. Залежи квасцов находились в вулканической почве вокруг горы Этна, на островах Липари, а также вблизи Какамо и Шакки в Валь-ди-Мазара. Но квасцы не требовались для производства грубой шерстяной ткани, которую из-за бедности носили большинство сицилийцев и поэтому значительного местного рынка сбыта для них не существовало. Однако за рубежом спрос был довольно высок. Квасцы широко использовались для рафинирования высококачественных тканей, и поэтому их производство могло быть очень прибыльной отраслью для местных предпринимателей, но те немногие свидетельства, которые мы имеем о торговле квасцами в царствование Федериго, говорят о том, что иностранные купцы, такие как Барди, контролировали как их распределение, так и потребление[175]. Некоторое количество сахара производилось в окрестностях Палермо и Сиракуз, но его производство было капитало- и трудоемким (что было не по силам многим местным купцам) и облагалось высокими налогами, в результате чего продукт был слишком дорогим для большинства сицилийцев, так что местный спрос на сахар был сосредоточен в аптекарских лавках[176].

Поэтому, имея меньше возможностей, большинство городов обратились к обеспечению привилегий и контролю, где это было возможно, над местными ценами и зарплатами. Они не теряли времени даром и не стеснялись добиваться возмещения своих убытков, реальных или мнимых. Требования о предоставлении различных субсидий дошли до короля еще до того, как он в 1302 году покинул Кальтабеллотту. Первыми на очереди стояли представители купечества из близлежащей Шакки: "учитывая всю преданность, верность и службу, которую все жители Шакки проявили" короне в только что закончившейся войне, Федериго был вынужден предоставить им иммунитет от всех пошлин, что было довольно значительной уступкой, поскольку Шакка была, пожалуй, третьим по значимости городом-экспортером зерна в королевстве, после Палермо и Агридженто[177]. У короля не было иного выбора, кроме как предоставить эту привилегию (и те, что последовали за ней), и последствия этой королевской уступки были двоякими. Во-первых, произошло значительное сокращение королевского дохода, который, каким бы скромным он ни казался вначале, со временем становился все больше. Подобное снижение налогов было обычной практикой на протяжении XII и XIII веков, но это были века роста населения, промышленного производства и повышенного спроса. В период же упадка, подобные действия оказывали пагубное влияние, которое пропорционально увеличивалось по мере сокращения численности населения. Во-вторых, и это не стоит сбрасывать со счетов, такое постоянное попустительство со стороны центрального правительства только укрепляло и поощряло местные предрассудки, которыми руководствовался каждый город. Даже если предположить, что города, получившие эти льготы, должны были платить за привилегию (а значит, по сути, платить сложные налоги как минимум несколько лет в будущем), немедленная денежная прибыль в королевскую казну едва ли компенсировала потери доходов в долгосрочной перспективе. Подобные действия имели очевидную привлекательность на местном уровне, но они напрямую противоречили политике правительства, направленной на укрепление сплоченности в королевстве. Как и в случае с мятежником Джованни Кьяромонте в 1330-х годах, недовольство королевским двором было легко перевести в оппортунистический союз с любым (даже с анжуйцами), кто обещал защитить отдельную общину, даже нанося при этом ущерб другим.

К середине царствования Федериго раздал поразительное количество иммунитетов, привилегий и особых пожалований. Большинство требований городов возникало после нападения иноземцев или неурожая, и в такие моменты неспособность короля выполнить просьбу открывала путь к восстанию. В результате в течение короткого времени привилегии, освобождавшие сами города и отдельных горожан (в случае их переезда в другое место) от всех повинностей, получили (в хронологическом порядке их пожалования) Мессина, Сиракузы, Рандаццо, Палермо, Шакка, Монте-Сан-Джулиано, Трапани, Марсала, Мадзара[178]. В целом эти льготы распространялись на 280.000 горожан из общего числа жителей (до Сицилийской вечерни), составлявшего, возможно, 850.000 человек. Иными словами, треть всего населения, о котором мы знаем, и более половины населения домена имели те или иные льготы по налогообложению. Многие из этих льгот неоднократно подтверждались или продлевались. А поскольку правительство полагалось на доходы от повинностей для выплаты жалования и финансирования различных программ строительства и переселения, в которых оно участвовало, бюджетные проблемы нарастали. Проблему усугубляли многочисленные привилегии, которые получали отдельные лица, часто иностранцы, но чаще всего местные жители, чья служба требовала особого отношения. Например, флорентийский купец Гульельмо Россо в 1312 году был освобожден от королевских поборов за вывоз 100 сальм зерна из Палермо (награда, вероятно, была связана с объявленной им при дворе верностью гибеллинам), или Бартоломео Иардо был освобожден от налогов за неограниченное количество зерна, вывезенного из "всех портов, ворот, земель и мест на Сицилии"[179]. Предоставление привилегий отдельным лицам могло служить конкретной цели, хотя вряд ли способствовало сплочению общества. С другой стороны, привилегии городам, хотя они, безусловно, обедняли королевскую казну, вероятно, оказывали временное благотворное влияние на общую торговлю, поскольку создавали сеть предпринимательских зон, которые оказывали конкурентное давление на лишенные привилегий города и баронов, заставляя их снижать собственные цены и налоги. А поскольку пошлины распространялись не на предметы роскоши, продававшиеся за границей (на них налагался стандартный 3% сбор), а на сырье — соль, сыр, хлопок и солонину, — которые продавались и потреблялись на местах, то в итоге на короткое время основные товары стали для населения более доступными.

Очевидно, что такие уступки не могли продолжаться бесконечно, поэтому правительство искало другие способы удовлетворения городских потребностей и стимулирования торговли. Одной из альтернатив стало учреждение ярмарок, которые во многом способствовали оживлению региональной торговли[180]. И в этом случае ведущую роль играли крупные города королевского домена. Во время коронации Федериго Мессина была удостоена 15-дневной ярмарки на праздник Гроба Господня (23 апреля — 7 мая); Трапани отмечал праздник Святого Георгия (23 апреля) ежегодной ярмаркой с 1302 года; Пьяцца последовала за ним в 1306 году, Термини и Агридженто — в 1312 году, а Трапани — в 1315 году (вторая ярмарка, на этот раз 15-дневная в августе — вероятная награда за стойкость во время осады города анжуйцами в 1314 года); Мадзаре была предоставлена месячная ярмарка (6 августа: Праздник Тела и крови Христовой) в 1318 году; Палермо подал прошение в 1325 году и получил разрешение на 17-дневную ярмарку, посвященную Рождеству Богородицы (8 сентября); а Корлеоне, начиная примерно с 1329 года, отмечал каждый праздник Святого Иоанна Крестителя (24 июня) собственной ярмаркой неизвестной продолжительности[181]. Эти вновь открытые ярмарки дополняли ярмарки, учрежденные до царствования Федериго, такие как ярмарки в Лентини (1287 г.: праздник Вознесения) и в Назо (1254 г.: праздник Святой Марины), которые, предположительно, продолжались, хотя прямых сведений о этом нет, благодаря коронационным гарантиям в отношении всех ранее существовавших муниципальных привилегий. Как и вышеописанные привилегии, эти ярмарки явно были направлены на укрепление общин Валь-ди-Мазара, и поэтому их можно рассматривать как свидетельство некоторых экономических проблем, вызванных упадком сельской местности и бегством людей на восток острова. Они также свидетельствуют о характере местной торговли: привлекая региональный бизнес на городскую площадь, ярмарка каждого города обеспечивала местным мануфактурам рынок сбыта различных товаров. Хотя иностранные купцы, которые ежегодно посещали эти ярмарки, были заинтересованы главным образом в зерне и шерсти, местные купцы использовали ярмарки, чтобы сделать такие товары, как смола, кожа, соль, железо, хлопок и сахар, доступными для внутреннего потребления. Таким образом, города, не имевшие прямой власти над своими контадо, постепенно смогли установить над ними определенный экономический контроль и тем самым снизить расходы на торговлю сыпучими товарами, для которых не существовало значительного внешнего рынка сбыта. Это способствовало внутренней специализации местной или, в крайнем случае, региональной экономики, но в то же время стимулировало самодостаточность, которая все больше характеризовала западные муниципалитеты. С годами, и особенно после серьезного спада, начавшегося в 1320-х годах, города все крепче держались за свои привилегии и демонстрировали все большее нежелание жертвовать какими-либо аспектами своих прав или ресурсов, чтобы компенсировать какую-либо конкретную или даже критическую потребность, ощущавшуюся в других частях королевства.

Там, где местная экономика казалась особенно уязвимой, муниципальные власти пытались стабилизировать ситуацию, контролируя заработную плату и регулируя рынок труда. Как уже говорилось ранее, первым следствием бегства населения в королевский домен после заключения мира в Кальтабеллотте стало создание избыточной рабочей силы, резко сократившей издержки производства и это сокращение издержек после 1302 года стало важным катализатором восстановления экономики. Но сокращение численности населения в абсолютных цифрах после 1311–1313 годов привело к нехватке рабочей силы, особенно квалифицированной, которая стала особенно острой на протяжении 1320-х и 1330-х годов. Например, заработная плата квалифицированных и неквалифицированных работников в Палермо с 1321 по 1337 год выросла почти вдвое, даже с учетом девальвации валюты в 1333 году. Многие муниципалитеты прибегали к довольно жесткому контролю над рабочими. Это происходило в разное время в разных местах, но лишь немногие города полностью избежали этой практики, и применение таких мер дает впечатляющее, но полезное представление о масштабах и характере экономических проблем. Например, Агридженто запретил эмиграцию рабочих из района вскоре после заключения мира, Патти в 1312 году установил предельные размеры оплаты труда, а Трапани в 1331 году, как и Агридженто, вообще запретил переселение рабочих[182]. Подобные меры подрывали социальную мобильность, характерную для большей части позднесредневековой Сицилии, и поэтому вряд ли были успешными в качестве долгосрочных мер, если же они были необходимы, то должны были приниматься на муниципальном уровне, поскольку торговых гильдий не существовало. Однако постепенная монополизация муниципальной власти небольшими кругами городской элиты часто оказывалась тем же самым, что и структура гильдий.

Помимо этих экономических стратегий, городское общество испробовало множество других адаптивных методов. В послевоенное десятилетие, как и во многие другие подобные периоды, наблюдался кратковременный рост числа браков, что отражало спешку в заселении земель и возобновлении полноценной коммерческой жизни. Но упадок, начавшийся в 1311–1313 годах, и сокращение кредитного рынка по мере сокращения предложения доступных денег привели к значительным изменениям. Например, браки, как правило, откладывались до тех пор, пока человек или его семья не достигали определенной экономической стабильности. Сохранившиеся завещания жителей Палермо свидетельствуют, что до 60% всех взрослых сыновей и почти половина всех взрослых дочерей оставались незамужними после смерти завещателей, более того, треть всех сыновей и дочерей, упомянутых в этих завещаниях, описаны как несовершеннолетние, что позволяет предположить, что родители сами довольно поздно пришли к алтарю[183]. Хотя эти задержки с заключением браков могли иметь желаемый эффект временной стабилизации финансов некоторых семей, они способствовали снижению рождаемости, что усугубило уже начавшееся общее сокращение населения. К концу XIV века рождаемость в Палермо (единственном городе, по которому сохранились достаточно достоверные статистические данные), упала до такого низкого уровня, что в среднем в сохранившихся завещаниях упоминается менее одного выжившего ребенка на семью[184]. Под влиянием этих факторов города постепенно приобретали сильно развитый характер неоформившейся, хаотичной массы более или менее атомизированных самодостаточных индивидов не имевших больших семей. Записи свидетельствуют как о постоянно растущем числе городских жителей, не имеющих значительных местных родственных связей, так и о растущем числе новых иммигрантов, прибывших либо из-за границы, либо, что чаще, из других районов Сицилии. В первой половине XIV века не менее четверти всех сохранившихся завещаний мужчин составлены иммигрантами (процентное соотношение для женщин подсчитать невозможно, поскольку сохранилось так мало завещаний, что они не могут быть репрезентативной выборкой), а сохранившиеся брачные договора свидетельствуют о том, что в те же десятилетия треть всех городских браков заключалась с новоприбывшим горожанином[185].

Более успешными были попытки найти новые рынки сбыта для местных мануфактур и привлечь иностранные инвестиции. Известно, что во время царствования Федериго на Сицилии проживало более 1.000 иностранных купцов (в основном генуэзцев, пизанцев и каталонцев, но встречались и неаполитанцы, венецианцы, окситанцы и кастильцы), которые развозили сицилийские товары (особенно зерно и шерсть) по всему Средиземноморью. Можно проследить несколько закономерностей или тенденций. Во-первых, направление экспорта зерна, рассчитанное по тоннажу, резко менялось в зависимости от политической конъюнктуры королевства. Например, торговля с Тунисом составляла ¼ всего зерна, отправляемого за границу (в основном из Агридженто и Шакки) до заключения договора в Кальтабелотте, после чего североафриканская торговля сократилась до менее чем 10% внешнего рынка. В течение следующих десяти лет ⅔ экспортируемого Сицилией зерна отправлялось на итальянский полуостров, в основном в северные коммуны, но часть и в Неаполитанское королевство. В это десятилетие экспорт в Каталонию (¼ торговли до заключения мира) резко сократился, в основном из-за необычно высоких урожаев в Арагоне, что снизили спрос на импорт. Однако после возобновления войны в 1311 году поставки зерна в Каталонию практически монополизировали внешнюю торговлю вплоть до 1329 года, поскольку мало кто хотел полагаться на быстро сокращающиеся сицилийские поставки или рисковать папскими или анжуйскими репрессиями, а каталонцы, которые в то время были заняты своей давно отложенной сардинской кампанией, испытывали новый дефицит. Затем, с 1329 по 1337 год, восстановилось нечто похожее на первоначальное равновесие, существовавшее до заключения мира: продажи в Северную Африку вновь составили ⅓ экспорта, каталонские закупки сократились до 40% от общего объема экспорта, а оставшуюся часть забирали Монпелье, Перпиньян и славянские земли. Однако к этому времени общий экспорт зерна сократился до менее чем ⅕ от максимума мирного времени, достигнутого после заключения мира[186].

К тому же, значение Палермо как центра этой торговли резко возросло по отношению ко всем остальным городам к западу от реки Сальсо. В основном это было следствием огромной массы населения города, и, несомненно, картина несколько искажена гораздо большей сохранностью палермских записей по сравнению с записями из любого другого места на Сицилии. Тем не менее, кажется очевидным, что по мере обезлюдения западной части королевства только Палермо был в состоянии воспользоваться всеми оставшимися ресурсами, навыками и производством, чтобы укрепить свою экономическую роль по сравнению с другими городами. В какой-то степени этому благоприятствовала география, поскольку у столицы был естественный прилегающий район — Конка д'Оро. Эта обширная равнина с цитрусовыми рощами и виноградниками, простирающаяся на пятнадцать миль вглубь острова, от Сферракавалло к западу от города до Солунто к востоку от него, была окружена высокими известняковыми холмами, которые образовывали естественную границу, отделяющую ее от остальной части королевства. Формально эти земли находились вне юрисдикции Палермо вплоть до XV века, но столица, благодаря численности населения и относительному доминированию на рынке в XIV веке, смогла установить над ними экономический контроль.

Тактика палермцев отличалась от тактики мессинцев. Соперничество между местными купцами и городской элитой, а также между отдельными лицами или семьями внутри каждой группы не позволило им выступить единым фронтом, в результате чего они так и не смогли добиться чего-то, приближающегося к обширным монополиям, предоставленным Мессине. Но даже если бы такие скоординированные усилия были предприняты, маловероятно, что королевский двор был бы склонен к предоставлению столь обширных привилегий. Множество налоговых льгот и полных освобождений от налогов, предоставленных менее значимым городам, делали для правительства жизненно необходимым защиту своей способности получать доходы от Палермо, и это становилось тем более важным, с ростом доли Палермо в общей заморской торговле. Тем не менее, палермцы, чьи проблемы были вызваны огромным населением, а не хроническим недостатком ресурсов (что резко контрастировало с ситуацией в Мессине), смогли защитить себя, приобретая все большие доли земель Конка д'Оро, а когда этого все равно оказывалось недостаточно для удовлетворения спроса, прибегали к рыночным стратегиям, например, предлагая сниженный акциз на товары, такие как вино, импортируемые из округа для местного потребления[187]. По мере того как такие города, как Агридженто и Шакка, приходили в упадок, Палермо быстро превратился в важнейший порт на западе острова и практически единственный приемлемый вариант для купцов, учитывая неспособность Трапани, Мадзары, Марсалы и Шакки защитить морские пути, ведущие в них и из них. Палермо, для своих внутренних нужд, в основном полагался на местных поставщиков, таких как Термини и Кастелламаре но постепенно, после 1319 года, он стал основным местом торговли для иностранных покупателей всего сицилийского зерна[188]. Например, с 1298 по 1319 год большинство покупателей (судя по количеству присутствующих торговых судов) направлялись за покупками непосредственно в центры зернопроизводящих районов: 39% зарегистрированных в эти годы внешнеторговых судов бросили якорь в южных портах от Шакки до Агридженто, 13% появились на западе от Мадзары до Кастелламаре, 18% — вдоль северного побережья от Соланто до Чефалу, а 24% заходили непосредственно в гавань Палермо (5% плыли прямо к восточным берегам). Но в период с 1319 по 1339 год соответствующие показатели для региональных портов составляют 16, 5 и 12%, в то время как на Палермо пришлось 46% (при этом 20% отправлялись в восточные валли)[189]. Хотя эти цифры не следует принимать за чистую монету, учитывая гораздо большую сохранность торговых документов Палермо, тем не менее очевидно, что столица приобрела гораздо больший контроль над экономикой Валь-ди-Мазара по мере того, как эта экономика приходила в упадок (эта тенденция совпала с ростом значения Каталонии как основного пункта назначения товаров, вывозимых из Палермо)[190]. Очевидно также, что увеличение доли внешней торговли двух восточных валли было обусловлено более успешной адаптацией этих регионов к сложным условиям 1320-х и 1330-х годов.

Можно ли было избежать или как-то смягчить эти проблемы? Как мы уже видели, различные международные обязательства острова обходились очень дорого. Прямые военные расходы продолжали расти, даже когда государственные доходы сокращались, наращивая государственный долг и нехватку капитала. А что же частный сектор? Неужели и там не хватало капитала? Почему в годы процветания после заключения мира не возникло новых производств? Почему ремесленники и торговцы Сицилии оставались привязанными к острову и не вкладывали средства в развитие собственной торговли? Остров, по крайней мере его восточная половина, обладал обширными природными ресурсами, которые открывали путь для создания промышленности, а мобильность населения позволяла использовать навыки и избыток рабочей силы для производства новых товаров и доставки их в иностранные порты. Однако ни промышленность, ни торговля не развивались. Почему?

Отчасти в этом был виноват сам мирный договор. Гарантируя возвращение анжуйцев после смерти Федериго, мир фактически препятствовал крупным инвестициям в новые промышленные и торговые предприятия, поскольку предполагалось, что анжуйцы после возвращения неизбежно вытеснят сицилийских предпринимателей в пользу своих сторонников и клиентов, как они это сделали в 1265 году. Конечно, это было разумное опасение. Зачем рисковать капиталом, который может принести пользу только врагу? В 1302 году никто не предполагал, что Федериго все еще будет сидеть на троне тридцать пять лет спустя. Если предположить, что его царствование продлится, возможно, пятнадцать лет (в конце концов, к 1302 году на него уже было совершено одно покушение), то гораздо разумнее было вложить свои капиталы в предприятия, которые сулили более быструю прибыль. Это означало, что нужно вкладывать деньги в уже существующие отрасли и предприятия, а не в новые дорогостоящие проекты, которые могут окупиться только через продолжительное время. Более того, из-за огромного количества восстановительных работ (домов, складов, церквей, магазинов и кораблей) у государства и частного сектора оставалось очень мало свободных денег, которые можно было бы направить на создание совершенно новых производств.

Поэтому большая часть венчурного капитала сицилийцев была направлена на производство традиционных сырьевых товаров, которые всегда производились на острове, зерна и шерсти. К тому времени, когда экономика начала восстанавливаться и появилось достаточно денег или кредитов, чтобы сицилийцы могли играть более активную роль в этих видах торговли по всему Средиземноморью, было уже слишком поздно это делать. К 1308 году, по словам Джованни Виллани, ежегодное производство шерстяных тканей на Сицилии сравнялось по количеству с производством во Флоренции[191]. Конечно, флорентийское сукно было гораздо более высокого качества, чем грубое сицилийское, но при достаточных инвестициях в новые водяные мельницы и особенно в добычу квасцов, которых было много в окрестностях Трапани, сицилийский текстиль имел шанс завоевать гораздо большую долю европейского рынка, что признавал сам король и пытался заставить признать и других[192]. Но внутренние инвестиции отставали, пока, наконец, в дело не вступили иностранные купцы. Обменные курсы того времени им благоприятствовали: флорин, который ранее считался по 00.06.00, в 1308 году подорожал на треть и стоил 00.08.00, что значительно облегчило купцам с севера захват контроля над экспортом текстиля. Этим объясняется резкое увеличение числа иностранных купцов, ведущих дела в королевстве. Десятки новых лиц и компаний устремились на юг, чтобы купить партии сырой шерсти и спекулировать товарными фьючерсами. Это коммерческое вторжение могло бы легко привести к обострению межэтнических противоречий, если бы инвесторам с севера не пришла в голову идея нанимать местных жителей в качестве своих представителей. Начавшаяся миграция населения напрямую отвечала интересам северян, поскольку в каждом городе на побережье имелся избыток недавних иммигрантов — людей зачастую, не имевших местных семейных связей или надежного способа прокормить себя, — которые могли выполнять их поручения. Так, если мы возьмем за основу нотариальный реестр Бартоломео ди Сителла за 1307–1308 годы, то увидим агентов по закупкам происходивших родом из Агридженто, Бивоны, Бутеры, Какамо, Кальтабеллотты, Кальтаниссетты, Кальтавутуро, Каммараты, Кастельветрано, Кастроджованни, Кастроново, Чефалу, Чиминны, Корлеоне, Гераклеи, Ганджи, Джерачи, Ликаты, Мистретты, Монреале, Монте-Сан-Джулиано, Наро, Петралия-Сопраны, Петралия-Соттаны, Пьяццы, Полицци, Сан-Мауро, Салеми, Шакки, Склафани, Термини. Все они работали в Палермо от имени иностранных купцов[193].

Еще одним заметным недостатком острова была его неспособность развивать транспортную торговлю. Будучи естественными портами для кораблей, проходящих между западным и восточным бассейнами Средиземного моря, такие города, как Палермо, Трапани, Шакка, Сиракузы, Катания и Мессина, давно привыкли к виду иностранных торговых судов, заходящих в гавань, но не обзавелись собственными крупными торговыми флотами. Верфи Мессины, конечно, были способны производить суда всех размеров и часто с большой скоростью. Но подавляющее большинство сицилийских морских судов были небольшими, предназначенными скорее для местных рыбаков или для каботажа в прибрежных водах острова и доставки товаров из одного порта в другой, чем для плавания в открытом море. Этот феномен во многом объясняют долгие века колониального господства иностранцев, поскольку правители острова явно были заинтересованы в монополизации международной торговли. Контролируя как порты, так и проходящие через них морские суда, иностранные династы могли обеспечить себе наибольшую прибыль. Этим объясняется одна из первых привилегий, которую мессинские купцы потребовали от новых каталонских монархов, а именно: налог на внешнюю торговлю (dohana mans) в гавани Мессины взимался с судовладельцев, а не с купцов, которые использовали эти суда для перевозки своих грузов[194]. Поэтому сицилийцы сочли, что лучше использовать существующие коммерческие структуры в своих интересах, чем вкладывать свои средства в новое, несомненно, дорогостоящее предприятие по созданию собственного торгового флота. За исключением крупной компании адмирала Коррадо Дориа, который владел многими собственными кораблями, существует лишь несколько документов, свидетельствующих о морских галерах и коггах, принадлежавших сицилийцам. Изредка встречаются упоминания о судах, принадлежавших сицилийцам и управлявшихся сицилийцами, — как правило для торговли с Востоком, — но важно отметить, что даже в большинстве этих упоминаний судовладельцы были "сицилийцами" только по имени. Мессина, как мы видели, во многом обязана своим ростом иммигрантам-торговцам из Амальфи, которые привозили с собой товары и капитал, а зачастую и корабли. И, как мы увидим далее, приток предпринимателей с полуострова продолжался еще долго после прибытия каталонцев. Таким образом, многие из подтвержденных "сицилийских" перевозчиков были сицилийцами только номинально, что прекрасно знали местные бунтовщики, выступавшие против привилегий иностранцам.

Коренные сицилийские кораблестроители и флотские команды, по всей видимости, в значительном количестве покинули остров к концу войны. Они снова появляются в основном в восточном Средиземноморье, нанимаясь на службу на Кипре, в Акко, Армении и вплоть до Черного моря[195]. Такая миграция говорит о том, что они либо считали невозможным, либо маловероятным заработать на жизнь на родине перед лицом неизбежного возвращения анжуйцев. Лучше было попытаться использовать свои навыки и корабли в другом месте. Более того, те сицилийские купцы, которые вкладывали значительные средства во внешнюю торговлю, предпочитали перекладывать риск транспортировки своих товаров на плечи других. Например, торговцы зерном и вином, действовавшие из Мессины, Катании и Сиракуз, для доставки своих грузов в Левант полагались на пизанские флоты. Это объясняет, почему в Акко, где большое количество продукции из Валь-Демоне и Валь-ди-Ното регулярно продавалось госпитальерам, не было сицилийского консульства, и грузы разгружались под наблюдением пизанских чиновников.

Таким образом, хотя прибрежные города продемонстрировали значительные способности к адаптации, проблемы, с которыми они столкнулись после заключения мира, в конечном итоге оказались слишком велики, чтобы их преодолеть. Рыночные структуры, ограниченные ресурсы, перенаселение, культурные различия, уязвимость перед нападениями пиратов и межгородское соперничество — все это препятствовало экономическому росту в масштабах всего королевства и разжигало городской партикуляризм. Центральное правительство пыталось стабилизировать ситуацию, стандартизируя и кодифицируя тарифы и методы сбора налогов, которые пережили несколько сложных изменений с тех пор, как нормандцы в XII веке впервые создали комплексную фискальную администрацию[196]. Вероятно, эти усилия были направлены как на упрощение сбора налогов и ведения учета, так и на развитие надрегиональной торговли, поскольку ни до, ни после, кодификации в значительных объемах не наблюдалось. Тем не менее, города получили определенную выгоду, что видно из прошения Палермо направленного королю в 1312 году о включении в новый тарифный механизм: "Город уведомляет Ваше Священное Величество, что из-за большого количества и разнообразия тарифов королевских налогов, люди жизнь которых зависит от импорта и экспорта товаров, как по суше, так и по морю… и купцы, прибывающие в порт со своими товарами, постоянно испытывают затруднения и бесчисленные препятствия… И поэтому, может быть, Ваше Королевское Величество соизволит свести все эти налоги в единый кодекс, как это было сделано в Мессине"[197]. Как видно из прошения, Мессина стала первым городом, где тарифы были реорганизованы, а за ней последовали Трапани, Агридженто, Терранова и Сиракузы[198]. Поскольку Федериго собирался официально заключить союз с Генрихом VII и начать совместную предполагаемую кампанию по завоеванию полуострова, а также потому, что ему нужна была поддержка города в этом деле, король ввел новый пространный кодекс, который устанавливал скользящую шкалу тарифов на иностранный импорт и экспорт, более высокую для одних товаров и менее высокую для других, но с базовой ставкой в 3%[199]. Но даже в этот момент он корректировал экономику, в которой уже были заметны признаки стагнации и упадка.

II. Административные проблемы

Начнем с центрального управления. Федериго, несмотря на свои грандиозные заявления о наследственном праве и божественной воле, а также несмотря на евангелическую идею, которая доминировало в его мышлении с 1305 по 1325 год, не мог претендовать на более прямую власть над своими подданными, чем он мог реально осуществлять. Политические обязательства и проблемы в экономике давление вынудили его пойти на существенные уступки с самого дня коронации, после чего королевский двор пытался, как мог, упорядочить и стандартизировать свои оставшиеся административные ресурсы. Но, по крайней мере, в краткосрочной перспективе это оказалось на удивление успешным. При Федериго правительство стало высокопрофессиональным, что, возможно, в какой-то мере объясняется более развитыми парламентскими и административными традициями каталонцев, которые занимали столь видное место среди его главных советников. А у двора хватило мудрости создать администрацию из сицилийцев, а не повторять ошибку анжуйцев, монополизировавших всю власть. Благодаря достаточно развитой юридической культуре, которая выросла в крупных муниципалитетах, существовал достаточный, хотя и скромный, резерв талантов, который двор мог использовать[200]. Тем не менее те, кто поступал на государственную службу, руководствовались скорее личными амбициями, чем приверженностью каким-либо политическим идеалам. Вознаграждение за государственную службу было весьма значительным (например, жалованье чиновников часто достигало трети доходов, которые они получали), а назначение на должность было надежным до тех пор, пока человек не злоупотреблял своими полномочиями слишком грубо.

Что еще более важно, центральная администрация реагировала на местные нужды более внимательно, чем любое предыдущее правительство. У нее не было альтернативы. Правительственные чиновники ежегодно отчитывались за свои действия перед Парламентом, а выявленные злоупотребления приводили к увольнению и крупным штрафам. Каждый город королевского домена регулярно отправлял посланников ко двору, где они излагали насущные местные нужды, подробно рассказывали о услугах, которые жители оказали королю, клялись в вечной верности и обычно возвращались с каким-нибудь пожалованием, наградой или милостью за свои труды. А необходимость содействовать коммерческому росту становилась все более важной по мере падения домениальных и феодальных доходов, что способствовало более тесным и постоянным контактам двора с периферийными муниципалитетами. Доступность правительства составляла основу его народной поддержки. Нередко люди, не имевшие никаких формальных полномочий, получали доступ к самому монарху. Несмотря на ухудшение экономического и политического положения, большинство городов оставались относительно стабильными и законопослушными примерно до 1320 года, после чего Федериго практически не посещал Валь-ди-Мадзар. Именно это ощущение, что король разорвал личный контакт с конкретным муниципалитетом, стало причиной возникновения серьезных разногласий и непокорности, что наглядно демонстрирует пример Палермо. В 1322 году один из городских судей, Руджеро ди Кальтавутуро, был настолько возмущен постоянными двусмысленностями и задержками монархии в ответ на просьбы Палермо (в данном случае на просьбу к королю оставить Мессину и снова поселиться в столице, где он мог бы лучше решать растущие местные проблемы), что плюнул на только что полученное от Федериго письмо, и это послужило причиной выдачи ордера на его арест[201].

Ядро королевского правительства составляла курия Magna Regia (далее — MRC). Эта аморфная группа, состоявшая в разной степени из ведущих чиновников и министров короля, а также различных знатных особ и придворных, черпала свой юридический авторитет из того факта, что она была органом, отвечавшим за управление королевским доменом[202]. В общем и целом в MRC входили четыре группы: крупные дворцовые чиновники, члены королевской семьи, сицилийские епископы и архиепископы, а также некоторые магнаты из городской аристократии. Первые три группы можно идентифицировать с определенной точностью. Самыми важными, были чиновники Большого дворца. Эти люди — канцлер, сенешаль, главный судья (magister justiciarius), казначей, начальник гавани (magister portulanus), протонотарий, генеральный прокурор, маршал, великий адмирал и главные бухгалтеры (magistri rationales) — составляли постоянное ядро MRC и обладали наибольшим влиянием внутри него. Неудивительно, что они, в отличие от других членов, постоянно присутствовали при дворе. Некоторые менее значительные чиновники, такие как различные вице-магистры и казначеи (stipendiarius), также иногда заседали в суде. Judex Magne Regie Curie — пост, появившийся после заключения мира в Кальтабеллотте, — формально был офицером MRC, хотя его обладатель регулярно заседал вместе с другими членами курии[203].

Вторую группу в курии составляли члены королевской семьи. Две королевы — мать Федериго Констанция и его жена Элеонора, являвшиеся членами курии как владельцы апанажей, — заседали там периодически, как и братья короля Гарсия и Санчо, его старший сын (и соправитель с 1321 года) Педро и младшие сыновья Манфред и Гульельмо, по очереди становившиеся герцогами Афинскими. Не сохранилось никаких свидетельств участия в MRC ни одного из нескольких бастардов Федериго[204]. Третья группа в курии, состоящая из сицилийских епископов, насчитывала десять человек: семь епископов (Агридженто, Катания, Чефалу, Липари-Патти, Мальта, Мадзара, Сиракузы) и три архиепископа (Мессина, Монреале, Палермо). Будучи крупными землевладельцами и личными советниками короля, все они оказывали сильное влияние, но только три архиепископа, по-видимому, присутствовали при дворе более или менее постоянно — и ни один из них не появился при дворе после наложения папского интердикта в 1321 году.

Сложнее всего определить четвертую группу в MRC — ведущих магнатов королевства. Эта группа состояла в основном из представителей богатой городской элиты, а также баронов, юристов и иных лиц. Их объединяло то, что они обладали некими неопределенными правами familiaritas (допущенных). Статус familiaris regis не предполагал особых конституционных полномочий, а означал лишь то, что человек имел доступ к королевскому двору, право представать перед королем и, если потребуется, быть выслушанным. Но это не обязывало короля спрашивать их совета. У Федериго было много familiares, но лишь немногих он призвал как советников (consiliarii)[205]. Призванные советники, такие, как Риккардо ди Пассането, Беренгер д'Энтенса, Джованни ди Каммарана или Бертран Каньеллес, были в основном представителями городского общества и в основном заседали в городских судах, хотя многие из имели земельные владения[206]. Эти люди часто были несицилийцами, поскольку благоразумие диктовало исключить большинство каталонцев из числа землевладельцев внутри страны и из числа муниципальных чиновников на побережье, оставив им только присутствие в MRC как средство наделения властью тех, на кого опирался король[207].

Последний фактор, повлиявший на состав MRC, — задолженность короля. Помимо политических обязательств, Федериго был должен большему числу людей очень большие деньги, которые вряд ли мог надеяться вернуть. Это были военные долги, либо обязательства по деньгам, непосредственно одолженным короне, либо обещания расплатиться с теми, кто вел войска в бой за свой счет, надеясь, что король возместит расходы, как только появятся средства. Первая волна таких требований хлынула после заключения мира в Кальтабеллотте, и, учитывая нехватку денег в казне, возмещение производилось назначениями на государственные должности или, если их не хватало, членством в MRC. Так, например, Бартолотто Тальявиа, взявший на себя ответственность за защиту королевы-матери Констанции с 1296 по 1302 год, был назначен королевским казначеем, а его брат Гульельмо занял пост капитана порта в Агридженто[208]. Богатый купец Берардо Ферро из Марсалы, предоставивший королю множество займов, стал magister rationalis (фискальным чиновником) и получил земли в Рометте[209]. Патрицианская семья Россо из Мессины, возглавляемая Энрико и его сыном Руссо, имела долговые расписки Федериго на сумму более 1.000.000.00.00, после того как профинансировала ремонт укреплений Агридженто и приобрела по заказу правительства боевых коней[210]. Члены семьи Россо в целом не стремилась к приобретению государственных должностей, но даже они признавали ценность присутствия при дворе, так Беренгарио Россо в 1303 году служил в качестве magister rationalis[211]. Сам Энрико стал familiaris и consiliarius, регулярно заседал в MRC и с 1312 года прибывал на посту magister rationalis[212].

Как управляющая королевского домена MRC имела влияние на всей территории королевства. Только церковные владения и горстка аллодов, разбросанных по Валь-Демоне, находились вне зоны его влияния. Все баронские фьефы, например, предоставлялись MRC, а не самим королем и всякий раз, когда фьеф освобождался, он переходил не к Федериго, а к Большому Совету, который его либо перераспределял, либо присоединял к домену. Но даже в последнем случае MRC управляла землей от имени короля через сеть местных secreti и vicesecreti[213]. Эти фискальные чиновники и их коллеги судьи (королевские юстициарии) осуществляли свои полномочия в четырех районах домена, которые, как ни странно, также назывались валли: Валь-ди-Мазара, Валь-д'Агридженто, Валь-ди-Ното и Валь-ди-Кастроджованни-э-ди-Демоне. Это деление было развитием более старого административного деление королевства на "ближние" и "дальние" провинции относительно реки Сальсо, но оно также способствовало административной путанице и недовольству среди подданных, поскольку не соответствовало очевидным географическим границам. Например, юстициариат Валь-ди-Мазара огибал западное побережье от Термини до Шакки, а затем пересекал мыс почти по прямой линии между этими двумя городами и никакие естественные границы или топографические особенности при этом не учитывались. Граница внутри острова проходила по городам Кальтабеллотта, Бивона, Викари и Какамо. Таким образом, юстициариат представлял собой примерно половину валли. Валь д'Агридженто имел еще более любопытную структуру: он простирался вдоль южного побережья от Шакки до Ликаты, затем уходил вглубь страны за северные горы Мадоние, таким образом пересекая три района и заходя в четвертый. На севере граница проходила по Голисано и Граттери, всего в десяти километрах от Чефалу, затем она спускалась прямо на юг, через два главных горных перевала Мадоние и вдоль реки Сальсо включая Кальтаджироне, но исключая Маццарино. Точная демаркация неизвестна, и ее почти невозможно представить по географической карте. Юстициариат Валь-ди-Ното частично имел туже неправильную форму, что и сосед, его границы отчасти напоминали границы Сиракузского диоцеза, за двумя исключениями — вклинивание в Валь-д'Агридженто, включавшим Кальтаджироне, и столь же расширением его собственных границ на север, включавшим Сан-Филиппо-д'Агира. Таким образом, его юрисдикция распространялась на территорию, приблизительно определяемую Ликатой, Террановой, Шикли, Сиракузами, Катанией и Сан-Филиппо, за исключением Кастроджованни, Пьяцца и Кальтаджироне. И наконец, Валь-ди-Кастроджованни-ди-Демоне начинался с узкой прибрежной полосы от Термини до Чефалу, затем уходил на юг до Кастроджованни, откуда по главной дороге распространялся до Никосии и Троины и далее на восток к побережью, огибая гору Этна[214].

Этому хаосу можно найти только одно объяснение: MRC пыталась гарантировать примерное равенство численности населения под властью каждого королевского юстициария, а значит, и примерное равенство их власти. Эти новые районы появились вскоре после заключения мира, когда правительство было занято кодификацией тарифов, возрождением муниципальных свобод, регулированием муниципального управления и восстановлением церковных владений. Это была самая амбициозная реорганизация правительства, которую Сицилия пережила за столетие, и она позволяет судить о степени уверенности и энергии, которые характеризовали жизнь в конце Войны Сицилийской вечерни. Есть некоторые свидетельства в пользу того, что в связи с демографическим кризисом, границы административных районов с середины царствования несколько раз менялись. Безусловно, непомерные границы Валь д'Агридженто свидетельствуют о попытке компенсировать непропорциональное сокращение его населения. Как и следовало ожидать, постоянно меняющиеся административные границы привели к путанице в юрисдикции чиновников каждого района и открыли возможности для злоупотреблений. На протяжении 1320-х и 1330-х годов чиновники, существование которых зависело от жалования за службу, становились все более враждебными к любым попыткам MRC ограничить их юрисдикцию, и если центральное правительство не применяло в отношении их силу, то они просто утверждали свою власть там, где считали, что имеют на это право. Возможно, в первые годы за большинством злоупотреблений стояла просто некомпетентность, а не откровенная жадность, но вымогательство не заставило себя ждать. MRC с удручающей регулярностью пересматривала официальные границы административных округов (хорошим примером тому служит пересмотр границ земель апанажа королевы вокруг Виццини в 1322 году), но эти меры зачастую лишь ухудшали ситуацию[215].

В течение десятилетия после заключения мира MRC назначала чиновников для четырех основных округов домена и для меньших участков, на которые, в свою очередь, делилось каждое валли, из своего сословия, то есть из городской знати — "дворян и уроженцев королевства, обеспеченных богатством"[216]. Однако к 1312 или 1313 году все больше должностей стали занимать дворяне (milites), которые уже не были "обеспечены богатством" и нуждались в жалованье, чтобы себя содержать. В это же время в городах появляются первые дворяне, назначенные на должности кастелянов, капитанов, муниципальных судей, бальи и преторов с широкими административными и полицейскими полномочиями. В Палермо в том же году дон Райнальдо Милите был назначен бальи, а дон Понс Каслар — муниципальным юстициарием, в то время как в Мессине дон Риккардо Филанджиери стал stratigoto (городским магистратом с преимущественно судебной юрисдикцией), а в Трапани дон Родриго Гарсиа — капитаном. Все четыре королевских юстициария, начиная с 1312 года, также были выходцами из рыцарско-баронского сословия. Первыми получили назначения дон Франческо Скарпа (Валь-ди-Мазара), дон Франческо Ричипуто (Валь-д'Агридженто), дон Энрико ди Сан-Стефано (Валь-ди-Ното) и дон Джакомо д'Ачето (Валь-Демоне). Традиционные противоречия между городом и деревней быстро дали о себе знать. Николо Коппола, сборщик налогов в окрестностях Карини, использовал свой пост, чтобы в течение четырех лет досаждать личному сопернику, претендуя на юрисдикцию над его землями и MRC мало что могла сделать, чтобы остановить Николо, который просто проигнорировал серию королевских распоряжений, предписывающих ему отказаться от сбора налогов на спорных землях до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение[217]. Дон Педро Фернандес де Вергуа, амбициозный арагонский дворянин, женившийся на богатой вдове первого канцлера Федериго Коррадо Ланчиа, постоянно злоупотреблял своими полномочиями в Кальтавутуро, Кальтаниссетте и Наро, пока множество жалоб, поданных на него, не заставили MRC в 1311 году принудить его к отставке[218]. В Палермо дон Федерико д'Альгерио использовал свою новую муниципальную должность для насилия, краж и изнасилований и в 1320-х годах буквально терроризировал город, представляя собой худшее из того, что было возможно в таких условиях[219].

MRC и ее чиновники создали довольно грубую систему судов и апелляций, которые рассматривали гражданские и уголовные дела, а также споры о налогах и жалобы на административные злоупотребления. Большинство дел доходило не далее четырех окружных юстициариев, но нередки были и апелляции на прямую к MRC. В этих случаях, если король не присутствовал, председательствовал magister justiciarius[220]. Бюрократическая машина была громоздкой. После того как MRC рассматривал дело и выносил решение, оно передавалось королевскому викарию или бальи, который выдавал тяжущимся письменный мандат. Затем тяжущиеся представляли мандат в местный муниципальный суд, где официально оформлялся приговор или решение. Так, когда в 1308 году Ринальдо Маратта был обвинен в нападении с ножом на Анджело Мусканти из Палермо, его дело (серьезное преступление из-за запрета на ношение оружия) было обжаловано вплоть до MRC. Высокий суд оправдал Ринальдо, и бальи выдал мандат, освобождающий его от всякой ответственности. Этот мандат Ринальдо привез в Палермо, где муниципальный нотариус по распоряжению местного суда вынес официальный оправдательный приговор[221]. Некоторые записи дают конкретное представление о сроках решения тяжб и характеризуют всю существовавшую судебную систему. В коммерческом споре, когда Пьетро ди Понтекороно и его сын Бернардо судились с Оберто и Энрико Кайро из Корлеоне по поводу контракта на поставку зерна (восемьдесят сальм различного зерна), MRC рассматривала дело 23 сентября 1329 года и вынесла свое решение 17 октября, а местный суд в Корлеоне 23 октября опубликовал официальный акт, разрешающий тяжбу[222]. Таким образом правительство надеялось привить чувство органичной причастности к делу самоуправляемых муниципалитетов, сделав шаг навстречу местной автономии и, как считалось, способствуя большей сплоченности в королевстве. С этой целью в MRC и его филиалах даже был создан корпус адвокатов, которые за определенную плату представляли интересы тяжущихся, не имеющих личного защитника[223].

Однако в конечном итоге эта система работала против самой себя, поскольку у MRC не было эффективных средств принуждения к исполнению своих решений. Если местный суд не вводил в действие мандат MRC, или затягивал с этим, или одна из сторон, участвующих в деле, просто отказывалась подчиниться мандату, высший суд мало что мог сделать, кроме как выдать новый мандат с более жесткой формулировкой. Когда Бонсиньоре Унио из Наро отказался выплатить Николо д'Амантеа причитающуюся ему арендную плату за дом находившийся за пределами этого города, Николо обжаловал дело вплоть до MRC. Несмотря на неоднократные судебные решения против него и длинную серию жестких предписаний от местного бальи, юстициария Валь д'Агридженто и самой MRC, Бонсиньоре просто продолжал отказывать в выплате в течение как минимум семи лет, заставив Николу понести судебные расходы на сумму более 1000.00.00[224]. Причина растущего бессилия MRC очевидна: по мере того как различные проблемы королевства становились все более острыми, у нее оставалось все меньше ресурсов для обеспечения исполнения своих мандатов. У нее не было возможности заставить кого-либо повиноваться, и, поэтому, начиная с 1320 года, MRC пыталась сохранить лицо, просто отказываясь рассматривать многие дела, чем только демонстрировала свое бессилие. Более того, обычай передавать мандаты в муниципальные суды для принятия решений возлагал ответственность за исполнение закона на местных чиновников, которые, таким образом, несли на себе основную тяжесть народного недовольства за реальные или мнимые неудачи королевства. В результате многие местные чиновники уклонялись и медлили, когда им вручали мандат из высшего суда, полагая, что разъяренная толпа у дверей представляет для них более реальную опасность, чем письменные указы от государственных служащих из Мессины. Так, когда в 1311 году в Палермо был вынесен приговор по имущественной тяжбе против Пуччо Маккайоно, он вооружился мечом и кинжалом и отправился в местный суд, желая отомстить магистратам, имевшим наглость навязать ему королевский закон[225]. Перед лицом такой опасности самым безопасным путем для судов было не приводить в исполнение вынесенные им приговоры или приводить их в исполнение таким образом, чтобы устранить непосредственную угрозу для себя или города, как благоразумно поступили магистраты Бутеры в отношении жестокого преступника Джованни Даньоне, устранив опасность, приговорив его к ссылке в Палермо[226]. Очевидно, что подобные отказы в отправлении правосудия и столь вычурные способы его отправления, мало способствовали развитию чувства сопричастности и взаимной заботы.

Парламент (в источниках — colloquium generate) мог бы в этом отношении действовать лучше, если бы обстоятельства сложились иначе. К началу XIV века большинство государств Европы создали централизованные представительские учреждения того или иного рода, и Сицилия занимает почетное пятое место в хронологическом списке парламентов — несмотря на некоторые причудливые популярные утверждения об обратном[227]. (Первый парламент Англии обычно датируется 1265 годом, когда Симон де Монфор созвал в Лондоне всех рыцарей графств и городских бюргеров, или созывом Эдуардом I так называемого Образцового парламента в 1295 году; Кортесы Каталонии впервые собрались в 1225 году; а в королевстве Леон созыв первого парламента можно отнести к 1188 году, когда Альфонсо VII впервые пригласил горожан участвовать в королевском Совете. Особое стоит упомянуть Альтинг Исландии, ежегодно собиравшийся с 930 года). Ранее представительские собрания созывались на Сицилии при нормандцах и Гогенштауфенах, но только после восстания 1282 года они стали обладать значительной властью. При Педро и Хайме, привлекавших в собрание представителей от городов королевского домена, оно начало приобретать реальную силу[228]. Например, на сессии 1285 года Парламент отменил согласие Хайме на 2-летнее перемирие с Неаполем, заключенное от его имени Руджеро ди Лауриа, и заставил короля аннулировать соглашение, дойдя даже до вынесения смертного приговора ди Лауриа за узурпацию полномочий Парламента по определению внешней политики[229].

Статут из Constitutiones regales наиболее близок к учредительному уставу Парламента:

Этот указ знаменует собой значительный прогресс по сравнению с предыдущей практикой и демонстрирует как пределы королевской власти, так и предполагаемую приверженность короля парламентским идеалам. Посредством мандата на проведение ежегодного созыва в День Всех Святых (дата была выбрана в память об учреждении Фридрихом II в 1234 году специальных судов для рассмотрения жалоб на королевских чиновников) Парламент в некотором смысле призывал короля к своему созыву, а не наоборот. Более того, теперь Парламент имел право наказывать за злоупотребления, а не просто осуждать их. Федериго оставил за собой право определять, кто из обвиняемых чиновников предстанет перед судом после того, как будут рассмотрены жалобы на всех, а также заставил синдиков пройти проверку их квалификации. Графы, бароны и дворяне не должны были проходить подобную проверку, имея по своему рождению право присутствовать в Парламенте, но их власть была несколько ограничена общей юрисдикцией Парламента (включая синдиков) в отношении уголовных жалоб на землевладельческий класс.

Поскольку королевская Constitution наделяла Парламент полномочиями по вопросам внешней политики (на практике через вето на инициативы короля, а не через право формулировать собственную политику), ассамблея могла стать институтом с большим влиянием. В ряде случаев Парламенту удавалось сдерживать как монарха, так и MRC. Например, в 1322 году ассамблея отклонила королевскую просьбу о выделении средств для участия в новой кампании Каталонии по захвату Сардинии. Впоследствии в письме своему племяннику Альфонсо Федериго с некоторым смущением рассказывал, что "у меня было намерение встретиться с моими баронами и другими подданными", чтобы получить одобрение на новые налоги, но "я обнаружил, что это не только не легко, но и откровенно трудно", а фактически невозможно[231].

В других случаях Парламент запрещал Федериго покидать остров, когда он намеревался лично участвовать в переговорах при папском дворе[232]. Однако, за исключением этих и нескольких других примеров, colloquium generate так и не добился того постоянства и влияния, которое мог бы иметь, и не привлек к себе лояльности населения как институт, призванный защищать интересы городов или способствовать единству королевского домена. Нет никаких доказательств того, что, несмотря на указ Федериго, Парламент действительно собирался каждый год, есть только конкретные упоминания о сессиях в 1296, 1297, 1299, 1302, 1304, 1307–10, 1312–14, 1316, 1318–20 и 1322 годах. Похоже, что после возобновления войны Парламент вообще не собирался, за исключением срочной сессии в 1327 году для обсуждения международного положения Сицилии после смерти короля Хайме в Барселоне[233].

Мы мало что знаем о тех сессиях, которые все же состоялись, кроме того, что они определенно не следовали нормам, изложенным в Constitution. Игнорируя традицию созыва в День Всех Святых, сессия 1304 года состоялась в июле, а 1316 года — в декабре. Королевский двор в Мессине также не был единственным местом сбора Парламента, так в 1313 году, как и в 1327 году, он заседал в Кастроджованни; Терранова была местом проведения сессии 1314 года; а Палермо принимал Парламент только в 1318 году. Во многих случаях, хотя повестки были разосланы всем сословиям, входящим в состав Парламента, церковники отсутствовала в связи с папским интердиктом и в знак протеста против конфискации Федериго церковного имущества после 1320 года[234]. А городские синдики, присутствовавшие на сессиях, вряд ли были независимыми людьми, поскольку после 1310 года они находились под жестким контролем назначенных королем бальи, сопровождавших каждую делегацию. Более того, король мог определять точное количество синдиков, которых он хотел видеть от каждого города. Для сессии 1327 года он даже указал, кого должны были прислать различные муниципалитеты[235].

В своей практике Парламент придерживался тех же громоздких методов ведения дел, что и MRC. Решения формально принимались не самим Парламентом, а муниципальным Советом принимающего сессию города, которому помогал regius publicus totius Sicilie notarius (королевский государственный нотариус всей Сицилии), после чего они направлялись в местные суды по всему королевству для заверения и официального исполнения[236]. Хотя эта политика, как и политика MRC, пыталась признать важность самоуправляемых муниципалитетов, она также переводила недовольство народа непопулярными решениями на местных чиновниках, которые должны были выполнять приказы Парламента, поскольку с середины царствования Федериго Парламент все чаще занимался (практически исключая другие вопросы) неприятной задачей сбора новых налогов для финансирования войны, отправки налога, причитающегося Авиньону, и поддержки расходов на растущий бюрократический аппарат. Эти три вопроса явно доминировали на большинстве парламентских сессий. На сессии Парламента 1299 года обсуждался стратегический кризис, вызванный катастрофическим поражением в битве при Капо д'Орландо;[237] на сессии 1304 года обсуждался военный союз и династическая уния с Арагонской короной;[238] сессии 1312 и 1313 годов были посвящены союзу с Генрихом VII, как и сессия 1318 года — договору с североитальянскими гибеллинами;[239] в 1322 году Парламент обсуждал возобновление войны с Неаполем и меры по борьбе с разразившимся в том году голодом; а последний известный Парламент 1327 года сосредоточил свое внимание на последствиях смерти короля Хайме и прибытии послов Людвига Баварского[240]. Учитывая все это, неудивительно, что деятельность Парламента была сосредоточена почти исключительно на сборе новых доходов. После того как в 1322 году Парламент начал сопротивляться требованиям о введении новых налогов, король просто перестал его созывать (за исключением 1327 года), а вместо этого собирал необходимые ему деньги путем конфискации вакантных фьефов и церковных земель и, в конце концов, прибег к ненавистному подданными прямому налогу — collecta, который ранее оказался гибельным для Анжуйской династии[241].

Одну из причин провала Парламента можно найти в краткой записке Федериго своему племяннику, о которой говорилось выше: "у меня было намерение встретиться с моими баронами и другими подданными". Городское население, с точки зрения его политической значимости, к 1320-м годам было низведено до второстепенного статуса; бароны же, с момента их внедрения в управление муниципалитетами, стали доминировать в их общественной жизни или, по крайней мере, воспринимались как таковые. Парламент стал средством для введения новых налогов, поэтому муниципалитеты, по понятным причинам, утратили тот энтузиазм по отношению к Парламенту, который они, возможно, испытывали изначально. Как показывает один пример в Палермо, созыв Парламента вызвал волнения только потому, что на сессию из города уехал барон занимавший должность бальи. В 1320 году бальи Сенаторе де Маида, во главе делегации синдиков Палермо, с обычной помпой и фанфарами, отбыл на сессию Парламента в Мессину. Но как только делегация покинула город, оставшиеся синдики поспешили принять ряд законов, предписывающих, среди прочего, построить новую городскую стену со стороны моря для защиты от вторжения, а расходы возложить на магната Перрелло ди Чизарио; вернуть право управления гаванью Совету горожан, собранному из представителей каждого квартала; отремонтировать городские стены за счет дона Ринальдо ди Милите (первого барона-бальи, назначенного в город); и чтобы главный акведук, доставляющий пресную воду в Палермо из реки Аммиральо, также был отремонтирован за счет баронства и впоследствии содержался поровну всеми теми, чьи земли лежали вдоль акведука[242].

Когда Сенаторе де Маида вернулся, он привез с собой ответы короля на различные петиции, представленные палермскими синдиками. Они иллюстрируют некоторые из насущных проблем того года, но также свидетельствуют о растущей дистанции между монархией и муниципалитетом, что было характерно и для всего королевства. На просьбу поклясться постоянно держать при дворе несколько палермцев король ответил, что в настоящее время у него их и так достаточно, и, что состав его Совета — это его забота, а не их. На просьбу передать в их ведение Монте-Пеллегрино (живописный мыс в трех километрах к северу от города, где с конца XII века находился скит покровительницы Палермо Святой Розалии), король ответил резким отказом, посоветовав довольствоваться теми привилегиями, которые у города уже есть. Он отклонил также просьбу о разрешении заготавливать дрова и пасти животных в баронских и церковных владениях по всему городскому округу. Однако Федериго согласился с ходатайствами о передаче Палермо контроля над ополчением Валь-ди-Мазара, разрешении перенести городской мясной рынок, гарантировании королевских взносов в фонд, необходимый для ремонта городских стен, и обещании, что король или его сын-соправитель будут находиться в Палермо по крайней мере три месяца в году (к этому он добавил, что они будут делать это только при условии, что на их пути не возникнет "препятствий")[243].

По мере того как поддержка Парламента городами ослабевала, а монархия фактически отказалась от контроля над западной половиной королевства в пользу баронства, муниципалитеты были вынуждены перейти в режим сохранения своих привилегий. Но в связи с начавшимся экономическим упадком и растущим государственным долгом муниципальная власть стала монополизироваться богатыми людьми, которые обладая необходимым капиталом, смогли захватить контроль над администрацией[244]. Борьба за контроль над муниципалитетами становилась все более ожесточенной на протяжении 1320-х и 1330-х годов, но какими бы ни были мотивы — идеологическими, политическими или экономическими, — лояльность к местной коммуне как институту власти оставалась относительно сильной. Какими бы ни были его недостатки, муниципалитет оставался единственно возможным посредником между враждующими социальными группами, классами и семьями. Юристы пользовались службой в муниципалитете как возможностью продвижения по службе, надеясь попасть в королевскую администрацию, которую, возможно, и презирали, но которая, тем не менее, предлагала хороше жалование. Дворяне стремились контролировать муниципалитет для получения компенсации за их отказ от традиционного образа жизни во внутренних районах острова. А купцам муниципалитет по-прежнему предоставлял наилучшие возможности для коммерческого роста, механизм для сдерживания конкуренции со стороны иностранцев и позицию, с которой можно было обращаться с жалобами к королю[245].

Несмотря на сословную вражду, определенное равновесие сохранялось до 1325–1327 годов. Представители этих сословий не только вступали в браки, проживали вместе и вели дела друг с другом, но и в отдельных случаях сообща добивались экономической и социальной автономии каждого муниципалитета. Отсюда происходит их хоть и ограниченный, но успех в установлении контроля над контадо, которые технически все еще находились вне их юрисдикции. Отсюда и неоднократные случаи отстаивания местных привилегий, чтобы добиться помилования важных местных лидеров, нарушивших королевский закон, как, например, просьба Палермо о помиловании Джакомо Чизарио, который был виновен в убийстве, но при этом был необходим для экономической и политической стабильности города[246]. Однако это равновесие было недолгим. Когда в результате двухлетнего анжуйского разгула в сельской местности экономические проблемы резко усугубились, а в 1320-х годах королевство охватили по меньшей мере пять продовольственных кризисов, относительное равновесие в городах уступило место партийным распрям, семейной мести, институциональной коррупции и кровопролитию на улицах.

III. Социальная напряженность и гражданские беспорядки

До прихода баронов, города домена жили за счет деятельности купцов и ремесленников, чьи лавки и лавчонки окружали порты, располагались вдоль улиц и заполняли площади каждого муниципалитета. Хотя в каждом городе было несколько чрезвычайно богатых предпринимателей, основная коммерческая деятельность происходила в среде этой разношерстой группы отдельных торговцев и ремесленников. Преобладали мелкие предприятия, поскольку разрыв семейных связей и отсутствие ремесленных и торговых гильдий препятствовали развитию крупных коммерческих предприятий. Миграция населения, приводившая в города, особенно в восточные валли, создавала определенный хаос, но также обеспечивала наличие широкого спектра навыков, интересов и новых контактов, что позволило городам на восточном побережье острова лучше пережить кризисы, возникшие после 1320 года. А кризисы эти, как мы уже видели, были очень серьезными. Сельскохозяйственное производство в 1328 году (в год относительно высоких урожаев в этом десятилетии) составляло лишь четвертую часть от того, что было двадцатью годами ранее. Преступность возросла, когда местные власти уже не могли позволить себе оплачивать собственные ночные дозоры. Не имея достаточных государственных или частных средств, чтобы вкладывать их в содержание зданий, многие города Сицилии буквально стали разваливаться. Открытые выгребные ямы, неубранные мусорные кучи, непогребенные тела, разлагающиеся на кладбищах, и загрязненные воды, о которых говорилось выше, превратили в нездоровые руины некогда процветающие города запада и востока. В городской жизни стала преобладать атмосфера безнадежности, сильного страдания и бессмысленного существования, что способствовало появлению организованных банд. Люди, оставшиеся без надежных средств к существованию, стали объединяться под руководством крупных купцов, могущественных городских магнатов или новоявленных баронов, которым они оказывали всемерную политическую, экономическую и, при необходимости, жестокую физическую поддержку. Площади и улицы постепенно заполнялись бродячими группами таких людей, превращая некоторые города в скопления вооруженных банд[247].

На политическом уровне, где общественные сановники вращались среди разнородной касты юристов, купцов и зарождающегося "гражданского дворянства", доминирующими фигурами были судьи и главные администраторы муниципалитета[248]. Эти лица назначали остальных муниципальных чиновников в соответствии с особыми обычаями каждого города. Судьям помогали коллегии юристов, назначаемые по одному на каждый район города, которые помогали исполнять законы, выслушивали просьбы своих избирателей и организовывали сбор местных налогов. Кроме того, лидеры общин назначали должностных лиц для решения вопросов общественного здравоохранения, полицейской работы (xurterii), организации ночных дозоров, содержания городских стен и ворот, а в портовых общинах — портовых цепей, которые обеспечивали первую линию обороны от нападения вражеского флота. Служба в местных органах власти давала значительный престиж (те, кто отслужил срок в качестве судей, впоследствии имели право принять Giudice как почетный пожизненный титул и практически как новое имя) и возможность разбогатеть, причем не столько из-за жалованья, сколько из-за личных контактов и возможности вымогать особые привилегии. Состав городского правительства определяло политическое покровительство, поскольку большинство должностей замещалось по назначению. Нотариусы, полугосударственные чиновники, которые являлись главным связующим звеном между местными купцами и городской администрацией, пользовались всеобщим уважением и получали за свои услуги большие гонорары[249]. В силу этих преимуществ выборы и назначения на государственные должности высоко ценились и вызывали острую конкуренцию, в то время как прием в различные коллеги нотариусов тщательно регулировался королевскими и муниципальными законами.

Из-за пробелов в сохранившихся записях мы знаем больше о муниципальных учреждениях и все более ожесточенной борьбе за контроль над ними в период после 1313 года, чем в предыдущие годы. Для Палермо и Мессины сохранилась довольно полная документация, но для таких городов, как Агридженто, Катания, Чефалу, Полицци или Шакка, до нас дошла лишь горстка имен и событий. Но и того, что сохранилось, достаточно, чтобы предположить как степень внутреннего соперничества, существовавшего в каждом городе, так и растущую монополизацию власти в крупнейших общинах горсткой богатых семей. Слабо заметный дух общественного сознания, характерный для первого десятилетия после заключения мир, в последующие годы сменился удручающей монополизацией власти, которая параллельно и фактически напрямую была связана с коммерческими кредитами.

В таблицах 1 и 2 (см. раздел Таблицы) перечислены ведущие муниципальные чиновники Палермо. Эти данные, собранные из сотен разрозненных записей, становятся подробными только после 1320 года, когда в городской жизни окончательно утвердилось господство бальи. Тем не менее заметно относительно небольшое количество фамилий, которые вновь и вновь появляются в главных канцеляриях. Например, район Кассаро, как зажиточный квартал, который предпочитала элита палермского общества (как городская, так и баронская), ежегодно получал двух судей и юриста. Здесь семьи Бенедетто, Тальявиа, Лентини и Милите явно составляли доминирующее ядро. Томмазо Бенедетто, несмотря на то, что в 1311–1312 годах был осужден за хищения, вернулся в качестве судьи в 1321, 1324 и 1329 годах[250]. Семья Милите (ветвь баронского рода, имевшего владения близ Полицци), представляла округ на протяжении как минимум тридцати восьми лет, от Витале Милите в 1298 году до Ринальдо Милите в 1336 году (в то время как сам Витале снова появился в качестве судьи в Кассаро в 1323 году). Возможно, в городе действовал грубый вид cursus honorum[251], поскольку после 1320 года мы видим несколько случаев, когда отдельные лица или семьи занимали все более высокие должности. В Альбегарии, самом южном районе города, в 1321 году Филиппо Кампсоре занимал должность xurterius (полицейского) (в том же году, когда его отец стал юристом) и юриста в 1329 году (в то время как его отец занял должность окружного судьи района в 1336 году). В некоторых округах должности, по-видимому, распределялись между более широкой группой семей, но обладай мы более обширными источниками, повторяемость этих лиц, вероятно, была бы еще больше. В целом в муниципальных учреждениях Палермо доминировали около дюжины крупных семей или их союзников.

Данные по судьям Агридженто, Катании, Мессины и Полицци, приведенные в Таблице 3, более последовательны для всего периода и отражают аналогичную картину власти, принадлежащей кругу богатых семей. Купеческие семьи играли большую роль в Агридженто, поскольку порт представлял собой один из главных пунктов ввоза и вывоза зерна, соли и рабов, но их власть была сопоставима с влиянием местной знати[252]. Например, семья Бернотто с 1307 года торговала рабами по всему Средиземноморью, от Гранады на западе до Родоса и России на востоке[253]. Местные аристократические семьи, такие как Моска, также пользовались большим влиянием, особенно в десятилетие после заключения мира, когда у власти все еще оставались многие баронские семьи. Федерико ди Моска, судья в 1303 и 1308 годах (в то время как его родственник занимал этот пост в 1305 году), был графом де Модика и отличился во время Войны Сицилийской вечерни, воюя в Калабрии во главе личной компании из 500 альмогаваров. Позднее графство Модика перешло к Манфреди Кьяромонте, женатому на дочери Федерико Изабелле. В Мессине, где власть монополизировала небольшая группа семей, таких как Ансалоне, Салимпипи, Кальчамира, Сальво и Коппола, правящая группировка оставалась удивительно стабильной. Другие семьи, такие как Лабурци, Голисано и Таттоно, появляются в записях реже, но тоже с некоторым постоянством. Полицци, оживленный городок на южном склоне горной цепи Мадоние, где имелись мастерские по валянию шерсти (bactinderia), фермы крупного рогатого скота и овец, производство вина а также происходила оживленная религиозная и общественная жизнь, долгое время был излюбленным местом для переселенцев из Северной Италии, о чем свидетельствуют фамилии сменявших друг друга судей[254]. В частности, здесь властвовали семьи Кальво и Леонардо.

Эти семьи часто пользовались властью далеко за пределами своих городов, особенно в Палермо и Мессине. Королевское правительство часто привлекало их к службе на административных должностях и для выполнения дипломатических поручений. Так, например, Гульельмо Сапорито, один из четырех судей Мессины в 1299 и 1302 годах, а возможно, и позже, был в 1310 году одним из трех судей МRC, а затем, в 1317 и 1320 годах, становился судьей в муниципалитете. Более того, два его коллеги по службе в MRC в 1310 году, Джакомо Джордано и Санторо Сальвостали также стали сослуживцами Сапорито в Мессинском суде (в 1299 и 1302 годах соответственно)[255]. Аналогичным образом, в 1335 году три поста королевских судей занимали ведущие горожане: Антонио Карастоно из района Кассаро в Палермо, Франкино д'Ансалоне и Джинуизио Порто из Мессины. Такие последовательные пары фигур в местных органах власти и королевской администрации иллюстрируют степень патронажа и партийности.

Ведущие семьи королевского домена далеко не всегда были древнего происхождения. Война Сицилийской вечерни уничтожила или заставила бежать многие старые городские аристократические и предпринимательские семьи, оставшиеся со времен нормандцев или Гогенштауфенов, оставив широкие возможности для амбициозных и способных новичков. После 1282 года появилось множество таких семей и отдельных лиц сумевших продвинуться на службе новому каталонскому режиму и с удивительной легкостью утвердившихся в качестве новой элиты. Эта социальная трансформация достаточно хорошо исследована, поскольку представляет собой одно из наиболее важных событий позднесредневековой Сицилии, повлиявшее на все, от политики до муниципалитетов[256]. Достаточно привести два примера. Немногие семьи в Мессине пользовались большим уважением, более солидным состоянием или более широким влиянием, чем представители семьи Россо. Будучи незаменимыми как в торговле, так и в местной политике, Россо во многом являлись примером новой городской аристократии, но как и другие, они были относительными новичками в обществе, в котором доминировали. Благодаря службе короне, тщательно продуманным коммерческим инвестициям и, прежде всего, безжалостному стремлению к продвижению своей семьи любой ценой, они возвысились с поразительной скоростью. Основателем семьи был Энрико Россо из Валь-Демоне, который сколотил и дважды едва не потерял состояние семьи из-за соперничества, предательств и неудачных сделок после Сицилийской вечерни[257]. Уроженец Амальфи, Энрико, вероятно, прибыл на Сицилию вместе с войсками Анжуйской династии, пытавшейся восстановить свою власть над островом. Он начал свое восхождение к известности, когда где-то в 1270-х годах добился назначения главным налоговым чиновником (secretus) Карла I в Калабрии. Канцелярские записи того времени называют Энрико мессинцем, то есть горожанином или жителем города Мессина.

Когда в 1282 году вспыхнуло восстание, Энрико могли посчитать врагом. Но ему повезло, ведь если бы он был королевским чиновником на острове, а не в Калабрии, его судьба была бы предрешена. Относительно безопасное пребывание на Сицилии дало Энрико достаточно времени, чтобы оценить вероятность успеха мятежников. Нескольких дней ему хватило, чтобы решить, что власть анжуйцев на острове обречена, и демонстративно порвать со своими покровителями, переметнувшись на сторону повстанцев. Его административный опыт и личное состояние обеспечили ему место в руководстве новой коммуны. Опыт он использовал для того, чтобы разработать действенную структуру Сицилийской коммуны, а состояние — для закупки оружия и найма солдат. В битве при Милаццо анжуйцы, уничтожившие сотни хорошо вооруженных, но плохо обученных повстанцев, захватили Энрико и продержали его в плену в Неаполе более двух лет[258]. Пребывание в плену (несомненно ставшее суровым испытанием, учитывая, как Карл I обычно обращался с теми, кто его предал) создало Энрико образ верного слуги города и позволил ему, после освобождения, вернуться на влиятельную должность, которую он отправлял с большим усердием, но и с оглядкой, высматривая новых соперников или угрозы для своего положения. Хладнокровие и расчетливость стали отличительной особенностью его самого, его семьи и в дальнейшем. Например, смерть родителей его жены в 1287 году вдохновила Энрико не на бескорыстную помощь родственникам, а на судебный процесс против осиротевших детей брата его жены (который оставил своих детей на попечение бабушки и дедушки), чтобы получить контроль над их наследством. Его роль в управлении коммуной дала ему доступ к подробной информации о потерях в войне и финансовом положении семей погибших повстанцев — информации, которую он использовал для агрессивной кампании по покупке недвижимости по всему региону у вдов погибших, обогащаясь таким образом и создавая себе репутацию предполагаемого спасителя семей павших героев Сицилии[259]. К 1293 году он добился от короля своего назначения на пост юстициария в Валь-д'Агридженто, но когда в 1294 году Хайме отказал Федериго в просьбе назначить Энрико королевским казначеем Сицилии, тот с горячностью объявил Хайме и Федериго узурпаторами и призвав к новому народному восстанию, чтобы изгнать каталонцев[260]. Федериго приказал конфисковать его владения и вполне мог бы преследовать Энрико от имени Хайме в судебном порядке по обвинению в мятеже, но продолжающаяся кампания в Калабрии не позволила предпринять какие-либо дальнейшие действия. Договор в Ананьи ничего не изменил и по крайней мере, до 1297 года суд в Мессине считал Энрико предателем[261].

Однако брат Энрико, Перроне и его сын Федерико, поддержали каталонцев и были вознаграждены несколькими военными и посольскими миссиями, таким образом, сама семья Россо, несмотря на позор Энрико, сохранила свой почетный статус. Когда Перроне и Федерико погибли в битве при Капо д'Орландо, Энрико снова вышел на передний план. Попросить прощения у каталонских узурпаторов было, очевидно, небольшой платой за право на наследие брата и племянника. Кроме того, после потери 6.000 солдат при Капо д'Орландо королевский двор нуждался в поддержке, кого угодно, и раскаявшийся Энрико, который все еще пользовался значительной поддержкой населения, пришелся как раз кстати, особенно учитывая финансовую помощь, которую он мог оказать короне. Уже в июне 1300 года Энрико был официально помилован и вновь занял государственную должность (на этот раз в качестве magister rationalis), которую он занимал до своей смерти в 1315 году[262]. Тем временем другие члены семьи также занялись общественной деятельностью. Оставшийся брат Энрико, Катальдо Россо, в 1290-х годах занимал пост судьи MRC и, по крайней мере, один раз был послом в Барселоне, а четыре сына Энрико (Дамиано, Руссо, Риккардо и Винчигуэрра) также начали государственную карьеру в области права, коммерции и недвижимости. Земельные владения семьи росли в геометрической прогрессии после еще нескольких покупок и пожалования нескольких новых фьефов, после заключения мира в Кальтабеллотте. Вероятно, эти приобретения были сродни захвату земель произведенному Энрико в конце 1280-х — начале 1290-х годов, когда они были облечены в форму операций по финансовому спасению истощенных войной семей. Самое главное, что богатство семьи Россо было совместным, чтобы обеспечить наибольший возможный капитал для инвестиций. Все члены семьи делили в соответствии с установленным процентом прибыль от растущего дохода с ферм, виноградников, таверн, складов, коммерческих контрактов и мастерских, которыми они владели, и, как показывает завещание Энрико, это достояние должно было быть сохранено любой ценой, на благо всех. Поскольку экономическая мощь и политическое влияние в Мессине означали практически одно и то же, раздел коллективного богатства серьезно угрожал власти самой семьи и даже мог настроить ее членов друг против друга. Родовые владения в Мессине, предписывал Энрико, "должно оставаться в полной неприкосновенности под контролем семьи… и не должны отчуждаться за пределы семьи ни по какой причине и ни при каких условиях… более того, земли и виноградники не должны делиться на отдельные, более мелкие [наследства], а должны сохраняться единым, целым"[263]. Даже приданое, полученное сыновьями Энрико, когда они женились (а те, кто женился, вступали в брак с представительницами богатых и известных семей), вкладывалось в коллективное достояние, и в итоге богатство семьи включало более дюжины резиденций и ферм в Мессине и окрестностях, пшеничные поля возле Милаццо, множество недвижимости сданной в аренду, мастерские и склады в Таормине, а также таверны и виноградники вплоть до Катании. Кроме того, к 1320–1330-м годам сыновья и внуки Энрико владели как феодалы несколькими крупными фьефами (casales) в Валь-ди-Ното, что возвысило одну ветвь семьи до графского титула, а остальных поставило в ряд самых могущественных баронов королевства.

Россо не брезговали никакими средствами не только для приобретения земельных владений, но и управления ими. В отличие от семьи Вентимилья, которая обычно увеличивала свою прибыль за счет реинвестирования капитала в улучшение своих владений, как правило, на 10% в год, клан Россо был отъявленным лендлордом, не стеснявшимся повышать арендную плату, выселять арендаторов, подавать судебные иски, нарушать контракты и использовать доступ к привилегированной информации и местным каналам власти. В течение двух последних трудных десятилетий царствования Федериго они содержали многочисленный отряд вооруженных головорезов, которые служили телохранителями, и угрозами заставляли молчать тех, кто хоть как-то пытался противостоять этой семье. В войнах, последовавших за смертью Федериго, Россо выделялись даже среди могущественных бандитов того времени своим жестоким обращением с людьми, находящимися под их властью, ради сбора ренты или извлечения прибыли. "Вместо того чтобы следовать по пути доброго пастыря, который стрижет своих овец, не причиняя им вреда, — писал Микеле да Пьяцца, — они так жестоко разрывают [своих подчиненных] на куски, что те готовы на все, чтобы только остаться в живых в своих собственных домах"[264].

Семья Россо стала примером того, как можно продвинуться по службе, умело связав себя с политическими и торговыми силами, управлявшими городами королевского домена. Будучи изначально частью городской аристократии, они превратились в феодальных магнатов благодаря службе короне, но даже в этом случае они оставались жить в Мессине, а своими феодальными владениями управляли через нанятых агентов. В этом смысле они представляют собой аномалию, городскую элиту, проникшую в баронский мир, когда доминирующая тенденция вела в противоположном направлении. Тем не менее Россо служат хорошим примером того, как городские семьи накопив богатство и получив высокий статус, использовали свое положение для создания частных вооруженных формирований, которые они использовали для того чтобы с помощью насилия заставить других людей выполнять их волю.

Семья Понтекороно из Корлеоне представляет собой интересный контраст[265]. Хотя в Корлеоне обстановка разительно отличалась от Мессины, там тоже имелся жизненно важный для королевства торговый перекресток, который обеспечивал многообещающие средства для продвижения семьи. Расположенный примерно в шестидесяти километрах от Палермо по плохой тянущейся через Монреале на юг от столицы дороге, Корлеоне приютился на бесплодном склоне холма под горой Рокка-Бузамбра. Арабы основали это место в X веке, а в 1237 году, при Фридрихе II, оно стало пристанищем для ломбардских беженцев от гвельфско-гибеллинской междоусобицы на полуострове[266]. Несмотря на неприветливую дикую природу, Корлеоне обладал двумя ключевыми достопримечательностями: находясь в центре Валь-ди-Мазара, он был естественным местом сбора огромной сельскохозяйственной продукции региона, кроме того, из этого места товары можно было легко перевезти либо на север по дороге в Палермо, либо на юг по реке Беличе (вблизи верховьев которой располагался город) в Шакку или Мадзару. Корлеоне также находился всего в десяти километрах от нижнего течения реки Сан-Леонардо, плодородная долина которой простиралась на север и восток через Викари, Чиминну и Какамо до побережья возле Термини. Таким образом, товары, отправленные из Корлеоне, могли, по крайней мере теоретически, быть доставлены в любой из четырех действующих портов. Коммерческие возможности такого места объясняют столь удивительные размеры этого успешного поселения. Но, несмотря на многочисленные, пусть и непрочные, связи с побережьем, Корлеоне отличался гнетущей и почти непроницаемой изоляцией. Там чувствовалась и до сих пор чувствуется отрезанность от всего мира. Эта поразительная уединенность способствовала тому, что Корлеоне был удобен для беженцев, таких как ломбардские переселенцы, или для тех, кому нужно было скрываться, например, для осужденных францисканцев-спиритуалов, которые поселились около 1308 года в близлежащем Калатамауро[267]. По этим причинам Корлеоне занял удивительное четвертое место среди всех городов в налоговой оценке 1277 года, имея около 7.000 очагов, или примерно 30.000 жителей[268].

Среди переселенцев с севера были и члены семьи Понтекороно. Дата их прибытия на остров неизвестна, хотя, вероятно, они поселились здесь задолго до Сицилийской вечерни. Бертолино Понтекороно, старший сын основателя семьи Бернардо, появляется в записи от мая 1285 года и описывается как гражданин Корлеоне, пизанского происхождения[269]. Уже тогда он был человеком, с которым следовало считаться, занимался торговлей с Тосканой, был деловым партнером видных корлеонских купцов и, подобно Энрико Россо в Мессине, слыл предводителем вооруженной банды, в данном случае пиратской, орудующей в водах у берегов Трапани и Пантеллерии. Большая семья управляла огромным коммерческим состоянием. У Бернардо, патриарха, помимо Бертолино, было еще пять сыновей, ведущих дела строго совместно[270]. Брачные связи с ведущими коренными корлеонскими семьями, такими как Кавалло и Назано, ввели клан Понтекороно в местное общество, а деловые контакты с другими семьями, такими как Космерио, помогли закрепить его положение. Вскоре Понтекороно стали владельцами нескольких домов в Корлеоне и нескольких полей и пастбищ за его пределами, получая значительный доход от городской и сельской ренты. Они также занимались денежным кредитованием, торговали текстилем, скотом и управляли мельницами. Для них, как и для многих других новых семей, нотариат служил дверью для входа в общественную жизнь.

Как и другие новые семьи, семья Понтекороно действовала сообща, чтобы сохранить и приумножить семейное достояние, родовое наследство, которое символизировало их единство, обеспечивало общее благосостояние и гарантировало доступ к власти. Для женщин семьи устраивались хорошо просчитанные браки, которые помогали привнести в общий котел состояние их мужей, но браки для мужчин активно пресекались, чтобы избежать раздела имущества. Как и в случае с кланом Россо, все богатства Понтекороно (включая недвижимость и товары, которые все еще хранились в Пизе), оставались в совместном владении[271]. Забота о консолидации была настолько сильна, что Гульельмо Понтекороно (один из многочисленных братьев Бертолино и один из тех, кто так и не женился) завещал свою часть имущества всем оставшимся в живых братьям и их семьям, за исключением одного брата по имени Ванни, который был настолько непутевым, что женился и уехал из Корлеоне[272]. Даже внебрачные дети были вовлечены в совладение, как, например, в случае с Перино, одним из бастардов Бернардо, и его семьей "и наследниками на вечные времена, чтобы они имели еду, питье и жилье в доме его братьев… без всякой платы"[273]. Опасаясь потерять свободу действий, которой он обладал сам по себе, Перино в данном случае сопротивлялся вовлечению в семейную сеть, пока наконец два года спустя не поддался на уговоры родственников.

Экономический упадок начавшийся в 1311–1313 годах означал разорение для многих в Корлеоне, но семья Понтекороно, благодаря разнообразию своей деятельности и разумному управлению объединенными активами, продолжала процветать. Ранняя смерть нескольких членов семьи привела к тому, что капитал сосредоточился в руках оставшихся в живых. В 1346 году Перино и Джакомо заключили соглашение о наследстве, в котором подробно описали свои владения, которые включали в себя не менее сорока восьми домов (как индивидуальных, так и многосемейных) в Корлеоне и его окрестностях, две таверны, восемь виноградников, общественную печь, конюшню, склад, двор, три зерновых и скотоводческих участка, а также главную резиденцию семьи (hospitium magnum) в Корлеоне, которая к тому времени носила фамильное имя (ruga pontecorono)[274]. В отличие от семьи Россо в Мессине, потомки Бернардо Понтекороно не играли большой роли в муниципальном управлении и предпочитали продвигать свои интересы через личные и торговые связи. Однако некоторые из них, все же, так или иначе, начиная с 1320-х годов, служили правительству когда быстро стагнирующая экономика потребовала новых средств для поддержания положения семьи. Так, Пьетро Понтекороно занимал в 1325–1326 годах пост судьи;[275] Гандольфо Понтекороно (возможно, его сын) стал в том же году regius notarius terre Curilioni notarius (королевским и куриальным нотариусом)[276]. А в 1329–1330 годах семья переехала в столицу и там достигла своего политического апофеоза: Гульельмо был назначен претором Палермо, а другой его родственник (имя неизвестно) — присяжным суда палермского округа Сералькадио[277].

Переезд в Палермо имел для семьи большое значение. К концу 1320-х — началу 1330-х годов условия жизни в Корлеоне стали ужасными, а сам город превратился в застойное захолустье. Обветшание зданий, колодцев и стен препятствовало торговле, а периодически возникающий голод способствовал распространению болезней. Смертность резко возросла, и когда стало невозможно хоронить всех умерших, трупы просто складывали на кладбище, где, как уже говорилось, они становились кормом для стад одичавших свиней. По мере сокращения сельскохозяйственного производства росла и преступность. MRC попыталась поддержать экономику, учредив где-то до 1329 года в городе ярмарку, но ничего не помогло[278]. Последовала новая волна эмиграции, жители города покидали Корлеоне сотнями по тем самым дорогам и рекам, по которым раньше возили на прибрежные рынки свои продукты и промышленные товары. Излюбленным пунктом переезда стал Палермо[279]. К 1336 году город оказался не в состоянии выплачивать ежегодный налог королевскому двору (регулярную сумму, взимаемую со всех муниципалитетов), и был вынужден просить о реструктуризации габеллы[280].

Не имея возможности обеспечивать себя только за счет торговли, члены семьи Понтекороно — и в первую очередь сам Гульельмо, который к тому времени стал патриархом, — перешли на государственную и военную службу, следуя по стопам местных баронов. Они также создали вооруженную банду из своих сторонников. Роль Гульельмо как претора Палермо показывает, что он командовал личным отрядом, поскольку в то время преторы должны были сами обеспечивать себя солдатами и оружием. Вполне вероятно, что в его окружении были и другие иммигранты из Корлеоне, поскольку он появился на палермской политической сцене сравнительно недавно. Хотя дошедшие до нас документы не дают нам полной картины, вполне вероятно, что внезапное появление этой известной, но все же чужой группы переселенцев способствовало усилению в Палермо социальной напряженности.

В судьбе семей Россо и Понтекороно можно увидеть ряд сходств. Обе они были "новыми" семьями в двух смыслах: новыми по статусу и влиянию, а также новыми для своих городов. Изменения, произошедшие в XIII веке, фактически заново открыли и изменили конфигурацию городского общества, что значительно облегчило амбициозным чужакам задачу по самоутверждению. При Анжуйской династии старая городская элита времен Гогенштауфенов и нормандцев была в значительной степени зачищена — отправлена в изгнание или предана смерти, если не принимала анжуйское господство. Те же, кто смирился и поддерживал королей Карла I и Карла II, в результате Сицилийской вечерни оказались не в фаворе и сами были либо изгнаны, либо убиты. В результате в домене не осталось старых семей, которые традиционно осуществляли власть и занимались местной торговлей, что сделало возможным, а фактически необходимым, появление на сцене новых людей. Возможности для продвижения по службе были весьма привлекательными как в коммерческой, так и в административной сферах. Но если семья Россо использовала свое административное положение для продвижения своих коммерческих интересов, то семья Понтекороно полностью сосредоточилась на торговле и стала занимать административные должности только в связи с наступившим экономическим кризисом. Однако в обоих случаях семейные узы оставались главным приоритетом, а личные амбиции приносились в жертву интересам клана. Занятие государственных должностей не сопровождалось стремлением служить обществу. Барон Леонардо д'Инчиза, назначенный в 1311 году "казначеем Сицилийского королевства", стал примером корыстной натуры, худшим из баронов-стервятников, слетавшихся ко двору, а приспособленчество Энрико Россо показало низость, на которую были способны и городские магнаты. Даже в первые послевоенные годы административные должности слишком часто использовались исключительно на укрепление положения и богатства семьи, независимо от того, какие доводы в пользу обратного мог привести кто-либо из этих людей. Такая сильная сплоченность и целеустремленность могли бы пойти на пользу городам, но все происходило наоборот, когда семейное состояние оказывалось под угрозой. Столкнувшись с растущими проблемами, многие из этих городских магнатов с готовностью окружили себя бандами вооруженных сторонников. Из некоторые таких банд, вскоре после смерти Федериго, были сформировали наиболее эффективные и жестокие подразделения крупных баронских и наемных армий, которые раздирали королевство на части до 1398 года.

Конечно, городам всегда были свойственны насилие и разгул преступности, даже в послевоенное десятилетие. Страсти, разгоревшиеся из-за реальных или мнимых обид, неудачных деловых сделок или самых простых проступков, легко выливались в драки и поножовщину. Во многом эти волнения были обусловлены климатом. В разгар сицилийского лета, когда дующий из пустыни Сахара сирокко в течении нескольких дней подряд мог поднять температуру выше сорока четырех градусов по Цельсию, темперамент людей становился столь же жарким и в эти месяцы в городах происходило много насилия[281]. Экономические проблемы и застарелые послевоенные обиды лишь усугубляли ситуацию. Уже в 1309 году, в Корлеоне, конфликты между сторонниками того или иного местного магната привели к массовым беспорядкам, порче имущества и вооруженным столкновениям[282]. Невыплаченные кредиты и коммерческие неудачи регулярно, начиная с 1308 года, становились причиной гражданских исков в Палермо, а когда суд не мог разрешить дело к удовлетворению спорящих сторон, конфликты решались на улицах с помощью ножей[283]. Зачастую эти конфликты возникали по незначительному поводу. Например, в Корлеоне, Манфреди Сильвестри и Джованни Россо стали жертвами вооруженной банды из двенадцати человек, нанятой нотариусом Джакомо ди Сальваджо, когда они пожаловались, что купленное ими зерно было поедено несколькими коровами нотариуса, и, получив отказ в компенсации, попытались отомстить, украв несколько пустых бочек из его амбара[284]. В Трапани личные оскорбления, нанесенные друг другу Чиччо Тестагроссой и известной вдовой по имени Анна (очевидно, из-за неоплаченного долга, оставшегося от умершего мужа Анны), привели к тому, что Чиччо нанял и вооружил несколько десятков бандитов для нападения на целый отряд муниципальной роты ночного дозора только потому, что там служили друзья мужа Анны[285].

Каким бы острым и порой жестоким ни было местное соперничество, масштабные и организованные военные действия начались только с появлением в городах первых баронов. В самом раннем из известных случаев, в Палермо в 1312 году, король назначил Понса де Каслара муниципальным юстициарием, чтобы восстановить порядок. Выбор был явно неудачным. С точки зрения палермцев, Каслар представлял собой все, с чем не должна была сталкиваться столица, поскольку он не только был бароном, но и, будучи каталонцем, его юрисдикцию над городом можно было расценивать только как необоснованное иностранное вмешательство. Не успел Каслар и его свита занять свои посты, как местные уличные патрули отказались выполнять свои обязанности, мотивируя это тем, что они не будут подчиняться иностранным господам[286]. Из-за отсутствия эффективной полиции преступность неуклонно росла, что неизбежно привело к обострению напряженности между сицилийцами и каталонцами. Один из местных деятелей, Манфреди Лаккани, решился обзавестись своей собственной бандой и изгнать иностранцев. Это ему не удалось, и через некоторое время другая банда выследила и убила Манфреди, оставив его сильно изуродованное тело лежать на улице[287].

Шквал насилия заставил королевское правительство повторять, все чаще и чаще, запрет на ношение любого оружия, но все было безрезультатно. Более того, само повторение запрета говорит о неразрешимости проблемы. В 1325 году в Кастроджованни двор издал несколько новых законов. Очевидно, что рост количества оружия необходимо было ограничить, также как пресечь тенденцию соперничающих муниципальных лидеров объединяться в партии и предоставлять покровительство своим сторонникам, которые выполняли грязную работу на улицах:

Но вооруженные сторонники были лишь частью проблемы. Многие члены городских партий стали носить под одеждой доспехи, чтобы защититься от кинжалов убийц подосланных их соперниками.

К этому времени положение настолько ухудшилось, что члены банд, контролировавших улицы и площади, уже не казались представителями того народа, который, восстановил порядок в обществе после Войны Сицилийской вечерни, и, следовательно, к ним нельзя было относиться как к таковым. В глазах закона они были чуждым элементом. Хотя они "выдавали себя за сицилийцев", они были более чужды королевству, чем пизанские и венецианские купцы, торговавшие на площадях, греки-рабы, работавшие в лавках и убиравшие в домах, или каталонские торговцы, финансисты, послы и солдаты, заходившие в порты, служившие в гарнизонах или при королевском дворе. Чтобы привлечь в свои формирования новых рекрутов или просто заставить трусливых купцов и торговцев подчиниться своей воле, лидеры банд соперничали друг с другом в помпезности, богатстве и власти, что имело большое значение. Таким образом, среди представителей городской элиты, будь то баронского или купеческого происхождения, мы видим впечатляющие демонстрации дорогих нарядов, безрассудные азартные игры, показную благотворительность и драматические выражения негодования по поводу реальных или мнимых оскорблений их чести. Тлеющая ненависть Джованни Кьяромонте к Франческо Вентимилья из-за сестры Джованни, от которой Франческо отказался как от жены в пользу своей любовницы, была именно таким явлением. Нет никаких признаков того, что Джованни питал какую-то особую привязанность к сестре, но скорее, поругание чести семьи, как оно воспринималось, не допускало ничего другого, кроме жестокой мести, даже если это означало опустошение всего острова.

Чтобы создать соответствующий имидж, многие лидеры даже влезали в долги, занимая деньги, чтобы выплатить жалование своим сторонникам или обеспечить себя атрибутами, соответствующими их положению в жизни. Это происходило снова и снова в Палермо, в Полицци, в Мессине и везде, где влияние можно было купить или завоевать путем запугивания[290]. Капиталы, которые в противном случае могли бы быть направлены на улучшение сельскохозяйственного или промышленного потенциала, вместо этого оседали в карманах вооруженных бандитов, чьи притязания на деньги покровителя постоянно росли. Такие долги, усугубляя общую проблему государственной и частной задолженности, заставляли правительство вводить все более строгие запреты на азартные игры, чрезмерную демонстрацию богатства или дорогой одежды, а также на ношения оружия членам каждой партии. Многое из этого было вдохновлено евангелическим духом королевского двора, но многое также было вызвано простым прагматизмом[291]. Введенный в 1309 году закон против "проклятого" греха игры в кости и карты, "который ведет ко всем видам пороков… поскольку мошенничество, обман, ложь и богохульство слишком часто составляют часть (их практики)", не принес особых результатов в обществе, которое жаждало развлечений и в котором те, у кого были деньги, чувствовали необходимость их демонстрировать[292]. Экстравагантная одежда продолжала оставаться проблемой, как и пышные свадьбы и похороны — события, которые правительство не только не одобряло из-за их затратности, но и опасалось как потенциально опасных собраний толп, легко доводимых до эмоциональных или алкогольных эксцессов[293].

Нападения на политических, личных и торговых соперников были делом обычным. Среди наиболее документально подтвержденных примеров — Джованни Чизарио, xurterius Палермо в 1328–1329 гг. (представитель одной из семей иммигрантов из Корлеоне), с несколькими вооруженными сторонниками пришел к дому Джованни Айелло, магистра юстициария валли, и поносил его "многими оскорблениями", пока между ними не вспыхнуло уличное сражение[294]. Гнев Чизарио был вызван либо разочарованием в исполнении Айелло своих обязанностей, либо, что более вероятно, завистью к тому, что Айелло вообще получил эту должность. Как показали свидетели, сторонники Чизарио требовали ареста молодого клиента Айелло по неназванному обвинению, а когда Айелло отказался выдать юношу в руки бандитов, посыпались оскорбления, которые привели в вооруженной стычке. Если записанные показания соответствуют реальным событиям, то первые колкости были произнесены на латыни, но по мере того, как страсти накалялись, обе стороны прибегли к уличному жаргону. Чизарио начал: "Ты шлюха и вор, я наступлю ногой на твое горло!". Айелло отвечал: "Ты бессовестно лжешь, как бастард священника, коим ты и являешься!" На это Чизарио, вытащив меч и приказав своим товарищам сделать то же самое, ответил: "Это ты гнусный лжец, мерзкий, подлый мерзавец! Мятежник! Предатель! Горе нам, если вожди Палермо будут такими, как ты!" После этого началось кровопролитие[295].

Их выбор оскорблений, интересный сам по себе, в значительной степени раскрывает еще один аспект проблем, раздиравших мир городов. Не считая личного соперничества, Чизарио ненавидел Айелло или, по крайней мере, обосновывал свою ненависть к нему его связями с каталонским двором. Отношения между этническими сицилийцами и каталонцами неуклонно ухудшались с момента установления в городах баронского влияния, несмотря на то, что в некоторых случаях (например, в Палермо) король предоставлял баронам должности преторов, кастелянов и юстициариев по явной просьбе самих городов[296]. Сицилийско-каталонские отношения после 1317 года, никогда и ранее не отличавшиеся теплотой, а зачастую усугублявшиеся из-за постоянного каталонского пиратства в водах вокруг острова, значительно ухудшились, независимо от того, шла ли речь об официальных отношениях между королевским двором и населением, или об индивидуальных отношениях между купцами, торговцами, духовенством или рабочими[297]. За исключением аристократии, когда горстка каталонских сеньоров женилась на сицилийских дворянках, обе группы избегали межэтнических браков и даже большинства форм повседневного общения, что привело не столько к возникновению социальной пропасти, сколько к отсутствию сплоченности. Жалобы на торговые привилегии каталонцев ("которые в немалой степени умножились в последнее время…") были обычным явлением, как и нападки на отдельных каталонцев[298].

Но каталонцы были не единственными жертвами. Внезапно участились нападения и на евреев[299]. Численно евреи составляли ничтожное меньшинство от общего числа населения острова. Даже в таком городе, как Трапани, где у них была одна из самых больших и процветающих общин, евреи составляли не более 5% населения. Многие из них прибыли на Сицилию в середине XIII века, когда Фридрих II, в то время активно изгонявший мусульман с острова, начал заманивать евреев-магрибинцев из Туниса предложениями королевской защиты, умеренного налогообложения, религиозной терпимости и возможностями как по продвижения по службе в королевской администрации, так и в коммерческой деятельности. Фридрих II, конечно, лукавил, но многие евреи все равно приехали, принеся с собой навыки производства фиников и индиго, которые помогли разнообразить сельскую экономику. Тот факт, что все они были арабоязычными, несколько облегчил их ассимиляцию, поскольку жизнь на западе острова, где поселилось большинство из них, все еще сохраняла сильный арабский, хоть и не мусульманский, колорит. В большинстве городов на западе острова евреи и христиане жили бок о бок до самого конца Войны Сицилийской вечерни. Отношения между ними были в целом ровными, хотя бы потому, что основная часть населения Сицилии ненавидела анжуйцев, а евреям-магрибинцам было труднее добиться признания со стороны более старшего, коренного еврейского населения. В Палермо разногласия между этими еврейскими сообществами оказались настолько непреодолимыми, что для новоприбывших пришлось построить отдельную синагогу, расположенную за пределами городских стен. Антиеврейские настроения в Палермо, скорее всего принесли каталонцы прибывшие в город 1280-х годах, но они не прорывались наружу до тех пор, пока шла война с Неаполем. Ситуация начала меняться вскоре после заключения мира. К тому времени евреи уладили большинство своих внутренних разногласий, но внезапно им пришлось столкнуться с сильными квазипатриотическими настроениями, вызванными успешным завершением войны. Сицилийцы (под которыми подразумевались только христиане) наконец-то завоевали свободу и могли свободно создать собственное "сицилийское" королевство, что неизбежно повлекло за собой, пусть и в незначительной степени, переоценку статуса проживавших среди них евреев. В городах со значительным еврейским населением стали появляться, а в некоторых случаях и вновь возникать, отделенные еврейские кварталы. В первую очередь это произошло в Трапани, хотя ситуация там до сих пор плохо изучена. Но после того как в 1305 году по острову прокатилась евангелическая волна, стала очевидной довольно систематическая кампания по стеснению и ограничению жизни евреев.

Антиеврейское законодательство началось с Ordinationes generales 1309 года, когда были введены ограничения на их профессиональную и общественную деятельность. Сицилийские евреи, традиционно занимавшиеся торговлей и ремеслами (например, они владели практически монополией на красильное производство, а также занимали видное место в медицине), внезапно обнаружили, что их общественная деятельность все больше ограничивается. Не все законы были репрессивными. Некоторые ограниченные положения защищали евреев от чрезмерного евангелического фанатизма (например, оберегали существование еврейских судов и административных записей или требовали тюремного заключения для тех, кто был уличен в преследовании евреев, обращенных в христианство), но в остальном вся терпимость, существовавшая по отношению к евреям в повседневной жизни, проистекала не из законов страны, а из случайного, но регулярного его игнорирования[300]. Закон запрещал евреям владеть рабами-христианами, или иметь "регулярные контакты" с христианами, что включало в себя создание торговых обществ, однако на практике потребности рынка всегда превалировали над юридическими условностями, и закон легко обходился путем описания своего еврея-партнера как conversus (обращенный), независимо от того, было ли это на самом деле[301]. Но если большинство купцов охотно торговали с евреями, то немногие были готовы вступить с ними в более близкие отношения или разрешить им демонстрировать свои верования на публике. Например, еврейские браки и похороны были подробно расписаны по одежде, поведению, песням и молитвам, а также по количеству участников, из опасения, что такие церемонии сопровождаемые повышенными эмоциями могут легко привести к беспорядкам[302]. Многие сицилийские чиновники воспользовались этими законами, чтобы издеваться над евреями и вымогать у них деньги. В Палермо один из magistri xurte, Симоне ди Нотар Микеле, и его люди взяли за привычку преследовать евреев своего района, угрожая им немедленным арестом за то, что они якобы нарушили постановления о публичных церемониях, именно тогда, когда эти евреи направлялись на свадьбы, роды и похороны, то есть когда они очень спешили и у них не было другого выбора, кроме как заплатить[303]. Укоренившаяся на Сицилии тенденция не доверять иностранцам (в данном случае, мнимым иностранцам, поскольку большинство еврейских общин острова было создано столетиями ранее) проявилась здесь во всей своей силе. Вера в злодеяния евреев и упрямая ненависть к ним не ослабевали, несмотря на удивительно мирный характер жизни еврейских общин Сицилии. Евреи Трапани, Эриче, Мадзары, Мессины, Палермо, Корлеоне, Сиракуз, Кальтаниссетты и других мест, где они селились, оставались довольны существующим положением, спокойно занимались своим ремеслом, избегая ненужных контактов с этническим большинством, которые могли бы привести к непониманию, и неукоснительно соблюдая законы страны. Тем не менее недоверие сохранялось. Например, тяжелое наказание ожидало любого врача-еврея, который занимался врачеванием или продавал лекарства пациенту-христианину, поскольку "мы не можем иметь никакой веры к тем, кто не разделяет нашу Веру… и поскольку они нас ненавидят"; любой еврей, уличенный в таком проступке, должен был "содержаться в тюрьме целый год, в течение которого он будет есть хлеб скорби и пить воду несчастья"[304]. Нападения на евреев участились, хотя, возможно, и без явного умысла (народная ненависть к каталонцам и североитальянцам всегда была сильнее и продолжительнее). Например, Федерико д'Альгерио и его сторонники, в Чиминне в конце 1328 года, напали на "некоего еврея, королевского служащего", а двое других головорезов, очевидно, в связи с этим, убили настоятеля церкви тевтонских рыцарей в Викари[305]. Мошенничество в отношениях с евреями и судебные иски против них также участились во многих районах, когда люди пытались воспользоваться ожидаемым попустительством правительства. В Палермо один нотариус спокойно принял на хранение деньги странствующего еврейского купца, которые должны были быть выплачены кредитору еврея, когда тот прибудет через несколько дней, а когда кредитор явился, нотариус стал утверждать, что еврей вообще не оставлял никаких средств[306], а в Шакке Риккардо Вассалло воспользовался законом, по которому право собственности на недвижимость, если два человека предлагают за нее одинаковую цену, переходило к тому из них, кто был сицилийцем, а не иностранцем, чтобы заставить местного еврея отказаться от владения двумя домами в центре города[307].

Но один фактор играл в пользу евреев. Они по-прежнему контролировали значительные суммы капитала и имели доступ к коммерческим контактам и кредитам за рубежом. Бедная наличностью элита, нуждавшаяся в средствах для реализации своих планов, имела все основания поддерживать выгодные отношения со своими еврейскими соседями, а многие евреи, уставшие от постоянного повышения налогов со стороны правительства, которое и так облагало их по более высоким ставкам, чем любую другую группу населения Сицилии, охотно искали убежища от хватки двора в Мессине[308]. В результате образовались маловероятные ранее союзы, и некоторые угнетенные попали под защиту новых угнетателей. Многие бароны и городские магнаты брали отдельных евреев под свою личную защиту, предлагая им безопасность, анонимность и гарантии коммерческих контактов в обмен на финансовую поддержку. Как жаловался Федериго в 1325 году: "До Нас дошло, что некоторые Наши подданные имеют дерзость и наглость брать под свою защиту евреев, которых Мы до сих пор считали слугами короля, и утверждать себя в качестве их защитников, не понимая при этом, что тем самым они наносят большой вред королевскому двору в отношении пошлин, причитающихся с этих евреев… В связи с этим Мы постановляем, чтобы ни один сицилийский граф, барон, рыцарь, горожанин или кто-либо другой не брал под свою защиту ни одного еврея и не назначал себя заступником или защитником этих евреев или обязанностей и услуг, причитающихся с них нашим чиновникам или нашему двору"[309]. Но, как обычно, король начал действовать слишком поздно. Поспешное стремление "защитить" евреев, обеспечить себе любые финансовые преференции, которые они предоставляли, было лишь более маниакальным проявлением прежнего желания скрыть евреев как деловых партнеров под видом conversi. Такое предложение "защиты", вероятно, было принудительным, и вышеупомянутый случай с палермским магистратом, который вымогал деньги у евреев, когда они осмеливались присутствовать на свадьбах и похоронах, вероятно, отражает тактику грубой силы, применявшуюся этническим большинством. Но по принуждению или нет, многие евреи все же принимали любую защиту, которую позволяло им общество, о чем свидетельствует необъяснимый по иному быстрый рост числа неофитов и conversi, зафиксированный в нотариальных актах с 1320 по 1337 год[310].

При наличии стольких сил, стремящихся нарушить жизнь в городах, удивительно, что Сицилия вообще выжила. В раздробленных на партии, обезлюдевших, загнивающих городах домена, хоть какой-то общественный порядок сохранился благодаря приспособляемости простых ремесленников и лавочников, многие из которых были иммигрантами из более непригодных для жизни мест, к ужасающим обстоятельствам и постоянно меняющимся условиям. Хаос воцарившийся в Марсале, Шакке, Палермо, Кальтаниссетте, Рандаццо, Катании и Ното предоставлял множество возможностей для амбициозных людей, как в виде обучения новым навыкам, так и через менее достойные альтернативы, такие как охота на отчаявшихся вдов или пробивание себе пути к муниципальным должностям с помощью вооруженных банд. Состояния завоевывались и терялись с головокружительной быстротой, и каждый новый грандиозный успех или жалкая неудача добавляли новый накал местному соперничеству, напряженности и вражде. Но многие из тех жалких перемен, которые произошли в XIV веке, все же позволили Сицилии в XV веке восстановиться. Система ярмарок и торговых привилегий, созданная во времена Федериго, заложила основу для возрождения торговли и социальной сплоченности во времена царствования Мартина II и Альфонсо V. Ужасы творившиеся людьми вроде Джованни Кьяромонте или представителями семей Россо и Понтекороно не должны затмевать для нас повседневные труды предприимчивых простолюдинов — сицилийцев, евреев, каталонцев и североитальянцев — которые старались выкрутиться из трудных обстоятельств. На каждого буйного Федерико д'Альгерио приходился честный и трудолюбивый работник, как пекарь Джованни Гаваретта, который начинал с маленькой лавки, женился на дочери соседнего сапожника, со временем вступил в партнерство с другим пекарем, купил таверну и, наконец, завершил свою карьеру двумя сроками в качестве муниципального сборщика габеллы (один раз за мельницы, в 1322 году, и один раз за хлеб, в 1333 году)[311].

Определенная заслуга принадлежит и зарубежным связям новой элиты. Значение заморской торговли для средневековой Сицилии всегда преувеличивалось (по самой лучшей и последней оценке торговли зерном заморский экспорт составляет менее 5% от общего объема производства), но международные связи и доступ к международным системам кредитования сыграли жизненно важную роль в возвышении большинства не баронских городских элит и, таким образом, помогли обеспечить определенный доход на местных рынках[312]. В той мере, в какой эти связи приводили торговлю на остров, она шла хорошо. Но для Россо в Мессине, Понтекороно в Корлеоне, Абателли в Палермо и для других в других местах, связи на континенте обеспечивали также вооруженную поддержку (в виде наемников и сторонников семьи) и тем самым усугубляли эпидемию коррупции и насилия[313]. Учитывая устойчивость ксенофобии, установившейся в королевстве после 1320–1321 годов, можно предположить, что на отношение к этим людям влияли неблагоприятные последствия заключенных королевством международных союзов.