Закат и падение средневековой Сицилии: политика, религия и экономика в царствование Федериго III, 1296–1337 гг.

Глава 5. Вопросы религии

Церковная жизнь, отношения церкви с государством и народное благочестие на Сицилии в царствование Федериго протекали в условиях сильного и противоборствующего давления: местных церквей, подпитываемых соперничеством приходов; далекого и презираемого папства, стремящегося утвердить свой духовный авторитет и восстановить церковную дисциплину; короля, жаждущего продвинуть своих союзников и расширить свою политической поддержку, одновременно развивая свой евангелический план очищения королевства и неграмотного населения, разрывавшегося между своей пылкой набожностью, смятением из-за широко распространенной гетеродоксии и растущей враждебностью к клерикальной власти[383]. Духовенство, особенно высшие прелаты, больше всего выигрывало от установления мира. Они традиционно оказывали всепроникающее влияние на повседневную сицилийскую жизнь. В совокупности они представляли собой группу одних из крупнейших землевладельцев королевства, с меньшими по количеству, но территориально более крупными владениями в Валь-ди-Мазара (где местами еще сохранилось зависимое крестьянство), и с более многочисленными, но меньшими владениями в двух восточных валли. Благодаря своим обширным привилегиям церкви занимали видное место в торговле и коммерции, имея ряд выгодных монополий на такие промыслы, как ловля тунца в гавани Чефалу[384]. Эти активы сильно пострадали от рук анжуйцев до 1282 года и от рук баронов после, что заставило Церковь рассматривать себя как оскорбленный и пошатнувшийся оплот стабильного общества. Таким образом, когда высшие прелаты одобрили воцарение Каталонской династии, и особенно спорное наследование Федериго за Хайме, они приобрели (по крайней мере, в своем собственном сознании) ауру национальных спасителей. Следовательно, они оказались в положении, когда могли диктовать свои требования королю, то есть, были достаточно близки к этому положению, чтобы сделать такую попытку. Федериго, в свою очередь, пытался найти баланс между своей набожностью и искренним желанием относиться к Церкви с должным почтением и столь же острой потребностью заручиться благосклонностью баронов и городов, без поддержки которых он также не мог долго оставаться на троне. Распространение евангелизма, вдохновленного францисканцами-спиритуалами, привнесло в духовную жизнь островитян эмоциональную реформаторскую остроту, но еще больше осложнило отношения между верующими и духовенством, духовенством и государством, королевством и папством[385].

Мир заключенный в Кальтабеллотте одним махом высвободил сдерживаемую два десятилетия духовную энергию населения, как знати, так и простолюдинов, поскольку папский интердикт долгое время запрещал совершать где-либо на территории Сицилии таинства, необходимые для спасения души. Более того, все сторонники каталонского режима (не говоря уже о самом режиме) неоднократно осуждались и отлучались от Церкви всеми Папами с тех пор, как 7 мая 1282 года Мартин IV впервые уподобил их толпе, призывавшей к распятию Иисуса[386]. Как ни радовал их успех в изгнании анжуйцев, сицилийцы вряд ли могли спокойно вынести такое осуждение. Запрет на совершение таинств был полным. Хотя священники могли свободно проповедовать и устраивать коллективные молитвы (молитвы, как можно предположить, были направлены на покаяние и мольбы о милосердии), с 1282 года ни один сицилиец не был крещен, конфирмован, очищен от грехов, причащен, обвенчан или отпет священником. Иными словами, к 1302 году появилось целое поколение сицилийцев, для которых Церковь практически не играла никакого значения в их повседневной духовной жизни[387].

Последствия этого были огромны. У пожилых сицилийцев долгое отлучение от Церкви вызвало сильное беспокойство, гнев и сомнения в себе. Хотя они не колебались или почти не колебались в своем несогласии с политикой Рима по отношению к их острову, они, тем не менее, оставались обеспокоены духовным наказанием, которое навлекало на них их восстание. Какая им была польза от обретения политической независимости, если при этом они могли погубить свои души? Годы Войны Сицилийской вечерни были наполнены подобными заботами, и мы видим их отражение в огромном количестве пожертвований, поступавших в местные церкви и монастыри. Отдавая им свое состояние, люди надеялись заручиться благосклонностью тех деятелей Церкви, чьи молитвы могли принести наибольшую пользу после снятия интердикта. Однако облегчение от того, что в 1302 году Церковь была восстановлена, неизбежно сочеталось с затаенной обидой на несправедливое и жестокое обращение с ними в прошлом. Это недовольство, как мы увидим, легко вылилось в рьяный, а иногда и яростный антиклерикализм. На более молодых сицилийцах интердикт сказался по другому. Они достигли зрелого возраста с верой, не менее жизненно важной, чем вера их родителей; но их вера в силу необходимости была сосредоточена на проповеди, молитве и покаянии, а не на послушании церковным иерархам. Было бы ошибкой преувеличивать качество их народного благочестия, поскольку это все еще были преданные, хотя и мятежные верующие, которые дорожили католической традицией, как они ее понимали. Однако тот факт, что они выросли вне церковной жизни, означал, что среди них существовала общая, хоть и не всеобщая, тенденция рассматривать духовенство и его роль в новом свете, что позволяло легче игнорировать церковный авторитет, когда это казалось предпочтительным, и легче открыто противостоять ему, когда это казалось необходимым. Таким образом, священники, епископы и архиепископы королевства столкнулись в городах как с буйной, молодой и непостоянной паствой, которая в разных ситуациях могла как противостоять духовенству, так его и поддерживать (и принять антиклерикализм по религиозным, а не политическим причинам), так и с более пожилой группой верующих, у которых облегчение от снятия интердикта сочеталось с обидой от перенесенных тягот, и которые чувствовали, что им предстоит простить столько же, сколько и быть прощенными.

Еще больше осложняло плавное возобновление традиционной религиозной жизни то, что по всему королевству ощущалась острая нехватка квалифицированных священников, так как рукоположения не проводились уже двадцать лет. Вакантные приходы буквально усеивали сельскую местность, оставляя без духовного окормления даже те места, которые наиболее горячо желали вернуться к церковным традициям. Таким образом, для того чтобы духовенство вернулось к своей предвесенней роли в обществе, оно должно было с большим рвением заняться пополнением своих рядов и восстановлением церковной структуры, которая была так изрядно потрепана двумя десятилетиями войны. Одним словом, организованная религиозная жизнь вступила в период не только необычайных возможностей но и проблем.

Структура Церкви Сицилии состояла из трех архиепископств (Мессина, Монреале, Палермо) и семи епископств (Агридженто, Катания, Чефалу, Липари-Патти, Мальта, Мадзара, Сиракузы). Необходимо представлять точные границы этих епархий, поскольку большая часть проблем, с которыми столкнулся король после после заключения мира, напрямую вытекали из столкновений между зонами власти отдельных церквей и коммерческими интересами. Наиболее легко определить епархию Мадзары. Ее граница проходила по рекам Беличе и Ято и простиралась на восток до места, где эти реки сближались друг с другом в районе главной дороги из Палермо в Корлеоне. Главными городами епархии, помимо самого кафедрального центра, были Трапани, Монте-Сан-Джулиано, Алькамо, Салеми и Марсала; под ее юрисдикцию также подпадал остров Пантеллерия (важный район производства хлопка и ловли тунца). Границы епископства Агридженто, расположенного южнее, определить сложнее. От Беличе оно простиралось по побережью до реки Сальсо, но его граница во внутренних областях острова проходила по нечеткой линии от Кальтаниссетты через Кастроново, затем изгибалась до Корлеоне, пока снова не достигала Беличе. Крупными городскими центрами здесь были Шакка, Агридженто и Ликата на побережье, и Каммарата, Прицци, Кальтаниссетта, Кастроново в глубине страны. Епархия Сиракуз была в королевстве самой большой по площади. Река Сальсо, тянувшаяся на север от Ликаты, являлась его западной границей, которая затем резко поворачивала на восток, выше Маццарино, но ниже Баррафранки, и продолжалась по линии вдоль реки Ферро до равнины под Катанией. Помимо кафедрального центра, основными городами епархии были Рагуза, Лентини, Кальтаджироне, Скордия, Августа и Модика. Далее располагалась епархия Катании, в соборной церкви которой был похоронен Федериго. Южная граница епархии проходила по реке Ферро, и уходила вглубь острова до Кастроджованни. А вот северную границу проследить сложнее. Начинаясь на побережье в нескольких километрах выше Ачиреале, граница огибала гору Этна, проходила севернее Адрано и Аджиры, а затем, возможно, через горный перевал Лаго-ди-Стело, доходила до реки Сальсо. К северу от нее, на самом остроконечном мысе острова, располагалась архиепархия Мессины. За исключением епископской кафедры в Патти (епархия которой состояла из кафедрального города и прилегающих островов Липари), юрисдикция Мессины простиралась на запад до реки Поллина, а затем на юг вдоль верхнего течения реки Сальсо. В число ее крупных городов входили Рандаццо, Троина и Никосия, а также прибрежные поселения Таормина и Милаццо. Епархия Чефалу была гораздо меньше, она простиралась неровным полукругом на тридцать километров от кафедрального центра и включала города Полицци, Кальтавутуро, Склафани и Мистрета. Оставшаяся территория острова была поделена между архиепископствами Монреале и Палермо, причем первое занимало узкую полосу земли, соединяющую Монреале, Сан-Джузеппе-Ято, Калатраси и Корлеоне, а второе — квадрант, ограниченный Термини, Какамо, Леркара, Викари и Мизильмери. С точки зрения церковных отношений, Агридженто, Мадзара и Мальта были суффраганами митрополии Палермо, так же как Чефалу и Липари-Патти находились под юрисдикцией архиепископства Мессины, а епархии Катании и Сиракуз подчинялись архиепископу Монреале[388].

Во многом по совпадению после заключения мира освободились почти все епископаты королевства. Кафедра Мадзары пустовала с 1300 года, как и Чефалу, оставив местные церкви без руководства и защиты до окончания войны. Епископ Агридженто Роберто был переведен в 1303 году на другую кафедру. Джентиле Стефаннески из Катании умер в начале 1304 года, через несколько месяцев за ним последовал архиепископ Палермо Тицио ди Колле, а в 1305 году смерть унесла Руджеро Доммуско из Монреале и Доменико да Сарагоцца из Сиракуз. Только Липари-Патти и Мессина имели своих действующих прелатов[389]. Многие сицилийцы, откровенно говоря, были рады исчезновения некоторых из этих церковных деятелей. Например, Джентиле Стефаннески, доминиканец из Рима, едва успев в 1296 году получить кафедру Катании, как тут же передал город под контроль анжуйцев, в руках которых он оставался до 1300 года[390]. А епископ Сиракуз Доменико, хотя и был каталонцем, от которого можно было бы ожидать благосклонности к новой династии, также был доминиканцем, назначенным Бонифацием VIII, продолжавшим поддерживать папско-анжуйское дело вплоть до мира в Кальтабеллотте.

Возможности, открывшиеся в 1302–1305 годах, привлекли пристальное внимание Бенедикта XI, поскольку, вернув себе контроль над епископатом, он надеялся смягчить ущерб, нанесенный папскому престижу в Кальтабеллотте, кроме того, поскольку король был столь же зависим от поддержки Церкви, как и от поддержки баронов и городов, сильно пропапский состав епископов представлял собой перспективное средство для обуздания амбиций нового короля Тринакрии. Поэтому, ссылаясь на свою plenitudo potestatis (полноту власти), Папа настаивал на своем праве отменять или откровенно игнорировать выборы главы епархии и непосредственно назначать своих собственных кандидатов[391]. Его первые "назначения" в 1304 году просто утвердили людей, которые все еще находились на своей должности, что, возможно, было просто жестом, а возможно, и требованием, обусловленным отменой интердикта[392]. Однако Папа упорно продвигал планы по заполнению вакансий своими назначенцами и тем самым спровоцировал первые вспышки недовольства на местах. Было очевидно, что королевство, которое напрямую запретило своему королю заключать какие-либо договоры с Папой (как это было сделано в 1296 году), негативно отреагирует на прямое вмешательство Папы в его церковную жизнь. В 1305 году, когда Бенедикт XI попытался утвердить двух лоялистов — в Мадзаре некоего Фулько (Фульконе), "который является каталонцем и ранее был дьяконом Леона и каноником Валенсии и Майорки", а в Сиракузах некоего Домингоса Пенитенсиейро, "доминиканца из Португалии", — главы капитулов категорически отвергли эти назначения и избрали собственных епископов: Гоффредо де Рончони и Фелиппо Санчеса де Азура, соответственно, которые были быстро утверждены в должности своими митрополитами[393]. Преемником Джентиле Стефаннески в Катании Бенедикт XI выбрал Леонардо де Фиески, генуэзского клирика, которого капитул, хоть и неохотно, но принял. Однако вскоре между капитулом, жителями епархии и новым епископом вспыхнули разногласия. Одним из первых действий Леонардо, предпринятых еще до его прибытия на остров, было предоставление местному бенедиктинскому женскому монастырю Сан-Джулиано права избирать свою настоятельницу, а в 1306 году он вернул себе участок лесных угодий, который задолго до этого был предоставлен одной из церквей Катании. Но самым большим его проступком стало принятое в 1313 году решение основать в монастыре Кастель Орсини отделение доминиканской инквизиции. После того как монахи обратились к своему митрополиту, а весь список накопившихся жалоб на Леонардо был представлен в суде, непопулярному прелату пришлось покинуть остров[394]. Это оставило епархию Катании без главы до 1331 года и открыло путь к усилению королевского контроля, поскольку епископ традиционно обладал значительной политической властью над самим городом. После эпидемии Черной смерти Катания фактически стала главной королевской резиденцией на острове.

Король был заинтересован и в епископате, но имел еще меньше возможностей влиять на престолонаследие епископств, чем папство. Теоретически, обладая легатской властью, на которую сицилийские монархи претендовали с XI века, Федериго мог бы претендовать и на право самому назначать и утверждать епископов, но его власть над королевством была слишком слабой, чтобы позволить себе даже такую попытку[395]. Вместо этого король отстаивал право духовенства на выборы епископов. Так, когда в 1305 году каноники Монреале избрали Арнольдо де Рассако, но их выбор был отвергнут, а сами они отлучены от Церкви разгневанным Бенедиктом XI, Федериго вмешался и провел переговоры напрямую с Авиньоном. Бенедикт XI отказался уступить, но сицилийцы стояли на своем. Более миролюбивый Климент V отказался от противостояния, признал Арнольдо и отменил наложенное Бенедиктом XI отлучение от Церкви[396]. Но у Федериго была и другая причина поддержать Арнольдо, поскольку тот ранее служил королевским казначеем и советником. Поэтому есть соблазн рассматривать энергичное отстаивание королем его кандидатуры как еще один пример политического или личного долга, который необходимо было оплатить[397].

Если назначения были не в его власти, то король все же мог влиять на экономику и юрисдикцию епархий другими способами, самым важным из которых было восстановление церковных привилегий. Церковники единодушно приветствовали участие короля в этом деле и даже стали ожидать это как негласную цену за свою поддержку. Ведь он, в конце концов, обещал. В Кальтабеллотте было решено, что Федериго вернет сицилийским церквям все владения и привилегии, которыми они обладали до 1282 года, что король и подтвердил торжественным указом сицилийскому примасу в августе 1303 года:

Этот акт демонстрирует определенную изворотливость со стороны Федериго. Ему нужно было заручиться поддержкой духовенства, но он явно не мог позволить себе сделать это за счет отчуждения земель баронов — а ведь именно бароны, в первую очередь, присвоили церковное имущество и земли. Чтобы вернуть их, Федериго должен был неопровержимо доказать законные притязания церквей на каждое владение, организовать соответствующую компенсацию для дворян, когда это было необходимо или неизбежно, и сделать все это, не ущемив ни одну из сторон. Клирики, понятно, хотели провести реставрацию как можно быстрее, но король хотел действовать более неспешно. Поэтому он взял на себя обязательство провести полную и своевременную реставрацию, но возложил ответственность за темпы этого процесса на анжуйцев, от которых потребовал доставить все административные документы и земельные кадастры. Разумеется, Карл покинул остров слишком поспешно, чтобы взять с собой весь королевский архив, и у него не было особых причин делиться имеющейся у него информацией с королем, который только что его победил. Таким образом, указ Федериго просто скрывал его потребность заручиться достаточным временем для разбора спорных претензий.

Количество и сложность этих претензий представляли собой огромную проблему, поскольку земельные и имущественные владения церквей были обширны и, как предполагалось в указе, не ограничивались их собственными епархиями. Сложность усугублялась тем, что многие церкви имели противоречивые юрисдикционные права на религиозные учреждения. Например, церковь Санта-Лючия в Сиракузах находилась под властью епископа Чефалу, который управлял этой церковью так, как будто она физически находилась в его епархии: вводил пребенды, собирал десятину, назначал церковных служителей и следил за духовной жизнью общины[399]. Архиепископ Палермо контролировал светские владения в епархии Агридженто и осуществлял церковную власть над монастырем Сан-Онофрио в епархии Мадзара[400]. Архиепископ Монреале в 1294 году санкционировал строительство и освящение церкви Санта-Анна-делла-Скала в епархии Палермо, а также владел или претендовал на владение землями, принадлежавшими архимандриту монахов-базилиан в Мессине[401]. А монастырь Санта-Мария-Вальверде в епархии Мессины находился под юрисдикцией архиепископа Палермо[402].

Но большинство проблем касалось светских владений — земель и имущества, захваченных баронами. Конфискация или кража церковного имущества во время войны была распространенным явлением, и этим энергично занимались все — от графов до самых мелких дворян. Так, например, Джованни Кьяромонте, граф де Модика, вместе со своим соратником Франческо Тудерто, присвоил несколько поместий епископа Агридженто, а Манфреди Ланчиа, родственник первого канцлера короля Федериго, захватил мельницу принадлежавшую женскому бенедиктинскому монастырю Санта-Мария-ди-Ното[403]. На более низком социальном уровне Оберто ди Каммарана и его жена Джованна захватили земли монастыря Санта-Мария-Нуова в окрестностях Монреале. В захвате церковных земель участвовали даже отдельные города: например, муниципалитет Кальтаджироне спровоцировал спор о границах с церковью Сан-Филиппо-д'Аджира, чтобы оправдать захват земли в близлежащем Скопелло[404]. Восстановление и узаконение этих владений (программа, которая осуществлялась одновременно с послевоенным урегулированием запутанных торговых дел между Каталонией и Сицилией), занимала внимание Федериго в течение нескольких лет. К 1309 году он успешно вернул десятки владений их законным владельцам, уговаривая, убеждая, угрожая и подкупая тех, кто их присвоил, отказаться от незаконно приобретенного, что благотворно сказалось на благосклонности к королю клириков, но увеличило его политический долг перед дворянством. Королевский домен также заплатил свою цену, поскольку единственным способом обеспечить мирное урегулирование и смягчить недовольство духовенства или баронства, во многих случаях была компенсация одной или другой стороне — а иногда и обеим — в виде нового пожалования из личных владений короля. Так, цистерцианское аббатство Санта-Мария-ди-Новара, основанное в XII веке и находившееся примерно в сорока километрах к юго-западу от Мессины, получило назад не только захваченные у него земли, но и компенсацию в виде новых торговых привилегий и контроля над дочерней монастырской церковью Санта-Мария-ди-Стелла в Троине, расположенной примерно в пятидесяти километрах к юго-западу по главной дороге из Никосии в Рандаццо[405]. Неизбежно, что такая масштабная реставрация, которую необходимо было провести, и зачастую непримиримые отношения захватчиков и пострадавших, значительно замедляли процесс, и побудили Федериго попросить за задержку отпущения грехов у Климента V, которое Папа, находясь в благодушном настроении, с радостью предоставил[406].

Восстановленные и дополненные права и собственность, обеспечили увеличение доходов, достаточное для финансирования впечатляющего строительства новых и ремонта обветшалых церквей, а также обеспечения функционирования госпиталей. Годы после после заключения мира стали временем самой лихорадочной активности в строительстве церквей на острове с XII века. На юге, например, началось строительство величественного собора в Агридженто, а также церкви аббатства Сан-Спирито. Кьеза д'Ассунта в Джулиане и Кьеза-ди-Сан-Джерландо в Шакке были возведены около 1305 года. Королева Элеонора, согласно одной из легенд, в 1307 году лично профинансировала строительство собора в Кастроджованни. В Никосии надпись на портале датирует строительство собора примерно тем же временем. Фундамент Кьеза-ди-Сан-Антонио в Термине был заложен, вероятно, в 1310 году (хотя закончен он был только в 1330 году). В западной части Трапани работы над собором начались в 1314 году, так же как и над Кьеза-дельи-Аннунциата и Кьеза-Сант-Агостино. А в 1315 году сам Федериго заложил церковь Кьеза-Мадре-ди-Монте-Сан-Джулиано, рядом с впечатляющей колокольней, возведенной рядом с городскими воротами всего тремя годами ранее[407]. Но это было не все. Монастыри буквально усеивали ландшафт острова и получили новые наделы[408]. Большинство из них существовало еще до Федериго, но появилось и быстро разрослось несколько новых. Например, неподалеку от Корлеоне и Шакки был основан монастырь Санта-Мария-дель-Боско-ди-Калатамауро. К 1308 году на этом месте поселилась община отшельников, а в 1309 году епископ Бертольдо ди Агридженто распорядился освятить возведенную здесь церковь, предоставив братии право на исповедь для местных жителей. Приняв бенедиктинский устав, этот монастырь получил значительное количество благочестивых пожертвований и пользовался особой поддержкой magister rationalis Маттео Склафани[409]. Другим важным новым основанием стало бенедиктинское аббатство Санта-Мария-ди-Альтофонте. Тем временем группа доминиканцев, направлявшаяся в Святую землю в 1313 году, получила от Федериго дарственную на здание в Трапани, которое к 1318 году было превращено в постоянный монастырь, а монахи назначены королевскими капелланами и духовниками[410]. Многие дворяне и мелкие бароны также основывали или возрождали монастыри, возможно, чтобы искупить свои грехи военного времени, но не менее вероятно, что они делали это, вдохновленные тем же духовным возрождением, которое охватило все остальное общество. Например, Джованни Кьяромонте в качестве компенсации за свои захваты в Валь-д'Агридженто выделил значительные средства цистерцианскому монастырю Сан-Спирито в этой епархии. Семья Вентимилья построила аббатство Санта-Мария-дель-Парто близ Кастельбуоно, в дополнение к новому монастырю Сан-Франческо-ди-Полицци, основанному королем Федериго. Артале д'Арагона основал монастырь Санта-Мария-ди-Нуова-Луче под Катанией. Баронесса Джованна ди Сурдис финансировала строительство нового женского монастыря Сан-Катарина-Вергина-и-Мартира в Мазаре, а некий рыцарь Ринальдо Бентивегна и его жена построили часовню Санта-Кроче в Чефалу, которая, согласно одному источнику, позже получила от брата Федериго Санчо все его мирское имущество[411].

Эти усилия по восстановлению церковных прав и основанию новых монастырей для распространения веры могли бы заслужить благосклонность Святого престола и снизить политическую напряженность, если бы не ряд обстоятельств. Первым из них было создание каталонского Афинского герцогства, что противоречило правам Анжуйской династии и прерогативам папства, а также отрезало важный источник церковных доходов, поскольку Каталонская компания не только блокировала транзитные платежи в Авиньон, но и категорически запретила завещать Церкви имущество на подконтрольных ей территориях[412]. Вторая проблема заключалась в поддержке королем монастырей базилиан. Сеть этих религиозных заведений все еще простиралась по всей Сицилии (нам известно о тридцати трех, существовавших в 1308 году), от архимандритской церкви Сан-Сальваторе в Мессине до аббатства Санта-Марии-делла-Гротта в Марсале[413]. Несмотря на значительный упадок, эти церкви все еще контролировали скромную долю земель и имущества (в 1308 году по крайней мере девять из них имели годовой доход свыше 20.00.00), а сам архимандрит, имевший доход свыше 100.00.00, пользовался большим уважением при дворе[414]. Папство, не сумевшее избавиться от базилиан в эпоху нормандцев и Гогенштауфенов, терпело существование этих греческие общины и, возможно, рассматривало их как средство улучшения отношений с Константинопольским патриархатом. Но поддержка архимандритом Каталонской династии (особенно после его участия в коронации Хайме в 1286 году) заставила Папу действовать. Гонорий IV объявил архимандрита низложенным и лишил базилианскую церковь всех ее владений. Это побудило многих церковных и светских владык, которые в других случаях не любили потворствовать вмешательству из-за границы, захватить базилианские церкви и их владения по всему королевству. Например, аббатство Сан-Николо-ди-Пергарио так часто подвергалось нападениям баронов-грабителей, что к 1302 году "оно (не имело) никакой пользы или ценности… его виноградники были вырублены, опустошены и разорены… его земли лишены жителей и стали пустынными и бесплодными"[415]. Но заключение мира дало Федериго возможность восстановить сеть приходов базилиан, хотя в итоге его усилия оказались не в состоянии остановить их упадок[416]. Иоанн XXII в конце концов с базилианами примирился, но помощь Федериго своим православным подданным, в сочетании с приобретением Афин, стала препоной на пути к налаживанию отношений с Авиньоном.

Вся эта деятельность свидетельствует об удивительном высвобождении спонтанной духовной энергии и энтузиазма. Но очевидно, что духовное возрождение вдохновлялось и поощрялось королевским двором. Федериго, который в ранние годы был искренне, хотя и весьма условно набожным, в 1305 году заинтересовался идеями, ставшего мистиком, каталонского врача Арнольда де Вилановы, который нашел убежище на Сицилии, едва спасшись от инквизиции в Перудже, где его не только обвиняли в еретических пророчествах, но и некоторое время подозревали в убийстве Бенедикта XI. Этот интерес перерос в горячее почитание после второго визита Арнольда в 1309 году, когда Федериго, по словам Хайме, "вдохновился пламенем Святого Духа, отныне желая распространять его с пылкой страстью"[417]. В это же время Арнольд признал Федериго "богоизбранным королем" из пророчества францисканцев-иоахимитов, назначенным Богом правителем, который поможет очистить христианство, чтобы оно могло противостоять приближающемуся приходу Антихриста, которое, по расчетам Арнольда, должно был произойти не позднее 1376 года. Пропаганда этой апокалиптической реформы, несомненно, лежала в основе активного строительства церквей и серии социальных реформ, провозглашенных его Ordinationes generates, и, вероятно, в основе его обращения в 1309 году за папским отпущением грехов из-за задержек, которые мешали его программе реставрации церковных владений. При королевской поддержке евангелистские идеи быстро распространился по Сицилии, особенно среди низших сословий, которые уже начали переполнять улицы городов.

Некоторые из этих идей появились на Сицилии еще до прибытия Арнольда и, вероятно, попали на остров вместе с каталонской армией в 1280-х годах. В Каталонии издавна существовала традиция неканонических религиозных воззрений, наиболее известными из которых были работы Вилановы и Раймунда Луллия в области христианской духовности, а также труды еврейских каббалистов. Ряд рукописей (алхимические трактаты, работы по астрологии, копия О свете интеллекта (On the Light of the Intellect) Абрахама Абулафии) свидетельствуют о присутствии некоторых из этих идей на Сицилии. Известно, что сам Абулафия посетил Сицилию за некоторое время до своей смерти в 1291 году, распространяя свое учение среди еврейской общины в Трапани. Как свидетельствует Виланова, по всему королевству были созданы "евангелические школы, в которых мужчины и женщины, как богатые, так и бедные, получают наставления в той евангельской истине, которая является истинным христианством"[418]. А обилие сборников проповедей, житий святых и катехизических словарей свидетельствует о том, что новые захватывающие идеи не только распространялись, но и активно противостояли появившейся на острове доминиканской инквизиции[419]. Раймунд Луллий в 1312 году восхвалял Федериго как "превосходнейшего, благочестивого и стойкого короля", который "направил все свое королевство к цели познания и любви к Богу и преследовал эту цель с таким упорством, что часто заставлял задуматься о повелении, которое Бог дал всем людям" (а именно, что они должны ставить Бога выше всего остального в жизни). Кроме того, Луллий побывал на Сицилии в 1313–1314 годах и, находясь там, написал не менее тридцати восьми opuscula (статей), чтобы помочь духовному возрождению королевства, которое он видел вокруг себя[420].

Арнольд де Виланова стал религиозным наставником Федериго в 1305 году и во время своего первого пребывания на острове написал для него религиозно-политический трактат под названием Рассуждение христианина о том, что подобает человеку в соответствии с его достоинством разумного существа (Allocutio christiani de hiis que conveniunt homini secundum suam propriam dignitatem creature rationalis), в котором изложил рационалистический взгляд на человечество как на высшее творение Бога, уникально наделенное способностью воспринимать божественный план спасения[421]. Поскольку Арнольд, заимствуя термины из медицины, страстно верил, что Божья истина и небесный план для человечества видны в физическом мире так же, как симптомы определяющие болезнь, физически присутствуют у пациента, и только врач достаточно осведомлен, чтобы правильно поставить диагноз, поэтому любой человек, обладающий разумом (и, возможно, ведомый божественным проведением, как сам Арнольд) имеет способность ясно воспринимать цель, на которую он должен обратить свои силы. А государь, с этой точки зрения, обязан посвятить себя осуществлению тех изменений и реформ, которые необходимы для духовного очищения христианства. Поэтому Арнольд увещевал Федериго продолжать реформировать сицилийскую жизнь и управлять королевством в духе, согласующемся с обязанностями совершенного христианского короля. "В этой жизни есть два плода Божьей любви: процветание и безопасность, — писал он, — поэтому каждый правитель, будь то король, герцог, граф или барон, который будет управлять людьми и осуществлять над ними юрисдикцию, должен всеми средствами избегать четырех вещей: несправедливости… причинения вреда другим… злоупотребления природой… и обмана против Бога или ближнего". Концепция Арнольда о справедливом правителе, олицетворяемом богоизбранным королем, объединяла светские и церковные проблемы именно так, как это пыталась сделать сицилийская послевоенная реконструкция. Индивидуальная духовная реформа должна была дополняться сознательной программой коллективных реформ — и королевство Федериго, заслуженно или нет, казалось, отвечало этим критериям.

Справедливый государь, говорится Рассуждении..., знает, что богатые всегда притесняют бедных, и поэтому он заботится о том, чтобы обеспечить надлежащую проверку всех подвластных ему чиновников и пресечь любой фаворитизм в отправлении правосудия. Он не допускает ни помилования богачей за гражданские или уголовные преступления, ни смягчения наказания в обмен на деньги. Такой справедливый государь, уверял Арнольд, никогда не будет побежден, в то время как тот, кто пренебрегает правосудием или злоупотребляет им, получит мятежи, расстройства и болезни как души, так и тела[422]. Рассуждения... предписывали мало конкретных мер, но явно добавляли пыл в текущую политику и заботы короля. С 1305 года королевский двор увеличил темпы строительства церквей, а также приложил дополнительные усилия для искоренения административной коррупции. С этого же времени у Федериго появились первые признаки острой озабоченности собственным физическим здоровьем и здоровьем членов своей семьи, очевидно, видя в нем отражение политической деятельности и духовного благополучия себя и своих близких. В письме Хайме, написанном сразу после прочтения работы Арнольда, Федериго обращается к брату с просьбой: "Поскольку я с величайшим желанием хочу быть уверенным в добром здоровье и счастье тебя и твоих близких, я умоляю тебя, насколько это возможно, вновь и вновь заверять меня в своих письмах ко мне, что ты и твоя семья здоровы и процветают… И я заверяю тебя, что по милости Того, от Кого исходит все добро, я наслаждаюсь благословением здоровья на моем острове Сицилия"[423]. Из этого письма и многих других, подобных ему, очевидно, что Федериго принял близко к сердцу предложенную Арнольдом взаимосвязь между физическим здоровьем и политическим и духовным благополучием. На самом деле, большинство сохранившихся писем такого рода относятся именно ко временам кризиса, когда правительство столкнувшись с огромными проблемами было вынуждено принимать ответственные решения, как например, в 1313 году, когда двор узнал о смерти Генриха VII; в 1319 году, когда снова разразился голод и нависла угроза возобновления военных действий с Неаполем; и в 1327 году, когда умер король Хайме[424].

Арнольд покинул Сицилию весной 1305 года после избрания Папой Климента V, который, будучи еще архиепископом Бордо, подружился с Арнольдом во время дознания по его учению проводившегося доминиканцами, и теперь Виланова поспешил на континент в надежде получить папское одобрение своих апокалиптических пророчеств. Если евангелическое рвение Федериго и ослабело в его отсутствие, то доказательств этому нет. Успехи Каталонской компании на Востоке натолкнули его на мысль возглавить вместе с Хайме крестовый поход против ислама, к которому Арнольд призывал во время своего пребывания на острове. К 1308 году сицилийцы были готовы к отплытию, но планы сорвались, когда анжуйцы, опасаясь усиления сицилийского влияния в восточном Средиземноморье, пригрозили вторжением. Вместо крестового похода двор удвоил свои усилия по созданию сети "евангелических школ", которая росла под руководством группы монахов, вероятно, оставшихся на острове после отъезда Арнольда. В этих школах "одних будут учить проповедовать, а других — различным языкам, чтобы истина Евангелия стала известна всем, как язычникам, так и схизматикам". Эти последние слова, очевидно, относились к оставшемуся на Сицилии мусульманскому населению и монахам-базилианам. Для достижения своих евангелических целей эти школы "уже приобрели евангельских учителей и авторов на многих языках… и проповедовали по всему острову, что все, кто хочет жить в евангельской бедности, из какой бы земли они ни были, могут прийти (на Сицилию), ибо там они получат защиту и снабжение всем необходимым для жизни". Кто были эти монахи, мы не знаем, но Арнольд явно имеет в виду отдельную группу, посвятившую себя евангельской бедности и, следовательно, определенно симпатизирующую францисканцам-спиритуалам, если не являющуюся их частью.

Вдохновленный активностью сицилийцев в этой области, Арнольд в это время (около 1309 года) признал Федериго "богоизбранным королем". Ранее он был убежден, что такой государь появится из Каталонского королевского дома, но не мог или не хотел указать конкретную личность. Однако евангелизм Федериго в сочетании с драматическим разрывом Арнольда с Хайме заставили мистика возложить все свои апокалиптические надежды на сицилийского монарха. Конфликт с Хайме возник из-за двух работ, которые Арнольд недавно написал: Толкование видений в снах Хайме и Федериго (Interpretatio de visionibus in somniis Jacobi et Frederici) и, в дополнение к нему, Рассуждения Авиньона (Raonament d'Aviny). Арнольд поспешил ознакомить с Толкованием... Климента V, все еще надеясь заручиться папской поддержкой. Но Арнольд так хотел заручиться такой поддержкой до своей смерти (ему тогда было около семидесяти лет), что, очевидно, пытался придать большую убедительность своим пророчествам, утверждая, что Толкование... и Рассуждение... были одобрены Хайме и Федериго. Климент V, который к тому времени считал Арнольда всего лишь старым чудаком, не представляющим реальной опасности для христианского единства, оставил все это без внимания, но когда Хайме узнал, что Арнольд ссылался на его одобрение, и не смог получить приемлемого объяснения этой уловки, он гневно разорвал отношения с Арнольдом и призвал Федериго сделать то же самое[425].

Каковы бы ни были причины этого, признание Арнольда Федериго богоизбранным реформатором развращенного христианства привело к новому пику евангелического влияния, а апокалиптические ожидания приобрели небывалую остроту после возвращения Арнольда на остров в конце 1309 года. Там он написал для короля еще один трактат, более смелый и настоятельный, чем предыдущие его работы ― Духовная информация (Informacio espiritual). В ней Арнольд призывает Федериго к более строгому и последовательному стремлению к личным реформам и более усердному соблюдению двух своих главных обязанностей евангелического короля — способствовать "общественной пользе" и обеспечивать справедливость в равной степени для всех своих подданных, будь то богатые или бедные, местные или иностранцы. Арнольд остро интересовали вопросы экономического положения классов общества, поскольку вера в святость бедности, по крайней мере в этот период, предшествующий приходу Антихриста, лежала в основе его религиозных убеждений. Так, он предписывал Федериго поддерживать бедных в борьбе с богатыми, держать при себе дюжину нищих, которых он должен добросовестно накормить, прежде чем приступить к собственной трапезе, а также посещать больных в больницах для бедных не менее трех раз в год (на Рождество, Пасху и Пятидесятницу), омывать им ноги и помогать принимать лекарства. Федериго также должен был вовлечь в евангелический процесс и свою жену, побуждая ее к активной благотворительной деятельности, что она и делала с большой энергией и преданностью до конца своей жизни, о чем отчасти свидетельствует финансирование ей строительства церкви, о котором говорилось выше. В Духовной информации Элеоноре также вменялись в обязанности две довольно любопытные вещи. Во-первых, в то же время, когда Федериго должен был заботиться о больных, Элеонора и две ее фрейлины облаченные в платья из тонкого льна (олицетворявшие таким образом Веру и ее подругу Надежду) должны были посещать главные церкви, а также бедных и больных в больницах того города, в котором они оказались, "чтобы таким образом у кого-то из людей могло быть видение (подобное тому), как Богородица входит в место страдания, чтобы утешить тех, кто там находится". Во-вторых, на королеве лежала ответственность за цензуру книг, хранящихся в королевской семье, и за очищение библиотеки от всех "романов и книг мирской суеты", она также должна была читать Писание на местном языке всем королевским детям каждое воскресенье и каждый праздничный день. Все имеющиеся у нас свидетельства говорят о том, что король и королева строго следовали указаниям Арнольда. Как уже отмечалось, королевская чета построила и содержали множество церквей, школ и больниц, а Элеонора в какой-то момент даже продала свои личные драгоценности, чтобы выручить средства на благотворительность. Федериго, в свою очередь, в своем последнем известном акте перед смертью, приказал распределить доходы от графства Модика, которое он конфисковал у Джованни Кьяромонте, среди всех сицилийских бедняков. К 1329 году король и королева раздали церквям и госпиталям столько своих личных богатств, что на новые гранты баронам и прелатам почти ничего не осталось и вместо этого они предоставили им свои королевские юрисдикции над землями, находившимися в их владении. Послание Арнольда, явно, достигло цели.

Кроме того, что особенно важно, трактат призывал сицилийцев провести ряд немедленных реформ: предписать публичное чтение Писания на местном языке, завершить восстановление церквей, изгнать с острова всех "прорицателей, колдунов и распространителей суеверий", отменить практику рабства, прямо назначать достойных прелатов для всего королевства и, если это невозможно, проверить всех уже существующих на профессиональную пригодность для занятия церковных должностей, призвать всех сицилийских евреев обратиться в христианство в течение одного года или подвергнуться бескомпромиссному остракизму, и, наконец, построить специальные больницы и приюты для бедных во всех крупных городах[426]. В ответ на это королевский двор издал новый свод законов, Ordinationes generates, который включил в себя требования Арнольда настолько подробно, что он долгое время считался сочинением самого Арнольда. "Чтобы не показалось, что Мы напрасно присвоили себе имя Христа, — говорилось в этих законах, — для Нашего спасения подобает передавать евангельские истины, переданные Нам Им, для прославления Его имени и возвышения католической веры, и быть бдительными, с очищенными умами, чтобы эффективно пресекать ошибки неверных"[427]. Это совершенно иной подход, чем в Constitutiones regales или Capitula alia, которые были предсказуемыми результатами деятельности обремененного долгами и все еще сомневающегося неофита. Здесь мы видим энергичный, активный образ Сицилии, королевства, которому предстояло выполнить свою миссию — миссию не по обеспечению признания индивидуальных привилегий и устранению законных обид, а по достижению спасения, очищению умов, распространению нового видения христианства. Законы обязывали крестить всех детей рабов и настоятельно требовали от рабовладельцев, чтобы взрослые рабы обучались евангельскому христианству, а избиение или клеймение рабов было строжайше запрещено[428]. Более того, местные обычаи (как например, в Мессине) запрещавшие христианам свидетельствовать против евреев, были отменены, а все подданные-христиане были предостережены от "чрезмерной фамильярности и речей" с ними[429]. Законы запрещали дурную практику "колдовства, магических заклинаний, предсказаний, гаданий и прорицаний"[430], а также азартные игры в кости и карты[431]. Средства от судебных штрафов наложенных за незаконное рабовладение предназначались для раздачи бедным, а расточительные (и греховные) траты на предметы роскоши влекли за собой крупные штрафы до 20.00.00[432]. Поскольку обстоятельства не позволяли этому богоизбранному монарху возглавить крестовый поход в Святую землю, его святая миссия могла быть выполнена через духовную реформу собственной страны путем постепенного искоренения ислама и иудаизма, возрождающихся верований в языческую или народную магию и возрождения евангельского духа в христианском сообществе. Этот харизматический энтузиазм коснулся не только короля и королевы. Брат Федериго Санчо, согласно одному источнику, завещал все свое состояние церкви Санта-Кроче в Чефалу, а большая часть денег и усилий, вложенных в восстановление церквей и монастырей, исходила от высших магнатов и баронов, людей, которые также обычно были теми самыми чиновниками, которым было поручено следить за исполнением новых законов, как, например, Руджеро Гала, магистр юстиции в Патерно, первой обязанностью которого на посту было "изловить всех хулителей Бога, Пресвятой Девы и Его святых"[433].

Воодушевленный этими начинаниями, Арнольд покинул Сицилию, но перед отъездом взял с короля торжественную клятву никогда не отказываться от своего предложения о защите всех ревнителей евангельской бедности[434]. Вскоре после этого Арнольд умер в Генуе, в 1311 году, по пути к папскому двору, где он надеялся еще раз выступить от имени своего пророческого реформаторского движения. Тем временем дальнейшие события на Сицилии, многие из которых сопровождались насилием, продемонстрировали степень недовольства местных жителей Авиньоном и его постоянным требование денег. В течении десятилетия после заключения мира в Кальтабеллотте Парламент нехотя выделял королю средства, необходимые для ежегодной выплаты 3.000.00.00, причитавшихся Папе, но к 1315 году, когда экономика начала стагнировать, доходы перестали поступать в прежнем объеме, что оставило корону в долгах и привело к длительным периодам возобновления интердикта и многочисленным отлучениям от Церкви[435]. Еще более показательными были народные настроения: по всему королевству начал расти открытый антиклерикализм, который выражался во все более жестоких высказываниях и действиях. Святой Престол и раньше пытался наладить отношения с простым народом, не только активно поощряя программу восстановления Церкви, но и присылая группы нищенствующих монахов, в основном доминиканцев, для проповеди по всей стране. Необходимость в этом была весьма острой из-за нехватки священнослужителей. Эти монахи, вооруженные своими проповедями и катехизисами, странствовали по всему острову и многое сделали, чтобы вдохнуть в народ чувство добродетели и надежды, характерный для послевоенного десятилетия. Помимо Святого Слова, они также несли дары папской канцелярии в виде индульгенций, целью которых было не только поощрение благочестия и покаяния, но и обеспечение доходов для восстановленных церквей за счет привлечения в них людей. Так, например, Бенедикт XI в 1304 году даровал индульгенцию на один год и сорок дней всем, кто помогал или еще поможет в строительстве доминиканского приорства в Мессине; стодневную индульгенцию всем, кто посетит церковь Сан-Филиппо-д'Аджира в праздник этого святого; еще одну сорокадневную индульгенцию всем, кто посетит церковь Санта-Мария-Верджине в Мессине в любой из признанных праздников Богородицы и дней ее поминовения[436]. Вслед за этим Климент V даровал сто дней индульгенции всем кающимся, посещающим соборную церковь Сиракуз в праздники и октавы Девы Марии, Святой Лючии и Святого Маркиана; а также год и сорок дней индульгенции всем, посещающим церковь Сан-Джованни-Баттиста в Бутере в праздники Иоанна Крестителя или Иоанна Евангелиста[437]. Преуспели ли эти и другие подобные дарения Папы в достижении своей цели, сказать трудно. Безусловно, во второй половине царствования необходимость или желание привлечь больше верующих в церкви были очевидны, ведь в условиях быстрого сокращения населения и столь же быстрого роста антиклерикальных настроений многие из новых и восстановленных церквей начали приходить в упадок и разрушаться, скорее из-за отсутствия активной поддержки народа, чем из-за анжуйских вторжений. Например, в 1323 году собор в Палермо находился в таком запущенном состоянии (diruta est et consumta… ecclesiam derelicturam), что прелаты выдали сорокадневную индульгенцию каждому, кто посетит церковь в любой из тридцати восьми праздничных дней, надеясь таким образом увеличить пожертвования[438].

Но недовольство духовенством, и особенно папством, выражалось в более конкретных формах. Первый предмет конфликта был одним из самых застарелых: возмущение иностранным контролем над внутренними делами. Епархиальные капитулы (то есть крупные города домена) снова стали местом для дискуссий. Местное упрямство смогло сдержать попытку Авиньона назначать своих собственных кандидатов в епископы, но когда папству не удалось поставить епископов по своему вкусу, оно попыталось вместо этого воздействовать на каноников в каждом соборном капитуле. Эта кампания, с ближайшей целью установления контроля над различными доходами от пребенд, связанных с каждым каноническим собором, и с долгосрочной целью контроля над выборами епископов, несомненно, была законным правом Святого Престола, но она также, в конечном итоге, гарантировано, вызывала горькое недовольство и вражду со стороны сицилийцев, которые не видели причин терпеть двадцать лет войны и интердикта только для того, чтобы их местные церкви снова оказались под прямым контролем папской администрации, которая радела за реставрацию Анжуйской династии.

В течение всего послевоенного десятилетия Авиньон назначал, либо напрямую, либо через тех епископов, которых им удалось утвердить на Сицилии, десятки новых кафедральных каноников, дьяконов, архидиаконов и пребендариев[439]. Нехватка клириков давала не только возможность, но и предлог. Многие из этих каноников и диаконов занимали по две или три должности как на Сицилии, так и за ее пределами, что, с одной стороны, ослабляло духовную жизнь, поскольку ни одна церковь никогда не работала с полным составом своих служителей, а с другой — вызывало недовольство общественности, поскольку верующие не только видели, что их церкви управляются в основном заочно, но и наблюдали, как доходы, связанные с каждым каноникатом, утекают из прихода, епархии и даже королевства. Например, Климент V в 1306 году назначил юного сына одного из адвокатов папского двора членом соборного капитула Палермо, наделив его также "персональными благодеяниями", связанными с каноникатом церкви Перуджи, а в 1310 году оформил двойное владение для некоего Франческо Гвидоне Франджипани "каноникатом и пребендой" палермской церкви вместе с (его настоящей резиденцией) церковью Санта-Мария-ин-Трастевере в Риме[440]. В следующем году молодой каноник Личфилда, который также был архидиаконом Стаффорда, стал каноником Агридженто, а годом позже внебрачный сын североитальянского дворянина-гвельфа был поставлен совместно в приорат Сан-Пьетро-фуори-делла-Порта в Сполето и в архидиаконство Мессины[441]. Помимо идеологической оппозиции этим манипуляциям с соборными капитулами, которую могли испытывать сицилийцы, у них, безусловно, были причины для недовольства тем, что денежные суммы, утекают из местных общин. Например, молодой клирик из Сполето получал от своей должности на Сицилии годовой доход в размере 100 золотых флоринов (примерно 35.00.00 — 40.00.00) и это была не самая богатая канония. Пребенда одного собора в Сиракузах в 1317 году оценивалась в 300 флоринов (100.00.00 — 120.00.00) в год. В среднем, однако, эти должности приносили доход примерно в 20 флоринов (08.00.00) в год — возможно, достаточно небольшая сумма по отдельности, но в совокупности она означала значительную ежегодную утечку денег на континент, возможно, в 2.000.00.00 или более[442]. Неизбежное перенаправление доходов духовенства в сочетании с более общими экономическими проблемами привело к тому, что многие церкви оказались неспособны удовлетворить духовные и материальные потребности местных общин. И то, что многие обеспокоенные священнослужители оплакивали как неспособность, разгневанное население расценивало как бездушный отказ в помощи. Отсюда и необъяснимые "кучи грязи на улицах… наваленные так высоко, что загораживали вход в церковь", описанные в одной из предыдущих глав. Что может быть лучше для проявления враждебности к нерадивому духовенству, чем завалить вход в его церкви отбросами? К 1318 году недовольство этими манипуляциями с церквями достигло такого уровня, что выплата доходов, причитающихся отсутствующим каноникам, была полностью прекращена. Катализатором могло стать назначение Иоанном XXII в том же году своего личного капеллана (Гульельмо ди Сан-Витторе) главой кафедральных соборов Палермо и Агридженто, а также пребенды нескольких сельских церквей в епархии Агридженто. Во всяком случае, после 1318 года все денежные выплаты отсутствующим на острове каноникам были прекращены[443].

Было много и более впечатляющих проявлений враждебности к Авиньону. Отчасти они были созвучны с проявлением негодования в других странах по поводу папских санкций, которые часто вводились по всей Европе, хотя для сицилийцев они были гораздо более суровыми. Признаки неповиновения появились уже в 1310 году, когда местные церкви и монастыри впервые отказались платить десятину и встретили папских сборщиков с открытой враждебностью. Похоже, что экономические или демографические проблемы не были причиной этого бунта церковников, поскольку серьезный кризис в обеих сферах начался только три года спустя. Поэтому вероятной причиной является давно копившееся недовольство попытками Папы восстановить прямой контроль над церквями острова. В 1310 году фра Блазио д'Ардиа, настоятель цистерцианского монастыря в Маньяче, отказался платить ежегодные взносы Святому Престолу, и, опасаясь, что архиепископ Мессины его не поддержит, бежал ко двору архиепископа Арнольдо де Рассако в Монреале. Климент V, занятый тогда только что открывшимся Вьеннским Собором, отправил в Монреале группу своих представителей (другого цистерцианского аббата и нескольких его монахов), чтобы разобраться с непокорным Блазио и его покровителем. Тогда-то и начались проблемы.

Затем Блазио, Арнольдо и нанятые ими солдаты стали угрожать сицилийским монахам и заставили их отказаться от всех своих обетов и верности монастырю, очевидно, решив, что единственным способом гарантировать свободу монастыря на тот момент было его упразднение. На учиненное затем дознание, под руководством кардинала Пьетро Колонна, никто из сицилийцев не согласился явиться или принять в нем участие, хотя они представили показания данные под присягой, в которых говорилось, что они отказались не только платить десятину, но, в частности, были возмущены тем, что Папа насильно передал их монастырь под юрисдикцию цистерцианского аббатства Мармассолио, находившегося на материке. По их мнению, эта передача была совершенно необоснованной и служила лишь новым примером того, как Авиньон пытается подорвать сицилийскую независимость в монастырях, точно так же, как он это делал с кафедральными капитулами.

Тоже самое произошло и в 1312 году, когда Папа послал двух легатов, Бернардо Реджи и Леона де Монтекавеозо, к настоятелю церкви Сан-Джованни-ди-Иерусалим в Мессине, фра Мартину Пересу де Роса, который, будучи приором и заместителем магистра рыцарей-госпитальеров во всем королевстве, также отказывался платить взносы Святому Престолу. И в этот раз от слов быстро перешли в действиям:

Мы не знаем, что стало с участниками этих событий, кроме того, что Федериго, попытался наладить отношения с Климентом, подарив ему новых лошадей взамен украденных.

Такие события явно свидетельствуют о нешуточном накале страстей. В глазах сицилийцев Церковь не только была виновна в том, что стала инициатором всех этих долгих страданий острова, но и в том, что позволила народу томиться под десятилетним интердиктом, а потом, сначала открыто, а затем тайно пыталась подорвать свободу сицилийских церквей, и все это с предполагаемой целью сбора доходов для обеспечения очередного вторжения анжуйцев. Церковь не просто разозлила верующих, которые с таким рвением и радостью откликнулись на восстановление мира, но в глазах многих людей потеряла и свой духовный авторитет. Поэтому на почве кипения народного негодования и проповедей евангелических монахов, последователей Арнольда де Вилановы, францисканцы-спиритуалы, прибывшие на Сицилию осенью 1312 года, встретили теплый прием.

Сорок спиритуалов из Тосканы бежали на Сицилию после публикации на Вьеннском Соборе буллы Климента V Exivi de paradiso. Эта булла утверждала верховенство церковного авторитета над духовным авторитетом правила Святого Франциска в продолжающемся usus pauper — диспуте о богатстве, дозволенном францисканским монахам (и, как следствие, всем клирикам), — и хотя на данный момент она не предлагала формального решения этого жизненно важного вопроса, булла достаточно ясно выражала намерения Папы[446]. Не дожидаясь своего неизбежного подавления, спиритуалы — отколовшаяся от францисканцев фракция, приверженная наиболее радикальной форме евангельской бедности, — бежали на Сицилию. Воодушевленные давней традицией острова предоставлять убежище диссидентским группам и очевидным успехом в реформировании общества в соответствии с диктуемыми Арнольдом де Вилановой принципами, они обратились за поддержкой сначала к местным евангелическим монахам и духовенству, но в конце концов представили свое дело королевскому двору в Палермо.

Весть об прибытии спиритуалов быстро распространилась по острову. Когда монахи вознесли молитвы за душу Федериго и пообещали проповедовать мир и покаяние среди всего сицилийского народа, генеральный министр францисканцев в Авиньоне прилюдно осудил их как "заблудших сыновей… мошенников, ставших ангелами сатаны, которые притворяются святыми", но "движимы дьявольскими побуждениями"[447]. Климент проклял Федериго и предложил Хайме, попытаться отговорить сицилийцев от укрывательства мятежников. Но ему это не удалось — возможно, потому, что сам Хайме, хотя и ясно видел потенциальную опасность поддержки спиритуалов, испытывал определенную симпатию к евангелическому реформаторскому движению, — и вскоре к первой группе из сорока человек присоединились многие другие диссиденты с континента[448].

По мере того как давление из Авиньона усиливалось, правительство в Неаполе тоже стало настойчиво претендовать на калабрийские крепости, все еще находившиеся под контролем сицилийцев. Распространились слухи о возможном крестовом походе против Сицилии. По мере того как угроза становилась все более серьезной, местные распри и соперничество разгорались с новой силой. Все это могло бы привести к тому, что энтузиазм сицилийцев по отношению к монахам-отступникам угас бы, если бы не косвенное поощрение их усилий со стороны Раймунда Луллия, который, находясь уже в почтенном 81-летнем возрасте, совершил свой первый и единственный визит на остров в мае 1313 года. Луллий был не столько сторонником бедности, сколько поборником евангельских миссий в исламский мир, и именно сицилийская кампания церковных реформ — а не радикальные идеи, стоявший за ней, — вызывала у него восхищение. "[Федериго] упорядочил и регламентировал все свое королевство в соответствии с необходимостью знать и любить Бога, — писал он с похвалой, — и он делал это с таким рвением, что тут можно вспомнить заповедь, которую Господь дал человеку, а именно, что первая и главная обязанность человека в жизни — искать, служить и любить Творца всего"[449]. Маловероятно, что Луллий имел какие-либо контакты с Федериго до 1313 года, хотя он должен был знать из трудов Вилановы, что король еще в 1308 году открыто выражал свое несогласие с политикой папства, проводимой до Вьеннского Собора, в отношении евангелизации мусульман и греков. За год пребывания при королевском дворе Луллий написал для Федериго не менее тридцати восьми сочинений и трактатов, призывая короля отказаться от внутренних реформ и направить все свои евангелические усилия на поддержку христианской миссии в Тунисе. Идея этой миссии, которую должны были возглавить "христиане, владеющие арабским языком и литературой", была основана на слухах о скором обращении в христианство правителя Туниса Абу Яхьи Закарии аль-Лихьяни, который сумел занять трон только с помощью, полученной им с Сицилии. Кроме того, Луллий надеялся, что "образованные сарацины также прибудут на Сицилию, чтобы поспорить со знающими христианами об их вере, и, возможно, таким образом будет достигнут мир между христианами и мусульманами (на Сицилии) — что послужит примером для всего мира, и впредь христианам (из любой местности) не нужно будет ни уничтожать мусульман, ни мусульманам убивать христиан"[450]. Такая миссия привлекала сицилийцев, которые могли многое выиграть от улучшения отношений со своими южными соседями, не в последнюю очередь из-за прекращение борьбы за контроль над островом Джерба и более безопасной торговли из Шакки и Агридженто. Но в 1313 году их взоры были обращены на север и восток, в Италию и Грецию, где они уже нашли для себя цели. Таким образом, их евангелические усилия были направлены только на проповедь среди мусульман и греков, уже проживавших в королевстве. Присутствие Луллия, несомненно, воодушевляло евангелистов, но их неспособность откликнуться на его призыв к заграничным миссиям заставила его покинуть остров в мае 1314 года[451].

Самым важным фактором успеха спиритуалов стал оказанный им радушный прием местным духовенством, которое поначалу, несомненно, с некоторым подозрением относилось к ортодоксальности прибывших монахов, но с готовностью приняло любую помощь, которую они могли предложить для возрождения религиозной жизни на острове. Пробившись к королевскому двору и заручившись поддержкой королевской семьи, спиритуалы согласились на проведение дознания по их учению главными сицилийскими прелатами. Это дознание было проведено 3 июня 1314 года, всего через несколько дней после того, как Луллий покинул остров. Вероятно, что Луллий предвидел исход дознания и покинул Сицилию именно потому, что понимал, что спиритуалам удастся найти убежище, а значит, устремления сицилийцев останутся обращенными на внутренние реформы, а не на миссионерскую деятельность на международной арене. Конечно, не исключено, что дознание по учению спиритуалов было намеренно отложено до того момента, когда Луллий покинет остров, поскольку официальное утверждение их религиозной программы могло привести к обличению со стороны Раймунда, который после Вьеннского Собора находился на пике своей популярности в латинском христианстве. Однако труды Луллия не дают никаких сведений о его настроениях в то время, когда он отправился на континент. В конце Книги о мировом граде (Liber de civitate mundi), последней работы, которую он написал, находясь на Сицилии, Луллий представил аллегорическую фигуру Справедливости, которая велела ему отправиться к папскому двору в Авиньоне и далее к королевским дворам по всей Европе, чтобы распространить там свое учение. Для Луллия это был обычный прием для завершения трактата и пребывания при дворе. Но здесь, что интересно, он добавляет, что отвергнет предложение Справедливости, поскольку ему надоело выступать со своими вдохновенными идеями перед государями, которые, по большому счету, лишь насмехались над ним и называли "фантазером". Вместо этого, заявляет Луллий, он отправится непосредственно к мусульманам Туниса "и посмотрит, сможет ли он завоевать их для католической веры"[452]. Трудно не увидеть в этих словах завуалированное сетование на отказ сицилийцев последовать его призывам к миссионерству.

Согласно письму Федериго к Хайме, комиссия по дознанию о вере спиритуалов была созвана по просьбе короля в конце мая или начале июня, после того, как монахи обратились к короне с просьбой об убежище. Комиссию, очевидно, возглавлял архиепископ Монреале Арнольдо де Рассако, к которому присоединились викарий архиепископа Палермо Франческо Антиохийский "и различные другие прелаты и религиозные деятели, обученные богословию, а также несколько докторов канонического и гражданского права"[453]. Выбор в качестве главы комиссии Арнольдо де Рассако имел большое значение и практически гарантировал положительный результат дознания. Арнольдо был ближайшим доверенным лицом короля среди прелатов острова и оставался одним из его главных советников до самой своей смерти в 1324 году[454]. Именно Арнольдо, например, приютил фра Блазио д'Ардиа в 1310 году, когда тот отказался признать папскую власть над своим цистерцианским монастырем в Маньяче, и помог мятежному аббату нанять вооруженных людей для нападения на папских посланников. Кроме того, Арнольдо был каталонцем, и, хотя он мог быть или не быть открытым сторонником евангелического движения, он, по крайней мере, скорее всего, был с ним знаком, поскольку каталонская традиция религиозной гетеродоксии к тому времени насчитывала третий десяток лет. Если верить сочинениям Арнольда де Вилановы на слово, к 1314 году каталонские евангелисты действовали на Сицилии по меньшей мере десять лет, проповедуя в своих школах бедность, покаяние и реформы. Связь между спиритуалами и Вилановой существовала по крайней мере со времени суда над ним в Перудже.

Особый вопрос, стоявший перед комиссией во главе с Арнольдо, заключался в том, следует ли согласиться с суждением Климента в булле Exivi de paradiso, что если францисканский обет бедности, будучи обетом по определению, связывал человека только с теми обязательствами, которые конкретно и ясно указаны в францисканском правиле, то расплывчатые формулировки предписаний Франциска требовали, чтобы окончательная власть в определении смысла правила принадлежала церковным начальникам ордена — а значит, в конечном итоге, Святому Престолу. Однако комиссия поставила вопрос гораздо проще и стремилась определить, "являются ли монахи истинными католиками и верными учениками Иисуса Христа" и "истинными служителями Святого Евангелия". В свою защиту монахи представили копию францисканского правила и буллу Климента. Изучив их, комиссия пришла к выводу, что "эти монахи согласны с обоими документами и придерживаются их", и, что "в своей евангельской истине и чистоте братья живут праведно как ревностные последователи францисканского правила, и поэтому, по милости Верховного понтифика блаженной памяти… они приняты под апостольскую защиту Святой Римской Матери Церкви"[455].

Несмотря на видимость, подчеркнули члены комиссии, это решение не опровергало папские суждения, а скорее, представляло собой воплощение в жизнь положений буллы. Климент V умер в апреле, а безнадежный раскол в Коллегии кардиналов оставил Святой Престол вакантным на следующие два года. Таким образом, сицилийская комиссия представлял тех самых церковных начальников, о которых говорилось в булле Exivi de paradiso и по чьему решению, в отсутствие действующего Папы, должна была решаться судьба спиритуалов. "Принимая этих бедных католиков на нашей земле, беглецов, которые спасаются от незаслуженных нападок и преследований, мы не оскорбляем ни Бога, ни Церковь; мы не умаляем религиозного учения блаженного Франциска, не вызываем недовольства ни у кого из католических верующих и не делаем ничего, что можно было бы обоснованно опровергнуть"[456]. Поскольку спиритуалы всего лишь придерживались правила, уже санкционированного Святым Престолом, и поскольку Вьеннский Собор не только не осудил догматы спиритуалов, но даже одобрил один из пунктов их общей программы (а именно, обучение миссионеров арабскому и ивриту), не могло быть иного выбора, кроме как их принять.

Двухлетняя вакансия в Авиньоне дала монахам временную передышку и предоставила решению сицилийской комиссии шанс остаться неоспоренным. Новые протесты поступали от основной фракции францисканцев оставшихся на континенте, когда все новые группы евангелистов воспользовались отсутствием Папы, чтобы присоединиться к тем, что уже действовали на Сицилии, но эти протесты были попросту проигнорированы[457]. Спиритуалы развернули проповедническую деятельность основном в двух восточных валли, распространяя свои идеи среди бедных иммигрантов с запада острова. В Валь-ди-Мазара, за исключением самого Палермо, евангелическая деятельность была сравнительно слабой. Но в целом, на острове были построены новые церкви и школы, прочитано больше проповедей о бедности, больше греков, мусульман и евреев обращено в христианство, и Федериго снова задумался о возможной миссии в Тунисе.

Но избрание Иоанна XXII в 1316 году принесло быстрые перемены[458]. Его первый натиск был на удивление сдержанным и представлял собой вежливое письмо, в котором он сокрушался о том, что духовные споры замутняют христианскую жизнь, и просил сицилийцев помочь залечить раны нанесенные Церкви[459]. Но Папа был полон решимости. Делегация спиритуалов с французского Юга, прибывшая в Авиньон, чтобы объяснить свое учение, получила отказ в слушании дела и была заключена в тюрьму. В итоге четверо монахов из состава делегации были сожжены на костре. По мере нарастания напряженности становилось очевидным, что с доктринальным решением о бедности больше нельзя затягивать. Но Иоанн XXII, как с удовольствием отмечали его недоброжелатели, не имел формального богословского образования, что делало маловероятным то, что он вскоре сможет вынести достаточно обоснованное решение, которое всеми будет принято. Тем не менее Папа взялся за интенсивное изучение доктринальных вопросов[460], а тем временем оказывал разнообразное давление на сицилийцев, чтобы убедить их отказаться от поддержки монахов-мятежников, включая длинную серию писем-убеждений, обращений к Хайме, угроз военной расправы и эффективную кампанию по привлечению к помощи епископов-антироялистов Сицилии, в частности Леонардо Фиески из Катании и Джованни из Липари-Патти[461]. 15 марта 1316 года Папа написал язвительное письмо Федериго, требуя немедленного ареста всех спиритуалов находящихся на острове, будь они тосканского или иного происхождения, поэтому можно предположить, что некоторые из монахов, бежавших на Сицилию, могли быть родом с французского Юга, поскольку эта область и Тоскана были в то время двумя главными центрами спиритуализма, и что беглые монахи уже обзавелись на Сицилии приверженцами[462]. Нет никаких свидетельств дальнейшего бегства евангелистов на остров после этого момента, поэтому вполне возможно, что действия Иоанна возымели желаемый эффект, хотя и не привели к выдаче тех монахов, которым уже было предоставлено убежище.

Однако к осени 1317 года Иоанн XXII начал интенсивно изучать догматы бедности, он подготовил к обнародованию три буллы, которые навсегда изменили ситуацию как для Сицилии, так и для всей Европы: Quorumdam exigit (октябрь 1317 года), Sancta Romana (декабрь 1317 года) и Gloriosam ecclesiam (январь 1318 года)[463]. Эти заявления, даже если они по-прежнему избегали мучительного вопроса о бедности клириков как таковой, в значительной степени урегулировали этот вопрос, обязав повиноваться Святому Престолу как неизменному арбитру францисканского правила. Как писал Иоанн XXII: "Бедность важна, но единство важно еще больше, а послушание — величайшее благо… ибо первое касается предметов, второе — смертной плоти, а третье — ума и духа"[464]. Противодействие Церкви радикальным францисканцам, хотя и не касалось их доктрин, теперь имело силу порицания, иными словами, если учение спиритуалов прямо не было объявлено еретическим (это было сделано только в ноябре 1323 года, в булле Cum inter nonnullos), то упорство в его практике, несмотря на папские приказы об обратном, теперь могло быть осуждено не просто как церковное непослушание, но как ересь[465]. В частности, булла Quorumdam exigit утвердила уникальный и всеобъемлющий авторитет Церкви в определении бедности клириков, как добродетели, так и практики; булла Sancta Romana осуждала различные непокорные группы "меньшие братья или братья бедной жизни или босоногие или бегины", независимо от того, состояли ли они из принявших обет монахов или терциариев, которые откололись от основного ордена францисканцев; и наконец булла Gloriosam ecclesiam впервые порицала некоторые апокалиптические взгляды евангелистов, в частности, о предстоящем пришествии Антихриста (или, по мнению некоторых, его уже состоявшемся пришествии в лице самого Иоанна XXII)[466]. Из этих трех булл последняя была направлена непосредственно против тоскано-сицилийской фракции, чьи апокалиптические убеждения достигли наибольшего радикализма. Иоанн XXII выделил четыре основные ошибки в их верованиях, которые в совокупности были равносильны ереси: отдельное существование "плотской церкви" и "духовной церкви" борющихся за господство над христианством; отрицание духовного авторитета и церковной юрисдикции Римской церкви; утверждение, что таинства, совершенные священником погрязшем в смертном грехе, лишены благодати; и убеждение, что только братья-спиритуалы представляют собой идеал евангельского совершенства. "Все это, я признаю частью ересью, частью безумием, а частью чистой ложью, и осуждаю как вещи, подлежащие прямому проклятию", — постановил Папа, после чего приказал сицилийским клирикам и правительству немедленно арестовать и экстрадировать монахов[467].

После этого сицилийцы мало что могли сделать, по крайней мере официально. Теперь, когда Авиньон наконец-то издал официальный указ относительно учения спиритуалов, они заявили о своей готовности подчиниться. Более того, они даже предвосхитили решение Святого Престола. В мае того же года в Мессине был созван Парламент, и высшее духовенство воспользовалось этим, чтобы объявить о перемене своего мнения в отношении поддержки спиритуалов. По их словам, защищать традиционные церковные права — это одно дело, а выступать против провозглашенных церковью доктрин — совсем другое. Как пишет один из очевидцев: "знатные люди в Мессине сказали (королю), что готовы вынести за него все, кроме клейма еретиков". Обвинение в ереси, если бы оно прозвучало, вызвало бы крестовый поход против королевства, а ресурсы острова и так были напряжены до предела. Поэтому Парламент изменил курс и приказал арестовать спиритуалов и без промедления депортировать их в Тунис, где ал-Лихьяни уже согласился принять их с миром при условии, что они воздержатся от проповедей[468].

Специфика этого уведомления представляет большой интерес. Во-первых, примечательна хронология событий. Это решение последовало сразу за обнародованием буллы Gloriosam ecclesiam, но к началу сессии Парламента уже были заключены соглашения с правителем Туниса о предоставлении монахам убежища. Очевидно, Парламент всерьез воспринял подразумеваемую угрозу карательного крестового похода, поскольку за прошедшие месяцы было достаточно времени для подготовки сил вторжения, а сезон мореплавания вступал в свой разгар. Не успел Парламент принять решение, как в Авиньон отправилось срочное посольство, чтобы сообщить об этом понтифику. Иоанн XXII приветствовал эту новость и вознаградил сицилийцев, приказав отвести анжуйских рейдеров, которые уже больше года нападали на северное побережье острова[469]. Во-вторых, монахи, отправленные в Тунис, разместились на одном корабле — териде (terida). Это были далеко не самые крупные корабли ходившие по Средиземному морю, большинство галер и коггов были значительно больше. Используемые в основном для сопровождения галер и коггов в дальних плаваниях, а также для прибрежных перевозок или рыболовства, средние териды в XIV веке вмещали от тридцати до сорока человек, а длительность плавания, например, из Мессины в Тунис, могла достигать недели. Если учесть численность экипажа и предположить, что часть корабля была загружена товарами для торговли, то маловероятно, что все монахи, которых, согласно источникам, к 1317 году было не менее пятидесяти, подверглись депортации. Скорее всего, на корабле находились те, кто сам захотел перебраться в Северную Африку, а многие другие остались на Сицилии — либо для того, чтобы скрываться, либо для того, чтобы открыто продолжать свою проповедническую деятельность.

После того как сицилийцы хотя бы формально показали, что выполняют предписание Иоанна XXII, их отношения с Авиньоном ненадолго улучшились. Но это вряд ли мог надолго успокоить Папу, поэтому Парламент внезапно объявил о своем желании разрешить вопрос о калабрийских замках и согласился передать крепости в руки Церкви до тех пор, пока не будет достигнуто окончательное примирение с Неаполем. В обмен на двойной компромисс Иоанн XXII предоставил отсрочку в выплате ценза Святому Престолу, который к тому времени составлял значительную сумму[470].

Большинство спиритуалов нашли убежище в Тунисе, но несколько человек перебрались в Неаполь, где королева Санча приняла их под свою опеку и где они, возможно, встретили в Анконе своих собратьев по евангелическому движению[471]. Однако немалое число монахов осталось на Сицилии, скрываясь под новыми одеждами и полагаясь в своей безопасности на покровительство местного духовенства и населения. В частности, убежищем для спиритуалов послужили такие монастыри, как Санта-Мария-Неморис-Клауза, близ Патерно, и Сан-Плачидо-ди-Калонеро-Веккьо, в Скалетта-Дзанклеа[472]. Скалетта-Дзанклеа, хотя и находилась недалеко от побережья, была хорошо защищена от внешнего нападения. К замку XIII века, расположенному прямо под Монте-Поверелло, одной из самых высоких точек горной цепи Пелоритани, можно было подойти, да и сейчас можно подойти, только по единственной узкой дороге, которая тянулась вверх от побережья в точке, находящейся примерно в пятнадцати километрах от Мессины. Патерно, расположенный в двадцати километрах к северо-западу от Катании у основания горы Этна, был еще более укрепленным местом, занимая обширный выступ под замком XIII века постройки, с которой просматривается вся долина реки Симето. Любой, кто приближался к городу, мог быть немедленно замечен, что оставляло более чем достаточно времени для того, чтобы спрятать всех евангелистов в подготовленных укрытиях или за пределами города.

Другие монастыри были построены специально для укрытия евангелистов. Например, монастырь Санта-Мария-дель-Боско-ди-Калатамауро был заселен группой евангелистов еще в 1308 году. Епископ Бертольдо из Агридженто 22 июня 1309 года освятил там церковь. После буллы Gloriosam ecclesiam и приказа об изгнании в 1317 году эта церковь стала главным убежищем для оставшихся спиритуалов и фактически получила еще большую поддержку Бертольдо, который возвел церковь в статус приората (по бенедиктинскому уставу) и назначил одного из первых тосканских беженцев, Джованни Кастеллуччо, ее первым приором[473]. Народная поддержка монастыря Санта-Мария-дель-Боско-ди-Калатамауро была очень широкой, а королевский magister rationalise, Маттео Склафани, по сообщениям, был в числе самых щедрых его покровителей[474]. Среди евангелистов, нашедших там убежище, было, судя по именам, немало сицилийцев, что позволяет предположить, что монахам удалось обратить в свою веру по крайней мере некоторых из своих покровителей[475].

Из этих монастырей евангелисты продолжали проповедовать в сельской местности свою радикальную реформу, а несколько смельчаков по-прежнему появлялись на улицы крупных городов и подбивали большие толпы на жизнь в бедности. Весть об их деятельности до Авиньона дошла не сразу. В 1321 году Иоанн XXII напомнил, что сицилийцы все еще укрывают спиритуалов "и других, кто называет себя запятнанным именем бегинов". На этот раз по поводу изгнания не было предпринято никаких новых уловок, поскольку возобновление войны с Робертом Неаполитанским и продление Иоанном XXII интердикта (из-за конфискации Федериго церковных земель, чтобы оплатить новые военные расходы) сделало дальнейшее притворство бессмысленным и поэтому королевство открыто повторило свое предложение убежища спиритуалам и всем другим недовольным Церковью религиозным группам[476]. Многие монахи покинули убежища и удвоили свои проповеднические усилия в городах, некоторые из которых теперь находились в совершенно отчаянном положении. В Кастроджованни, Катании, Корлеоне, Палермо, Шакке и Трапани повсюду валялись тела голодных нищих и окровавленных жертв междоусобиц.

Ненависть к духовенству и страх перед апокалиптическими предзнаменованиями росли. Одним из наиболее показательных явлений стало повсеместное возобновление древнего народного обычая под названием ripitu, который появился уже в 1309 году и регулярно повторялся после 1322 года, как способ оплакивания мертвых, чьи тела скапливались на улицах. Несмотря на интердикт, священники могли совершать погребения, но толпа больше не желала их присутствия и, похоже, рассматривала их участие как зло, которого следует всячески избегать. Массовые погребения, и индивидуальные похороны стали поводом для апокалиптических шествий, возглавляемых женщинами-плакальщицами (reputatrices), которые организовывали и руководили процессом. Толпы людей заполняли площади и улицы, били в барабаны, звонили в колокола, размахивали крестами, били себя в грудь и безутешно рыдали — оплакивая не только смерть погребаемых, но и саму безнадежность жизни, когда мужчины и женщины должны явиться на Божий суд, не имея даже достойного духовенства, которое могло бы направить и поддержать их. Это отнюдь не было явлением исключительно свойственным низшим классам. Например, во время особенно длинной и страстной серии церемоний ripitu в Палермо, в 1336 году, улицы заполнили такие большие толпы состоявшие из городской элиты, купцов и рабочих, что муниципалитету пришлось просить помощи у короля, чтобы разогнать народ и убедить местное духовенство преодолеть народные недовольство против них и предпринять хоть какие-то меры для восстановления порядка:

Формулировка этой просьбы вряд ли могла вызвать у короля симпатии к главам муниципалитета, но, тем не менее, неотложность решения подобных проблем была очевидна. Большая толпа, обезумевшая от горя и страха, во времена нагрянувшего экономического кризиса, могла представлять значительную опасность, особенно если часть ее недовольства был направлена против церковных или мирских властителей, которых они, справедливо или нет, обвиняют в своих проблемах. Федериго прямо запретил подобные шествия еще в 1309 году, хотя неясно, насколько широко это явление было распространено в тот период[478]. Законы в Ordinationes generates устанавливали жесткие ограничения на участие женщин в погребениях по всему королевству и учитывая формулировки этих законов, трудно не понять против какого поведения они направлены:

Очевидно, что описанные здесь reputantes связаны, по крайней мере этимологически, с теми, кто участвовал в ripitu. Эта забота о похоронах не имела ничего общего с приличиями, поскольку закон явно запрещал то, чего боялась власть, — массовых ритуальных излияний неконтролируемой скорби и ужаса, церемониального выражения дикой безнадежности и страданий, полностью созвучных апокалиптическим страхам. Такие спонтанные беспорядки пугали как местное, так и королевское правительство не только потенциальным ущербом для имущества, который они могли принести, но и их разрушительным воздействием на общее социальное мировоззрение. Восстановление после эпидемий и экономического кризиса, не говоря уже о продолжении войны, требовало если не оптимизма, то хотя бы устойчивого чувства стоической решимости и твердости, чему вовсе не способствовали ripitu. Более того, как мы видели ранее, различные партии, боровшиеся за контроль над городами на протяжении 1320-х и 1330-х годов, прямо способствовали развитию этого культа отчаяния своими заметными расходами на публичные церемонии, такие как похороны, чтобы продемонстрировать свое богатство и предполагаемые масштабы своей народной поддержки. Мало что лучше символизировало уважение или страх, которые внушали лидеры муниципалитетов, чем показная массовая скорбь по поводу смерти одного из них.

Другие признаки указывают на продолжающееся влияние евангелистов. В сентябре 1328 года монах-евангелист по имени Роберто проповедовал по всему Валь-ди-Мазара (скорее всего, он был из Санта-Мария-ди-Калатамауро, хотя прямых доказательств этому нет) о доктрине бедности Христа и необходимости не подчиняться церковным властям. Когда он оглашал свои убеждения на улицах Палермо и ему стали возражать некоторые из доминиканцев, народ, согласно источникам, был повергнут "в глубокое недоумение". Архиепископ Джованни Орсини, назначенный Папой в начале 1320 года для восстановления порядка, приказал схватить Роберто и предать его церковному суду. Роберто категорически отказался присутствовать на дознании и был заключен в тюрьму за ересь. Но поднялся такой большой "шум и волнения в народе", что инквизиторы архиепископа приказали Роберто освободить[483]. Важно, что эти "беспорядки и толпы" возникли не столько из-за предполагаемой разницы между убеждениями Роберто и ортодоксальным учением доминиканцев, сколько из-за заключения монаха в тюрьму. Евангелическое мировоззрение уже имело глубокие корни. Однако этот конкретный кризис на острове был осложнен событиями на материке. Людвиг Баварский, который недавно въехал в Рим, чтобы короноваться императорской короной, назначил антипапу Николая V, который был францисканцем-спиритуалом. Эмиссары Людвига в Палермо попытались вести пропаганду от имени альтернативного понтифика в дополнение к своей основной миссии — возобновлению сицилийско-германского союза. Федериго, однако, отказался признать Николая V законным Папой. Иоанн XXII мог быть непримиримым врагом Сицилии, злодеем и, возможно, даже, по мнению наиболее радикально настроенных монахов, Антихристом, но он был единственным законным Папой. Отвергнуть легитимность Иоанна XXII означало бы пригласить к себе крестовый поход, которого анжуйцы давно хотели, но до сих пор не могли добиться. Федериго запретил немецким послам говорить от имени Николая V, но этот запрет был проигнорирован, что привело к еще большему смятению на улицах Палермо, так как слухи распространялась от площади к площади. В конце концов правительству удалось заглушить пропаганду, но ситуация только ухудшилась, когда королевство возобновило договор о поддержке и теперь уже откровенно еретического императора Людвига[484].

Другие монахи, не связанные с евангелистами, но занимавшиеся популяризацией личных воззрений среди городской бедноты, также приобрели значительное число последователей. Одним из них был каталонец Гульельмо де Кут, монах Тевтонского ордена, проживавший в церкви Сан-Тринита в Палермо. Когда Гульельмо возглавлял местное отделение ордена, оно славилось своей и благотворительностью. Он предоставлял людям полный доступ к церковным землям и пастбищам, делился с ними продуктами и товарами, имевшимися в его распоряжении, и даже заботился о прокаженных в лепрозории, который находился под его управлением. Однако его преемник оказался не таким добродетельным и стал "тем, кто жестоко поступает с людьми в отношении лесов и пастбищ, кто ежедневно участвует в судебных тяжбах по поводу своей собственности, вызывая бунты и демонстрации, которые становятся регулярным событием… и кто распустил прокаженных, позволив им бродить по всему городу, распространяя болезни и отравляя воздух". Поэтому муниципалитет обратился к Великому магистру Тевтонского ордена в Италии с просьбой вернуть Гульельмо[485]. Другой популярной фигурой был Сальво ди Мессина, монах-августинец, известный своим благочестием и благотворительностью. Примеры Сальво и Гульельмо иллюстрируют растущую проблему: по мере ухудшения социальных условий многие члены местных церквей, монастырей, приорств и капитулов становились алчными и либо прекращали благотворительную деятельность, которой занимались ранее, предпочитая с растущей ревностью охранять то немногое, что оставалось им в нынешних стесненных обстоятельствах, либо пользовались создавшимися условиями, чтобы игнорировать свои обязательства и посвящать свое внимание увеличению владений. Часто только один достойный лидер, такой как Сальво или Гульельмо, сдерживал их амбиции. Однако стоило этим деятелям уйти, как остальные, "действуя подобно гадюкам, приводили к разорению собственной церкви… что заставляло жителей города покидать их и вообще отказываться от церквей"[486]. Фра Сальво и фра Гульельмо могли быть святыми по духу, но они не были признаны святыми официально. Только один человек во время долгого царствования Федериго достиг такого статуса — Вильгельм Исповедник, или Беато Гульельмо, отшельник из Полицци, чей культ, согласно жизнеописания, был установлен уже в 1326 году[487]. В тексте жизнеописания говорится, что Гульельмо умер в 1321 году прожив всю жизнь в благочестивом служении Богу, уединенном покаянии и молитвах в районе Петралия-Сопрана — поселения на скалистом отроге у подножия гор Мадоние, в пятнадцати километрах к западу от Ганги. Живя в графстве Джерачи, Гульельмо стал особым покровителем семьи Вентимилья. Как нам сообщают источники, он умер глубоким стариком, но во время коронации Федериго был еще в расцвете сил и следовательно, мог родиться где-то около 1250 года. Его жизнеописание дает нам возможность заглянуть в духовный и нравственный мир эпохи восстания и Войны Сицилийской вечерни. Его общий тон и посыл — покаяние, отражающее измученную душу, чья лучшая сторона вечно подвергается нападкам злых искушений, это отчаявшаяся душа в несправедливом и озлобленном мире[488].

Жизнь Гульельмо была характерна для аскетизма базилиан, которые были тесно связаны с францисканским движением (как ортодоксальным, так и гетеродоксальным) на Сицилии, но особенно в Вал-Демоне. Записи 1308 года насчитывают не менее ста одного аббатства и приорства в Валь-Демоне, тридцать четыре из которых были уединенными скитами, где души, подобные Гульельмо, стремились уйти от руин мира и подготовиться к Божьему суду. Гульельмо особенно активно пропагандировал аскетизм как единственное или, по крайней мере, лучшее средство спасения души. Ему приписывают основание по меньшей мере пяти уединенных монастырей в горах Мадоние. В этих скитах братья-монахи занимались самыми неотложными по их мнению делами — реформами церкви, покаянием и борьбой с грехом во всех его проявлениях.

Жизнеописание Гульельмо состоит из одиннадцати чтений, каждое из которых посвящено особо важному эпизоду из жизни святого и иллюстрирует его героическую добродетель. Кроме того, они дают нам представление о проблемах и ценностях духовного существования и мирских заботах движения аскетов. Первое чтение рассказывает нам о том, как Гульельмо провел четыре года в уединении в Гонато, бесплодном месте близ Кастельбуоно, в честь Пресвятой Девы. Но по мере того, как его репутация святого распространялась и поселение наполнялось другими искателями Бога, Гульельмо стали преследовать "различные искушения, насылаемые бесами". Эти бесы в конце концов заставили его отправиться в Петралия-Сопрано, где он надеялся очиститься, занимаясь благотворительностью в пользу бедных. Однако на пути к своему очищению он остановился на ночлег в трактире, где посреди ночи его пыталась соблазнить похотливая женщина-трактирщица. Выгнав ее с позором из своей комнаты, он погрузился в тяжелый сон, но тут ему явилось видение, как та же женщина проскальзывает в спальню другого ничего не подозревающего постояльца и хотя он так и не проснулся, но, согласно жизнеописания, он послал свой дух, чтобы во второй раз прогнать эту женщину. Из одного этого эпизода ясно, что великая слабость Гульельмо и главный урок чтения — это зло плотского, материального мира, проявляющееся главным образом в женском обличье, хотя есть четкое предположение, что его первые искушения были направлены на мужчин — потенциальных аскетов, которые группировались вокруг него в Гонато[489].

Вернувшись в какой-то момент в Гонато, продолжает жизнеописание, Гульельмо обнаружил, что жизнь в скиту все еще представляет собой слишком много соблазнов и отвлекающих факторов, поэтому он оттуда удалился, чтобы поискать покоя в близлежащей горной пещере. Однако, войдя в пещеру, он наткнулся на "двух чернокожих эфиопов, глаза которых горели [от страха], а руки были связаны за спиной". Очевидно, это были беглые рабы. Но вместо того чтобы сжалиться над ними, он в ярости набросился на них, и они едва успели попросить еды или умолять его не выдавать их властям. "О, гнуснейшие и глупейшие из людей!" — крикнул он, ударив одного из них посохом по голове. "Ваши мольбы ничего мне не дадут. Для вас уже уготовано место в аду!" Смысл всего этого неясен, но, похоже, Гульельмо был разгневан их вторжением в его запланированное уединение, а не их очевидным статусом беглецов. Вполне вероятно также, что бедные рабы могли быть мусульманами, ведь большинство африканских рабов на Сицилии были хотя бы номинально мусульманами, пока законодательство 1309 года не активизировало усилия по их обращению в христианство, и таким образом заслужили его гнев по религиозным причинам. Во всяком случае, он изгнал эфиопов из пещеры сказав: "Я советую вам вернуться в мир и не приносить свои пороки в это одинокое место; войдя сюда, вы, возможно, уже обеспечили себе [вечную] смерть!" Внезапно из пещеры прогремел страшный звук, похожий на гром, и в одно мгновение прогнал рабов прочь. После этого случая Гульельмо всегда держал вход в пещеру заблокированным, когда его там не было[490].

В пятом чтении он был призван Богородицей, явившейся ему в видении, для строительства новой церкви в Фаваре, на северной стороне гор Мадоние. Но его планы рухнули, когда на середине пути его постигла "болезнь — разрыв кишечника", которая заставила его вернуться в Гонато. Подавленный неудачей, он постоянно молился о прощении перед статуей Девы Марии. Если он прекращал молиться хотя бы на мгновение, то "нашествия бесчисленных бесов заставляли его неистово дрожать", поэтому он прекращал молитвы только тогда, когда его одолевал сон. Но как только он засыпал, повторяющиеся сны о падении с верхушки высокого дерева мучили его до тех пор, пока, отчаянно нуждаясь в успокоении и отдыхе, он не привязывал себя к кровати, чтобы не упасть с ложа[491].

В конце концов его кошмары и чувство стыда за то, что он подвел Деву Марию, прошли, и вместе с этим Гульельмо пережил свою собственную долгую темную ночь души. Отныне его жизнь становилась все более святой и мирной. Не случайно осознание Гульельмо светлого будущего совпало по времени с коронацией Федериго. Согласно жизнеописания, святой предвидел все трудности только начинавшегося царствования и предсказал войны и голод, которые должны были за этим последовать. Но вместо того чтобы сетовать на нового короля как на провозвестника злых времен, Гульельмо увидел в грядущих трудностях возможность свидетельствовать о Святом Духе и с радостью обратился к широкой проповеди среди сельского населения. Долго ждать наступления проблем ему не пришлось. Восьмое чтение (последний содержательный отрывок перед довольно шаблонным описанием его смерти) рассказывает нам о страшном голоде в стране (вероятно, неурожае 1311–1314 годов), который привел голодающих крестьян за много миль к дверям скита отшельников. Братья-монахи в Гонато, чьи собственные запасы были невелики, тщательно дозировали небольшие порции зерна для несчастных, но когда Гульельмо увидел, что они делают, он поспешил к ним и спросил с такой добротой, которую два африканских раба сочли бы невозможной: "Зачем вы раздаете еду? В этом нет никакого милосердия. Бог всех обеспечит!" И когда братья открыли все свои амбары для бедных, они обнаружили, что их запасы чудесным образом пополнились, и каждый сосуд в их хранилище был наполнен до краев. Это знаменует собой явный разрыв с прошлым. Больше Гульельмо не был изнуренным аскетом, он всецело посвятил себя проповеди и практической заботе о бедных, и при этом взял на себя роль, сравнимую с ролью странствующих монахов. Его беспокойство о грехе еще не прошло, но его реакция на него в других смягчилась. Когда ему явилось очередное видение, в котором он почувствовал недобрые дела в скиту, он поднялся с постели и обнаружил, что один из его собратьев-монахов, некий фра Альберто, в подвале совокупляется с молодой девушкой. Гульельмо не решился наброситься на девушку, как он наверняка сделал бы раньше, и вместо этого призвал Альберто к покаянию, который в итоге, как нам говорят, покинул скит и вернулся в мир. Девушка, очевидно, искала в тяжелые времена пропитание любыми доступными ей средствами, и поэтому ее следовало скорее пожалеть и позаботиться о ней, чем наказать. Еще более примечательно, что когда по другому случаю в скит привели другую молодую незамужнюю женщину (femina, а не mulier), почти умиравшую от изнурительных и тяжелых родов, чтобы святой о ней помолился, он с сожалением отказался, сказав, что его молитвы, как грешника, не принесут бедной девушке никакой пользы. Однако как раз в тот момент, когда девушка была на грани смерти, явилась Богородица — сжалившаяся, как сказано, над печалью Гульельмо, а не над страданиями девушки, — и заверила его, что его молитвы услышаны на небесах. Утешенный таким образом, он помолился и ребенок благополучно родился, а молодая мать выздоровела[492].

Это жизнеописание святого очень наводящий на размышления и увлекательный текст. Большая часть чтений посвящена годам до заключения мира в Кальтабеллотте, когда война истощала землю острова. Слишком чувствительный душой, чтобы быть частью мира, но слишком слабый, чтобы избежать его соблазнов, Гульельмо удалился в дикую сельскую местность, где посвятил себя исключительно почитанию Девы Марии, заступницы. Его репутация святого (основанная на презрении к мирским благам и истинном раскаянии), принесла ему множество поклонников, но физические искушения (сначала гомоэротические, затем, когда он вступил в контакт с женщинами, исключительно гетеросексуальные) заставили его все более придаваться аскетизму. Очевидно, что святой и преданные ему люди, как при его жизни, так и впоследствии, смотрели на мир как на зло, безжалостную обитель греха и зла. Даже беспомощные и голодные беглые рабы, забившиеся в отдаленную пещеру, представлялись ему не объектами жалости, а агентами сатаны, посланными для того, чтобы погубить душу Гульельмо. Бог Гульельмо в этих чтениях — верховный судья, а не благодетельный Творец и любящий Искупитель, и суд Его близок. Однако важно то, что после самых мрачных испытаний он, кажется, впервые обратился к проповеди и эта перемена в его сердце и практике непосредственно совпала с восшествием Федериго на престол и окончанием войны. Она также совпала с возобновлением евангелических миссий из Каталонии, некоторые из которых начались еще в 1280-х годах, но получили дополнительный всплеск поддержки со стороны короля и народа около 1300 года. Гульельмо не был спиритуалом, но воззрения, которые он начал распространять после 1300 года, и его внезапная активность в защиту бедных явно отражают новый важный элемент в сицилийской религиозной жизни, созвучный верованиям спиритуалов. Цитируя (в качестве девятого чтения) притчу о светильнике из Евангелия от Луки ("Никто не накрывает зажженный светильник кувшином и не ставит его под кровать — светильник ставят на подсвечник, чтобы все, кто войдет в дом, увидели свет") жизнеописание предполагает, что внезапная евангельская деятельность Гульельмо стала результатом духовного просветления, новой благодати, которая была ниспослана ему как награда за его долготерпеливое покаяние и веру[493]. Подобно светильнику в притче, Гульельмо после 1300 года испытывал потребность быть замеченным и полезным для окружающих его нуждающихся людей. Изнуренный аскет превратился в святого и любимого народом проповедника.

В тексте жизнеописания также приводится пример местного культа и того, как он использовался для достижения целей местными магнатами. Семья Вентимилья упоминается трижды, что позволяет предположить, что она сыграла важную роль в создании и продвижении культа. Церковь Гульельмо в "Фаваре, где земля изобилует водой" была построена, как нам сообщают, "благодаря нескончаемой щедрости Альдоино, великого графа Джерачи"[494]. Возможно также, что Альдоино или другой член семьи Вентимилья был тем "неким человеком", который однажды, в конце третьего чтения, появился у входа в пещеру Гульельмо, неся буханку хлеба и приглашая святого разделить с ним мессу. Альдоино, умерший в 1289 году, был тем, кто восстановил семейное состояние, ведь его отец, Энрико Вентимилья, был ярым сторонником Манфреда правителя королевства из династии Гогенштауфенов и погиб в битве при Беневенто в 1266 году, после чего графство Джерачи попало в руки анжуйцев. Альдоино в 1282 году одним из первых поддержал Педро Арагонского, в результате чего ему было возвращено семейное наследство. В 1289 году он построил крепость Кастельбуоно и перевел в нее жителей из своего casalis в Фисаули. Таким образом, основание нового городка и возвышение Гульельмо были связаны с самого начала[495]. Графство Джерачи упоминается в седьмом чтении, когда святой излагает свои пророчества о правлении Федериго, с особым беспокойством отмечая, что "война распространится по всей Сицилии и из-за нехватки продовольствия они перестанут раздавать даже милостыню"[496]. Поскольку эта рукопись датируется 1326 годом, речь, очевидно, идет о опустошении земель в результате массированного анжуйского вторжения. В конце манускрипта, оставшегося незавершенным, после описания мирной кончины святого говорится: "В год Господа нашего 1326, в 25-й день месяца февраля — первый день Великого поста — великолепный дон Франческо Вентимилья (сын и наследник Альдоино), граф Джерачи, который всю свою жизнь был предан вышеупомянутому Беато Гульельмо из-за чистоты его жизни, действуя так же из великой чести и благоговения, как и от имени многих священников и мирян, и особенно в честь Святой Марии, отправился с преданностью в церковь Сан-Мария-де-Парту, взяв с собой (останки) Гульельмо…" (текст обрывается)[497].

Отсюда ясно, что великий граф был главной движущей силой в создании культа Гульельмо, лично проведя его погребение в главной церкви Кастельбуоно (сохранившейся до наших дней, хоть и в сильно перестроенном виде). А если учесть, что в жизнеописании большое внимание уделяется чуду Гульельмо с зернохранилищами, то становится ясно, что одной из целей культа было развеять опасения по поводу нехватки зерна, продолжавшейся в регионе с 1323 года и позднее. Голод не только изгнал людей с земли, но и серьезно подорвал экономическое положение самого Франческо Вентимилья. Франческо долгое время был одним из самых процветающих и способных землевладельцев королевства и регулярно реинвестировал не менее десятой части своих доходов обратно в свои земли (хлопководство, виноградарство и мукомольное производство), но ко времени канонизации Гульельмо доходы от сельского хозяйства семьи Вентимилья сильно сократились и, согласно сохранившимся записям, составляли едва ли три четверти его ежегодных расходов[498]. Фактически сам факт появления нового культа указывает на масштабы голода, поскольку в тексте жизнеописания говорится об огромной толпе голодающих, собравшейся у скита отшельников.

Поскольку в 1326 году королевство все еще находилось под действием вновь наложенного интердикта, канонизация Гульельмо была скорее народной, чем официальной. Никто из священнослужителей не присутствовал на шествии с мощами и установлении культа, но для преобладающего антиклерикализма в королевстве, и особенности в сельской его части, показательно и то, что сам новый святой не был членом церковной иерархии. Ни в одном месте жизнеописания Гульельмо не имеется ни малейшего намека на его контакт с какими-либо церковными деятелями. Он во всех отношениях стал народным святым, соответствующим специфике общества, в котором он жил, человеком неясного происхождения, одиноким искателем Бога, презирающим грех, но не сотрудничающим ни с кем из церковников, ревностным аскетом, враждебно и подозрительно относящимся к этому миру и всем, кто в нем живет, хотя постепенно, благодаря терпеливым действиям божественной благодати, примирившимся хотя бы с жалостью к грешным беднякам, которые его окружали. В духовном мире Гульельмо и в культе его почитания, он одинокой фигурой, недоступной для любого священнодействия, возвышается на фоне опустошенного ландшафта. Его спасение, говорится в жизнеописании, полностью зависело от благодати, которая, в свою очередь, полностью зависела от перемен в его сердце, то есть от его перехода от неистового отшельника, который ударами и проклятиями выгнал несчастных рабов из их убежища, к опечаленному, но сострадательному народному проповеднику, который призывал к духовной реформе среди бедных и безграничному милосердию к ним, и который, наконец, смог заступиться даже за отчаявшуюся искусительницу и страдающую роженицу. Нет никаких свидетельств того, что его культ распространился за пределы графства Джерачи. Тем не менее, жизнь и посмертное почитание Гульельмо своеобразно олицетворяет пламенное, глубокое и проблематичное благочестие его времени.

Евангелические идеи и народный антиклерикализм были не единственными проблемами, с которыми сталкивался церковный истеблишмент. Экономический кризис поразил церкви и монастыри Сицилии, несмотря на поддержку со стороны короны и необычайное оживление в годы после заключения мира. Есть основания полагать, что сам успех духовенства в восстановлении своих владений и привилегий способствовал бедам нахлынувшим после 1313 года, поскольку многие монастыри и церкви, стремясь извлечь выгоду из восстановления своего богатства и власти, слишком активно инвестировали средства в недвижимость и торговлю и, как следствие, их ресурсы оказались в состоянии перенапряжения, когда экономика начала переживать спад. Хуже того, большая часть их инвестиций была сделана на заемные средства, а церковное имущество и земли использовались в качестве залога, и таким образом, когда экономика пошла на спад, церкви с большой долговой нагрузкой потеряли не только свои инвестиции, но и значительную часть недавно восстановленного достояния. Самым ярким примером стала соборная церковь Агридженто. После долгих усилий по возвращению своих обширных земельных владений в Валь-ди-Мазара, центре производства зерновых, церковь Агридженто несколько лет получала большие доходы, но по мере того, как экспорт сокращался, а крестьяне и сельские рабочие переселялись в два восточных валли, эти доходы таяли. Инвестиции Церкви были почти полностью направлены на выращивание зерновых и винограда, поскольку в этой части королевства до XV века было мало возможностей для добычи полезных ископаемых или производства, и, следовательно, крах ее богатства, основанного на зерне, означал болезненный удар по ее общей жизнеспособности. Продолжающаяся борьба с агрессивными баронами после неурожайных 1311–1313 годов, таким образом, является скорее следствием, чем причиной этого упадка. Поскольку бароны-землевладельцы пострадали не меньше, чем Церковь, единственной альтернативой разорению для них был силовой захват новых земель. Так, Джованни Кьяромонте захватил церковные земли на холме под названием "Mosarius" под тем простым предлогом, что они ему необходимы для выживания, хотя позже он предложил епископу взамен свой casalis, после того как прелат обратился за помощью в Авиньон[499]. Церковь становилась все более зависимой от займов, чтобы покрывать текущие расходы своих сохранившихся владений и самих прелатов. Когда кредит заканчивался, епископ был вынужден продавать имущество. К 1329 году скатывание церкви Агридженто к неплатежеспособности стало необратимым. В ответ на это местный барон Уголино Лабро привлек бандитов и отобрал "различные угодья и земельные участки, мельницу, 170 сальм зерна, несколько лошадей, принадлежавших епископу, инкрустированную жемчугом епископскую митру, его серебряный и золотой посох, различные кольца, одеяния и амуницию, а также несколько книг по гражданскому и церковному праву". Уголино все еще владел этими вещами два года спустя, в 1331 году, и нет никаких свидетельств того, что они когда-либо были возвращены[500]. Два года спустя доходы церкви Агридженто опустилось настолько низко, что епископ был вынужден продать "все мирские права, доходы и поступления главной церкви Агридженто за два года" местному нотариусу за наличные деньги в размере 600.00.00[501].

Возможно, это был наихудший случай, но аналогичные проблемы возникли и у других крупных церквей и монастырей. Архиепископство Палермо, которое начало занимать деньги для инвестиционных проектов, как только высохли чернила на договоре заключенном в Кальтабеллотте, к 1320-м годам стало неплатежеспособным[502]. Церковная собственность, использовавшаяся в качестве залога для обеспечения займов, также была потеряна вместе с инвестициями[503]. Многие из захватов церковных земель после 1313 года, вероятно, были вызваны просроченными кредитами и среди их последствий было разорение оспариваемых земель, домов и мельниц, а также постепенный упадок главных церквей из-за нехватки средств на их содержание[504]. Собор Палермо к 1323 году был "заброшен и обветшал", задолго до разрушительного нашествия анжуйцев в 1325 году, из-за неспособности или отказа общины найти средства на его содержание[505]. В Катании, несмотря на постоянный рост населения и значения города как торгового центра, соборная церковь к середине царствования оказалась под угрозой разрушения из-за своей ветхости. Как отметил Папа в 1318 году, церковь стала настолько заброшенным и запущенным местом, что если до Сицилийской вечерни в ней служило тридцать каноников, то, несмотря на рост города, для проведения религиозных служб осталось только пять[506]. Он мог бы счесть это благословением, поскольку не успела церковь Катании получить прибыль от новых инвестиций, как тут же начала использовать эти средства для помощи североитальянским гибеллинам[507]. Но соборные церкви были не единственными религиозными учреждениями, пострадавшими от общего экономического кризиса. Приходские церкви и монастыри повсеместно ощущали, как подрывается их финансовая база, и здесь проблемы, похоже, возникли из-за неурожаев, начавшихся в 1311 году. Горстка церковных владений, расположенных в основном в Валь-Демоне, все еще использовала труд зависимых крестьян и, таким образом, была частично защищена от худших последствий рухнувшего рынка сбыта, но к началу 1320-х годов лишь немногие церкви и монастыри избежали серьезных проблем[508].

Столкнувшись со снижением доходов от сельского хозяйства и недостатком государственной или частной помощи, церкви и монастыри по всей Сицилии отказались от обработки земель и стали сдавать их в аренду. Доходы в результате были меньшими, но более надежными. В прошлом большинство церковных земель обрабатывались фермерами-арендаторами, при этом церковь как землевладелец получала ежегодную ренту плюс процент от урожая, однако во второй половине царствования от такой аренды стали отказываться в пользу прямых договоров эмфитевзиса, по которым церкви отказывались от процента от урожая и требовали вместо этого более высокую прямую денежную ренту, становясь, по сути, удаленными заочными землевладельцами. Эти новые договора появились повсеместно в 1320-х и 1330-х годах. Например, церковь Санта-Мария-Латина-д'Аджира в период с 1327 по 1336 год начала сдавать в аренду дома, мастерские, пахотные земли и виноградники по всему региону на условиях эмфитевзиса, практически исключив все другие виды экономической деятельности, хотя архивы церкви свидетельствуют о полном отсутствии подобных договоров в предыдущие годы[509]. Точно так же в Патерно, над широкой долиной Симето на самом южном краю склонов горы Этна, церковь Санта-Мария-ди-Ликодия начала неожиданно сдавать в аренду по эмфитевзису подконтрольные ей земли и угодья, которые в противном случае были бы "бесполезны для нашего упомянутого монастыря" из-за отсутствия у него капитала для самостоятельной обработки земель[510]. Зачастую речь шла о полях и виноградниках, которые пришли в упадок и, следовательно, требовали немедленных и значительных инвестиций только для восстановления их плодородности, как, например, решение церкви Санта-Мария-дель-Кармело сдать в аренду Гульельмо Пантурно, богатому нотариусу из Мессины, "некую нашу усадьбу, которая сейчас пустует и полностью разрушена из-за пожара"[511].

Такие соглашения быстро стали нормой в восточных валли и похоже являлись идеальным средством для восстановления разбежавшегося населения и альтернативой переселению людей в города. При столь быстрых изменениях в землевладении, правительство обратило на это внимание и сделало все возможное, чтобы быть в курсе изменившейся ситуации. Результаты одного из правительственных дознаний, посвященных аренде церковных земель, дошли до наших дней в более или менее неискаженном виде и служат наглядной иллюстрацией сложившегося положения. Королевский юстициарий Валь-ди-Ното в 1329 году составил опись всех, кто владел землями по эмфитевзису от епископа Сиракуз, с указанием суммы арендной платы, которую они задолжали. Хотя сами земли не идентифицированы и не указаны их размеры, список весьма поучителен[512]. В нем указаны тридцать четыре отдельных земельных владения, которыми владели тридцать три отдельных человека или семьи (у трех братьев было два арендных владения). Арендная плата, за одним исключением, была одинаково низкой: от 00.01.00 у Джакомино Траверсы до 19.09.04 у Грегорио Манискалько. Однако плата Грегорио совершенно не соответствует остальным; только двое других платили ренту выше 03.00.00, а средняя сумма всех рент (без учета Грегорио) составляет чуть больше одной унции в год. Общий доход епископа Сиракуз от этих сданных в аренду земель, которые, судя по всему, были виноградниками, составил чуть более 60.00.00. Более того, каждое из этих владений было довольно небольшим, за исключением владения Грегорио Манискалько, и сдавалось в аренду, за двумя исключениями, простолюдину, а не представителю дворянского сословия. Очевидно, епископ хотел избежать чрезмерной коммерческой зависимости от группы богатых и влиятельных баронов и предпочитал вместо этого заключать контракты с представителями многочисленного рабочего класса, в избытке имевшегося в этом регионе. Этот список также свидетельствует об относительной жизнеспособности экономики Валь-ди-Ното по сравнению с западными валли, поскольку эти виноградники, хотя и небольшие, высоко ценились и приносили прибыль. Их средний ценз, составлявший примерно 01.20.00, был на много порядков выше, чем у арендованных виноградников в других частях королевства. Виноградники сопоставимого размера вблизи Полицци, например, арендовались в то время всего за 00.00.05 или 00.00.07 в год, хотя часто включали помимо самого виноградника и дом[513]. Это различие нельзя объяснить только относительным качеством этих двух мест для производства вина. В XV веке Полицци стал одним из крупнейших производителей вина в королевстве, намного превзойдя Сиракузы. Высокая стоимость сиракузских виноградников объясняется, скорее, высоким спросом на аренду, вызванным притоком свободных рабочих в округу, и стремлением Церкви воспользоваться этим спросом, заключив контракты с как можно большим количеством таких рабочих.

Однако относительное процветание Сиракуз было довольно редким явлением. Церкви и монастыри по всему королевству пытались изменить и реформировать свои коммерческие стратегии по мере ухудшения экономической ситуации, но они мало что могли сделать перед лицом массовой депопуляции в сельском секторе и страстного антиклерикализма в городах. В условиях радикального сокращения численности населения, разрушения экономической базы, недовольства и нападок на духовный авторитет Церкви, сицилийскому духовенству оставалось надеяться лишь на то, что изменение королевской политики, если не смена самой династии, когда-нибудь приведет к переменам в отношениях Авиньона с мятежным островом, снятию интердикта, отмены отлучений, прекращению войны, захватов земель и бандитизма баронами и повсеместному возрождению "истинного духа христианства", который Арнольд де Виланова так энергично пропагандировал, и который привел к таким удивительным и непредсказуемым результатам.