Закат и падение средневековой Сицилии: политика, религия и экономика в царствование Федериго III, 1296–1337 гг.

Глава 4. Сельско-баронский мир

Феодальная Сицилия — ужасающе бедный, отсталый, аграрный мир, в котором тупые крестьяне потели на грубых полях, ухаживали за скудными посевами и жалкими стадами и склонялись под игом воинственных и жестоких владык, стоявших над законом и господствовавших над своими изолированными фьефами из безопасных горных крепостей, — вот образ, который сохранился в исторической памяти. Здесь мы видим предполагаемую отсталость Сицилии в самом полном и ужасном ее проявлении. Но этот образ — карикатура. После двадцати лет страданий, как только установился мир, сельская — баронская — Сицилия забурлила новой удивительной жизнью и творчески приспособилась к ряду потрясений в своей экономической и социальной организации. Конечно, нищета и насилие были частью сельской жизни, особенно в Валь-ди-Мазара, но было бы ошибкой считать распространенный образ точным отражением истинной картины. В период с 1302 по 1311 год феодальный сектор королевства процветал не меньше, чем быстро растущие города, и демонстрировал сопоставимый, хотя и несколько меньший, энтузиазм в отношении многих духовных и политических идей, исходящих от королевского двора. Однако совокупность бедствий, вызванных трехлетней засухой и решением Парламента вступить в союз с Генрихом VII и североитальянскими гибеллинами, стала, как и для городов, решающим переломным моментом в судьбе феодального мира. Экономический спад заставил десятки тысяч крестьян и деревенских ремесленников покинуть свои дома, а у их баронов не хватало рабочей силы, чтобы попытаться оправиться от кризиса. С самого начала бароны принимали новый режим неохотно и осторожно, и есть некоторые свидетельства того, что уступки, сделанные им в 1296 году, в сочетании с процветанием, наступившим после заключения мира, несколько смягчили их сопротивление, вплоть до того, что некоторые из крупных землевладельцев, очевидно, стали искренними сторонниками королевского двора. Но по мнению мелкого дворянства этот двор, с его чуждыми обычаями каталонцев, торговлей и политическими компромиссами, заслуживал не большей лояльности, чем за нее платили. Они считали такие события, как союз с гибеллинами, приобретение Афинского герцогства и принятие францисканского спиритуализма, своевольными и своекорыстными решениями, которые хоть и непреднамеренно, но верно подрывали великое дело борьбы за независимость Сицилии. Зачем было поддерживать режим, который привел страну к таким бедам? Дворяне считали, что остров в очередной раз предали и единственное, что можно было сделать сейчас, это то, что следовало делать всегда: предпринять все необходимые действия, чтобы защитить себя и свою семью. Экономическая интеграция и политическое единство для королевства в целом ничего не значили по сравнению с даже жестоко навязанной стабильностью на местном уровне. Поэтому непримиримость дворянства и его порой безжалостный отказ подчиняться чьим-либо законам, кроме своих собственных, и проклинать последствия были в равной степени как реакцией на распад королевства, так и его причиной. Но прежде чем выносить суждение о феодальном мире, мы должны осознать масштабы изменений и проблем, с которыми он столкнулся[314].

Феодальные законы и сельские общества, которыми они управляли, по своей природе были крайне консервативны. Основанные в теории на признании взаимной зависимости и взаимных обязательств, феодальные связи, однажды установившись, претерпевали качественные изменения медленно и неохотно. Торжественность, сопровождавшая формальное установление каждой связи, препятствовала изменениям, поскольку феодальные отношения представляли собой разновидность клятвы, а сакральная природа клятвы не допускала временности и нововведений. Таким образом, феодальная организация внутренних земель острова, с которой столкнулся Федериго, взойдя на трон, несмотря на династические потрясения XIII века, мало изменилась по сравнению с нормандскими временами. Изменились названия, но не основные структуры жизни.

Нормандское завоевание представляло собой реальный и фундаментальный сдвиг. В том, что касается распределения, владения, обработки и управления землей, нормандский период ознаменовал резкий разрыв с мусульманским прошлым. Изменения коснулись не только замены мусульманских землевладельцев на христианских, но и самой организации и атмосферы сельского мира. За исключением того, что мусульмане продолжали выращивать такие культуры, как цитрусовые, и сохранили арабские географические названия (Кальтавутуро = Калькат 'Абу Таур, или "крепость Абу Таур"), исламский сельский уклад в основном исчез, хотя арабские поселки в 1250 году все еще существовали возле Сутеры (отдаленного места, расположенного среди унылых выступов сернистой породы). Перестав быть независимыми владениями мусульманских вождей (ка'идов), сельские земли были распределены между небольшой, но сплоченной группой завоевателей-крестоносцев, которые принесли с собой представления о своих обязательствах перед высшими силами, отношениях с подчиненными и правах, торговых или политических, на подвластные им территории. Независимо настроенные, имевшие за плечами давнюю традицию непоколебимого бунтарства, они с самого начала считали себя самостоятельными державами, неохотно платили налоги, выполняли феодальные повинности только тогда, когда этого нельзя было избежать, и обладали практически деспотической властью в своих фьефах, населенных мусульманами.

У нормандских королей, конечно, были свои представления о правах и обязанностях. Лоскутный характер их завоеваний и многоязычие королевства, включавшего южную Италию, породили любопытную смесь идей о природе монархии, почерпнутых более или менее в равной степени из северофранцузских, византийских, мусульманских и папских источников[315]. "Omnes possessiones regni mei meae sunt" ("Все земли моего королевства принадлежат мне"), как выразился Рожер II, точно подводя итог. Все королевство стало личным владением короля, с которым он мог поступать по своему усмотрению, не отчитываясь ни перед какой высшей властью и не оправдываясь ни перед кем из своих подданных. Рожер и его преемники причудливо считали себя потомками древнегреческих тиранов Сиракуз и даже чеканили монеты по образцу древних. Король был источником всех законов, но в то же время стоял абсолютно над ними. "Никто не может оспаривать решения или указы короля, ибо оспаривать его решения… равносильно святотатству".

До тех пор пока владельцы фьефов платили феодальные подати и не переходили к открытому неповиновению, отношения между баронами и короной оставались в целом стабильными. Это объяснялось тем, что повседневная жизнь баронства находилась вне пределов досягаемости короля. Жизнь крестьянского большинства подчинялась местным обычаям и законам, многонациональный состав населения означал, что для всего королевства не существовало центральной, стандартизированной правовой структуры. Бароны управляли подвластными им территориями в соответствии с местными обычаями, выступая в роли верховных арбитров добра и зла.

И только два фактора сдерживали их амбиции. Во-первых, проблема малонаселенности. Сельские районы Сицилии были охвачены войной с момента падения эмирата Кальбитов в X веке. Последовавшее за этим разрастание количества мелких княжеств усилило междоусобные распри и разбойничьи нападения до такой степени, что многие крестьяне просто бежали с острова. Прибытие нормандцев побудило многих других поступить так же, либо из страха перед репрессиями, либо из убеждения, что они, как мусульмане, обязаны не служить христианским господам[316]. Их бегство больше всего затронуло Валь-ди-Мазар, поскольку это была наиболее сильно арабизированная территория. Но это был также центр производства зерновых и место расположения большинства фьефов, созданных нормандцами-завоевателями. Бесчисленные деревни были заброшены, фермы опустели, а сельская рабочая сила истощилась. В целях безопасности большая часть оставшегося населения собиралась вместе, образуя более крупные, но обязательно более изолированные поселения. Мелкие фригольдеры постепенно исчезали поглощенные латифундиями. Другие переселялись в укрепленные города, находившиеся под контролем баронов, то есть в поселения, не входившие в королевский домен. В каталонский период эти места стали называться terre. Таким образом, экономическая необходимость сдерживала чрезмерные аппетиты баронов по отношению к своим местным подданным, поскольку вопиющие требования только усугубляли бегство людей из деревень. Усилия королей по привлечению поселенцев на Сицилию с континента, вплоть до XIII века, заслужили определенную благодарность баронов и помогли сгладить напряженные отношения с короной.

Во-вторых, королевский закон запрещал субинфеодацию (передачу части вассального держания новому вассалу) и отчуждение фьефов. Дворяне получали свои фьефы непосредственно от короля, без посредников, и не могли в дальнейшем делить землю на участки для раздачи собственным вассалам. Рожер учредил около 230 феодальных семей, привязав количество земли, пожалованной каждой из них, к количеству феодальных повинностей[317]. Как и нормандские короли в Англии, он распределял крупные пожалования по разным территориям, то есть вместо того, чтобы пожаловать крупный фьеф в Валь-ди-Ното, он выделял то же количество земли, но раздробленное на участки по всему острову. Таким образом, субинфеодация стала непрактичной, и даже самые могущественные бароны лишились стратегической базы, которую можно было использовать для сопротивление королевской власти. Владельцы нескольких фьефов, как правило, проживали в одном конкретном casalis, который быстро стал считаться их родовой резиденцией, а остальными участками управляли либо нанятые агенты, либо члены семьи.

Раздоры, ознаменовавшие конец Нормандской династии и довольно длительный период царствования Гогенштауфенов, уничтожили многие дворянские семьи. Анжуйцы и каталонцы заменили старых землевладельцев своими сторонниками. 90% феодальных семей, существовавших в XII веке, к 1296 году полностью исчезли. Соответственно, каждый новый король после коронации пользовался возможностью поставить на освободившиеся места своих сторонников. Но политика отказа от отчуждения фьефов оставалась незыблемой. Как выразился Фридрих II Гогенштауфен: "Этим эдиктом, который будет действовать вечно, мы запрещаем всем держателям фьефов нашего королевства — будь то графы, бароны, рыцари, любые другие лица или священнослужители — осмеливаться передавать любое имущество, за которое нашему двору причитаются ренты или услуги, любому другому лицу путем любого вида отчуждения, будь то при жизни или [после смерти] по их завещанию. Они не могут даже каким-либо образом изменять это имущество, в результате чего наш двор лишился бы причитающихся ему рент и услуг"[318]. Этот строгий запрет в сочетании с распространением королевских прав "на расстоянии выстрела из лука" на любой фьеф, простиравшийся до побережья, фактически изолировал внутреннее феодальное сообщество от остальной части королевства и подорвал его экономический потенциал.

Замкнутый как по замыслу, так и по природе, и отрезанный от торговых центров домена, внутренний мир сформировал отдельное общество, чья жизнь полностью зависела от сельского хозяйства. Пока спрос на продукты питания рос, это общество могло с легкостью обеспечивать себя всем необходимым. Внутренний и внешний спрос на сицилийскую пшеницу постоянно рос на протяжении XII и XIII веков, поскольку резкий рост населения Европы в то время вызвал потребность в увеличении производства продуктов питания. Особый сорт сицилийской твердозерновой пшеницы произрастал в изобилии и при правильном хранении сохранялся до трех лет, не портясь, что в Средневековье было важным фактором[319]. Но резкий демографический спад конца XIII и XIV веков (явление общеевропейского масштаба) неизбежно привел к снижению спроса на продовольствие. Падение доходов способствовало сокращению сельской рабочей силы и сделало практически невозможным поддержание землевладельцами стабильной экономической основы. На западе и юге острова от трудоемких культур, таких как сахар, хлопок (выращиваемый в основном на Мальте) и индиго, отказались в пользу выращивания пшеницы и только Валь-Демоне сохранил свое разнообразие продукции. Традиционно это была винодельческая и свиноводческая страна, со значительным процентом производства текстиля, лесозаготовок и добычи полезных ископаемых. Но и бароны Валь-Демоне испытали на себе последствия экономического спада. Для многих из них единственным выходом было обосноваться в городах королевского домена в качестве "городского рыцарства" и взять на себя исполнение полицейских функций в муниципалитетах, или же захватить у соседей более продуктивные сельскохозяйственные угодья и пастбища.

Сицилийская вечерня предоставила отличную возможность для тех, кто решил заняться разбоем. Движимые экономической необходимостью и застарелыми обидами между теми, кто выступал против анжуйцев, и теми, кто их поддерживал, дворяне ополчились друг на друга, иногда совершая набеги, а иногда, по сути, завоевывали и присваивали обширные сегменты сельского мира. Церковные владения, не имевшие защитников, стали излюбленной целью баронов-разбойников, также как и земли, принадлежавшие лично королю, в надежде (вполне обоснованной, учитывая обстоятельства), что каталонская династия обречена. Джованни Кьяромонте, например, захватил несколько принадлежавших епископу ферм близ Агридженто, Манфреди Ланча присвоил зерновые поля и мельницы близ Ното, Оберто ди Каммарана завладел фермами и виноградниками близ Монреале[320]. Коронация Федериго почти не остановила захват земель, а в некоторых случаях даже усугубила ситуацию. Энрико Россо, Гульельмо Монтакуто, Костантино ди Наро, Гульельмо ди Манискалько и многие другие подняли открытый бунт и фактически отделились от королевства, укрепив свои замки и захватив несколько принадлежавших короне[321]. Джованни Калларо захватил королевские владения в Виццини и Буккери, а его брат разграбил Ното, Бушеми, Палаццоло и Ферлу; Наполеоне Капуто и Вирджилио ди Скордиа разграбили земли, принадлежавшие короне, в окрестностях Катании[322]. Взбунтовались Энрико Джоени (владевший фьефом Мотта Камастра в Валь-Демоне), Джованни ди Маццарино (сеньор Маццарино, расположенного на полпути между Наро и Пьяццей) и Манфреди Малетта (владевший фьефами в Каммарате, Петтинео и Патерно)[323].

Нарастающий кризис заставил Федериго сменить курс и коренным образом изменить как отношения между короной и ее вассалами, так и королевскую политику, регулирующую управление фьефами. Это был самый важный институциональный сдвиг в отношении сельской Сицилии со времен нормандского завоевания. Прежде всего, королю нужно было испоместить на землю больше людей. С некоторым трудом ему удалось подавить вспыхнувшие мятежи, что позволило избавиться от наиболее непокорных и заменить их своими верными сторонниками, как правило, теми дворянами, как сицилийцами, так и каталонцами, которые участвовали с ним в кампании в Калабрии, а также проявить снисхождение к другим, чья благодарность могла когда-нибудь пригодиться[324]. К счастью, достаточное количество военачальников в районах двух главных городов сохранили верность короне, иначе царствование Федериго могло бы так и не начаться. Среди этих дворян были семьи Аспелло, Баньоло, Бизино, Эбдемония, Марчизано, Мастранджело и Пипитоне владевшие фьефами в окрестностях Палермо и семьи Ансалоне, Мостаччи и Скордиа базировавшиеся вокруг Мессины. Важную поддержку королю оказали семья Пальмерио из Ликаты, клан Мари из Марсалы, семьи Гаваретта и Ланцалотто из Салеми, а также семьи Аббате и Мануэле из Трапани[325]. В день своей коронации Федериго испоместил более 300 новых дворян на внутренние земли острова и утвердил многих старых верноподданных во владении новыми фьефами. Другие получили более высокие почетные титулы[326]. Многие из этих наград, неизбежно, достались его каталонским сторонникам. Король никак не мог избежать их награждения, ведь они не только отважились противостоять анжуйцам и Папе, но и выступили вместе с ним в странной псевдовойне против самой Каталонии, и многие из них, соответственно, пострадали от конфискации Хайме их иберийских земель[327]. Однако недоверие местных к иностранцам-землевладельцам требовало сдержанности, и поэтому фьефы, пожалованные каталонцам, были выделены из королевского домена, а не из конфискованных или пустующих "сицилийских" земель[328].

Войны нанесли большой урон местному дворянскому сословию, поэтому многие из наиболее выдающихся оставшихся в живых сеньоров владели несколькими фьефами, некоторые из которых постепенно приобрели статус графств. Отчасти это было отголоском крупных нормандских фьефов (более консолидированных в Южной Италии, более разрозненных на Сицилии), но отчасти и новым явлением. Не все владельцы многочисленных фьефов стали графами. Например, семья Ланчиа в течение некоторого времени владела огромным количеством фьефов в Наро, Делии, Боргетто и Савоке на западе; в Кальтаниссетте, Ферле, Джарратане, Лимбакари, Осино, Лонгарино, Бонфали, Мутаксати, Скала, Пантано Галло и Такида в Валь-ди-Ното; и в Монжолино, Фикарре, Галати и Лонги в Валь-Демоне. Тем не менее, их семья не поучила графского титула. Графства возникли в результате образования комплексов связанных между собой фьефов, и те, кто владел ими, обладали юрисдикционными правами, значительно большими, чем те, которыми пользовались обычные бароны. В более поздние годы, когда королевская власть была практически парализована и вынуждена раздавать награды направо и налево, чтобы купить хотя бы месяц спокойствия, количество графских титулов и пожалований юрисдикции по уголовным и гражданским делам на землях фьефов резко возросло, но первоначально графств было всего четыре.

Двумя крупнейшими и наиболее влиятельными были графства Джерачи и Голисано, принадлежавшие семье Вентимилья, и графство Модика, принадлежавшее их соперникам из клана Кьяромонте. Менее важными были графства Гарсилиато, пожалованное в 1301 году Риккардо Пассането, и Мальта и Гоцо, перешедшие в 1298 году от Гульельмо ди Мальта к его жене Кларе, а затем к их дочери Лючине. Когда Люучина вышла замуж за сеньора Монкадо, графство стало единственным, контролируемым каталонцами[329]. Графство Гарсилиато состояло из группы фьефов в Валь-ди-Ното, простиравшихся на восток от Маццарино, через Палагонию в сторону Лентини. Хорошие сельскохозяйственные угодья графства приносили практически весь доход за счет зерновых. Графство Модика, напротив, было гораздо обширнее. В его состав входили города Шикли, Модика, Рагуза, Монтероссо и Комизо, а также все земли между ними в Валь-ди-Ното. Эта область, как и расположенный рядом апанаж королевы (camera reginale), была одним из самых быстрорастущих регионов королевства и излюбленным местом для поселения иммигрантов с запада острова. Кьяромонте занимались сельским хозяйством и торговлей, собирали ренту, держали мельницы и получали административные доходы от многочисленного населения, над которым они имели юрисдикцию. Они также приобрели влияние в Палермо, когда старое графство Какамо, расположенное к югу от Термини в Валь-ди-Мазара, перешло к ним по браку с наследницей угасшей семьей Префольо, в результате чего, королевским указом Какамо было включено в состав графства Модика[330]. И наконец, графство Джерачи в долине Демоне, центр владений семьи Вентимилья, походило на изолированное горное баронство. Расположенное высоко в горах Мадоние, оно состояло из родовых фьефов с укрепленными замками в Джерачи и Кастельбуоно. Из них графы контролировали местные города Петралия-Сопрана и Петралия-Соттана, Полицци, Голисано и Изнелло. Влияние семейства Вентимилья простиралось до оживленной гавани Чефалу, где оно вело активную торговлю зерном, вином, текстилем, шкурами и солониной.

Помимо изменения состава тех, кто владел землями, полученными от короны, Федериго также изменил условия, на которых эти земли находились в собственности. Большинство его коронационных клятв были такого же типа, как и большинство подобных прокламаций, то есть, по сути, они представляли собой подтверждение давно устоявшихся обычаев в сочетании с торжественным обещанием признавать и поддерживать установленные привилегии. Конечно, король не преминул осудить наиболее вопиющие злоупотребления баронов за последние несколько лет, такие как незаконное взимание с крестьян произвольно введенных налогов, платы за фураж, выпас скота, перевозку товаров на рынки[331], поборы с рыночных торговцев, заставлявшие их продавать только товары с ферм и полей магнатов[332] или кражи скота[333]. Но эти меры, какими бы важными они ни были, оказали гораздо меньшее влияние на землевладельцев, чем необычный королевский компромисс — закон Volentes.

Это закон заслуживает пристального внимания[334]. Его толкования разнятся, но его ключевое значение очевидно: феодальная монополия на землю, установленная и так ревностно сохранявшаяся с XII века, была отменена. Отныне фьефы могли быть отчуждены. "Поскольку Мы желаем, чтобы графы, бароны и дворяне [королевства], владеющие графствами, баронствами и фьефами от Нашей курии, могли извлекать из этих [земель] более значительную прибыль… и на время освобождаться от растущих расходов, не нарушая Наших королевских прав [установленных прежними законами, запрещающими отчуждение фьефов]… Мы постановляем, что любой граф, барон или дворянин, владеющий целым или частичным фьефом, может заложить, продать, подарить, обменять, отдать или завещать его или такую его часть, какую пожелает… любому лицу равного или большего социального положения (за исключением всех церковников и клириков) — и может делать это без особого разрешения или распоряжения королевского двора. Однако десятая часть продажной цены должна быть уплачена в наш фиск. Кроме того, Наше Королевское Величество сохраняет за собой право первыми купить этого фьефа, причем по оговоренной цене".

Последующие пункты закона утверждали необходимость для нового владельца фьефа приносить вассальную присягу короне, нести обычные феодальные повинности за владение землей и признавать все существующие на нее королевские права[335]. Освобождая таким образом фьефы, король признавал не только свою зависимость от доброй воли вассалов, которых он испомещал или вновь утверждал на земле, но и тот нелегкий факт, что эта добрая воля будет недолгой, если не предоставить им средств для адаптации к изменившимся экономическим условиям, как это делали городские коммуны в рамках своих ярмарок и налоговых привилегий.

Королевские намерения были похвальны и, вероятно, несколько более ограничены, чем последовавший за этим драматический обмен землями[336]. Тот факт, что Федериго "на время" намеревался облегчить долговое бремя, говорит о том, что он, возможно, рассчитывал на временную меру, на одноразовое побуждение к инвестициям. Если это было так, то его надежды быстро развеялись. Двор понимал, что ему необходимо предпринять какие-то действия, чтобы оживить сельскохозяйственный сектор и предоставить землевладельцам более широкий доступ к рынкам сбыта, хотя бы для того, чтобы избежать зависти к городским ярмаркам и налоговым привилегиям. В целом такой подход казался оптимальным. Несмотря на то что в законе Volentes акцент делался на отчуждении целых фьефов, он, позволяя их разделение, открывал возможности для мелких покупок, аренды и бартерных сделок с фермами и виноградниками по всему королевству. Без этой уступки было бы невозможно осуществить обширное переселение землевладельцев в послевоенное врем, поскольку правительство вряд ли смогло бы заставить большинство баронов отказаться от захваченных ими земель, не предоставив им возможности возместить свои потери. Многие были рады освободить захваченные территории в обмен на возможность сосредоточить свои владения в одном регионе за счет покупок и обмена земель. Настойчивое требование правительства ограничить отчуждения лицам равного или более высокого статуса вскоре на практике ослабло перед лицом постоянной необходимости дополнительно испоместить кого-то на землю. В результате земли, которые номинально были феодальными, все чаще переходили в руки городской знати, зажиточных купцов и правительственных чиновников[337]. Таким образом, вопреки некоторым мнениям, закон следует рассматривать прежде всего как акт экономической стратегии, а не как социальную инженерию или политическое вознаграждение высокопоставленных и могущественных лиц[338].

Законе Volentes, безусловно, привел к новым инвестициям, на которые был рассчитан, и непосредственно способствовал концентрации заселения земель. Так, например, когда Франческо Вентимилья предложил Алафранко ди Сен-Базиле обменять его casalis в Петтинео, в Валь-Демоне, на свой собственный более крупный casalis в Баррафранке, в Валь-ди-Ното, поскольку Петтинео находился рядом с другими владениями Франческо в горах Мадоние. Обмен также был выгоден и Алафранко, поскольку дал ему еще одно земельное владение рядом с его собственным родовым фьефом за Лентини[339]. Возможность направлять средства в населенные районы делала сельское хозяйство более рентабельным и позволяла многим сеньорам доминировать на местных рынках. Разумеется, им по-прежнему требовалась рабочая сила на земле. Тенденция к формированию латифундий была уже хорошо заметна, и переселение на баронские земли лишь подстегнуло этот процесс. Оно создавало организованную, эффективную структуру, обеспечивало определенную степень социальной сплоченности и давало крестьянам определенную защиту в жестокие времена в виде укрепленных замков или домов. Это привлекало достаточно рабочих рук, чтобы поддерживать функционирование расширенных, хотя и изолированных фьефов. Так, например, Кьяромонте привлекли новых крестьян в Фавару и Монтекьяро в Валь-ди-Мазара и в Гульфи в Валь-ди-Ното, а Макальда Палицци успешно восстановил некогда разрушенный casalis в Чанчана, недалеко от Агридженто[340]. Некоторые casales и terre разрослись настолько, что превратились в небольшие города. Эту тенденцию иллюстрируют несколько мест, где население в течение XIV века увеличивалось, даже когда общая численность населения падала. В Валь-ди-Мазара население Фавары выросло с 1277 по 1374–1376 годы примерно со 100 до 250 человек; в Ракальмуто — со 100 до почти 700; в Джулиане — с 200 до 2.000; а в Чиминне — с 500 до 1.700. В Палаццоло (Валь-ди-Ното) население выросло со 100 до 1.000 человек, в Монтероссо — со 150 до 650, в Сортино — с 650 до 1.600, в Кальтаниссетте — с 750 до 3.300, а самой Модике (центре владений Кьяромонте) — с 1.500 до более чем 3.000. Наконец, в Валь-Демоне, в Петралии-Соттана население выросло с 250 человек до 1.500, в Петралии-Сопрана — с 300 до 1.500, в Троине — с 800 до 2.500, а в Сан-Филиппо д'Агиро — с 2.800 до 3.100. Такой рост происходил за счет обезлюдения окружающей местности и превращения в заброшенные руины некогда процветающих, хотя и довольно отдаленных деревень и ферм[341].

Сеньоры, будь то бароны, в первой половине царствования, или горожане и чиновники, во второй половине, арендовали отдельные фермы или поля, выделенные из некогда единого фьефа. Эти фермы, называемые massarie, занимали от 15 до 40 гектаров и обрабатывались арендаторами или наемными рабочими из деревень[342]. Большинство занималось производством зерновых. По меркам Северной Европы сельскохозяйственные технологии на Сицилии казались отсталыми, но на самом деле они хорошо подходили к местным условиям[343]. Каменистый рельеф восточной половины острова, где преобладают горы, и тяжелая почва западной половины (или, по крайней мере, ее пахотных участков) делали для пахоты медленно двигающихся волов предпочтительнее лошадей. Дикие травы острова также благоприятствовали разведению волов, которые лучше выживали на пастбищах, и значительно удешевляли их содержание. Лошадь, например, стоила в пять раз дороже вола и была менее вынослива в условиях сильной жары и засухи[344]. Кроме того, жара и засуха не способствовали более глубокой вспашке земли тяжелыми плугами, запряженными лошадьми, поскольку такая вспашка приводила лишь к иссушению и крошению верхнего слоя почвы. Поэтому лошадей, которых и так постоянно не хватало, берегли для личного пользования дворянами[345]. Зато мулов было много, они могли уверенно передвигаться по пересеченной местности и служили транспортом для большинства крестьян, доставлявших свой урожай на рынок.

Как и в крупных феодальных владениях на материке, massari (люди, работавшие в massarie) пользовались общими инструментами и упряжками для тяглового скота, получая выгоду не только от совместного труда, но и от экономии: возможности закупать семена и перевозить урожай в больших количествах. Это, в сочетании с относительно низкой рентой, которую взимали землевладельцы, делало сельское хозяйство прибыльным, несмотря на снижение общего спроса на продовольствие. "Непрерывное изобилие" десятилетия после заключения мира во многом было обусловлено этой схемой производства, а также наличием примитивной кредитной системы[346]. Кредиторы (часто, не всегда, сами землевладельцы) предоставляли фермеру-арендатору капитал в виде земли, тяглового скота, семян или инструментов в обмен на оговоренную долю урожая. В конце XIV — начале XV веков появился второй тип кредитования — contratto di meta, при котором купцы ссужали наличные деньги непосредственно massari и получали в ответ зерно по цене (metá), включавшей процентную прибыль, но при жизни Федериго он практически не играл никакой роли. Даже в прибыльные годы сохранялась угроза невозврата долга, что, учитывая также относительную изолированность ферм, делало вероятным то, что большинство кредиторов были хорошо известными заемщикам фигурами, местными авторитетами, которые "досконально знали состояние заемщика и (могли) легко добиться исполнения [своих] требований"[347]. Поэтому, хотя, вероятно, большинством кредиторов были самими землевладельцы, почти наверняка все они были сицилийцами, а не иностранцами, и, следовательно, конечное обнищание сельского населения нельзя отнести на счет иностранной долговой кабалы, так же как и на счет краха внешних рынков сбыта, поскольку, как мы видели ранее, внешняя торговля составляла всего 4 или 5% от общего объема торговли Сицилии.

Огромные пространства не обрабатываемой земли, образовавшиеся в результате сокращения численности населения, открывали возможности для более активного развития животноводства. Либо разведение крупного рогатого скота ради мяса, шкур и сыра, либо разведение овец ради шерсти. Относительно низкие эксплуатационные расходы (т. е. оплата труда) компенсировали высокие первоначальные затраты на создание стад, и поэтому для тех, кто был способен сделать первоначальные инвестиции в скот, возможность получить хорошие доходы, безусловно, существовала, особенно в первые два десятилетия века, когда люди имели больший доход и могли позволить себе дополнить свой рацион продуктами животноводства или приобрести большее количество шерсти и изделий из кожи. Можно выделить определенную региональную специализацию. В Валь-ди-Мазара преобладало разведение крупного рогатого скота, а в Валь-ди-Ното — овец. В Валь-Демоне поголовье скота делилось примерно поровну между крупным рогатым скотом и овцами, а также свиньями[348]. Эту закономерность объясняют географические и культурные различия регионов: запад острова, будучи наиболее сильно арабизированной провинцией, имел к свиноводству традиционное предубеждение, которое пережило изгнание мусульман в XIII веке. Кроме того, овцы требуют больше воды, чем крупный рогатый скот (не говоря уже о водных ресурсах, необходимых для обработки и выделки шерсти), поэтому Валь-ди-Ното и Валь-Демоне, с их большим количеством осадков и горными стоками, имели естественное преимущество перед западной половиной острова в производстве шерсти[349]. Прибыльность скотоводство, конечно, значительно уступала прибыли от производства зерновых, но количество изготовленного сыра, лишь одного из продуктов животноводства, говорит о масштабах структурных изменений, происходивших в сельском обществе. В период с 1290 по 1299 год, согласно нотариальным реестрам, Сицилия экспортировала на внешние рынки в общей сложности около 27.500 кг. (30 тонн) сыра, а в последующее десятилетие экспорт увеличился в пять раз, до 153.000 кг. (168 тонн)[350]. Распространенность мест с названиями, корни которых восходят к арабскому термину rahl, означающему стоянку скотовода или место отдыха пастуха, служит наглядным свидетельством растущей популярности животноводства. В Валь-ди-Мазара: Рахали (около Партинико), Рахалгидиди (один около Трапани, другой около Агридженто), Рахалмаймуни (около Кальтабеллотты). В Валь-ди-Ното: Рахалмедика (около Аволы) и Рахалмени (около Лентини). В Валь-Демоне: Рахальяли (близ Полицци) и Рахальбуто (близ Сан-Филиппо д'Агиро). Так же как и рост производства шерсти и шерстяных тканей, которые, из-за заметно низкого качества сицилийского продукта, так и не обогнали изготовление хлопчатобумажных тканей, но увеличили свое значение после 1302 года. Очевидно, что сельский сектор после заключения мира искал и находил новые способы извлекать выгоду.

Однако все эти изменения были связаны с восстановлением порядка внутри страны. На карту была поставлена и оборона королевства, поскольку в последние годы войны многие дворяне проявляли заметную неохоту в поддержке борьбы за дело независимости. В связи с этим королевский двор настаивал на упорядочении договоров о землевладении и точном учете доходов, владений, границ и обязанностей. "Ради блага королевства, сохранения мира и торжества справедливости, — писал король, — следует начать тщательно продуманный пересмотр всех феодальных владений и земель… и поэтому Мы постановляем, что все баронства и земли фьефов должны быть инвентаризированы MRC, чтобы случае войны владельцы фьефов были более готовы и быстро пришли на помощь короне"[351]. По-видимому, он имел в виду тот вид регистрации договоров о владении, который был предпринят в 1230-х годах при Фридрихе II. Есть несколько отдельных упоминаний о центральном архиве, так что вполне вероятно, что такие реестры действительно составлялись[352]. Само по себе это не является выдающимся достижением, но более значительным, однако, был очевидный успех в убеждении баронов — этих непримиримых людей, "не знающих законов", — признать авторитет письменных хартий в качестве окончательного определения спорных прав и обязанностей. Безоговорочное применение силы во время войны с удивительной быстротой уступило место настойчивому обращению к писанному праву, после нее. Так, Маргарита ди Скордиа в 1305 году поставила под сомнение характер ее налоговых обязательств в связи с владением casalis близ Лентини и обратилась в суд предоставив свои личные архивы "утверждая, что только необходимость заставила ее представить вышеупомянутую привилегию Королевскому Величеству… чтобы обеспечить все свои права в отношении этого casalis… и поскольку она опасается, что при передаче и представлении [в королевский архив] своих привилегий ее может постигнуть какое-либо зло, она просит, чтобы они были отредактированы в публичном издании"[353]. Ей еще больше не повезло в ноябре 1315 года, когда неспособность отыскать оригинал хартии или ее зарегистрированную копию привела к потере всех прав на виноградники, поля, таверну, несколько замков и кладбище близ Катании, которые она также считала своими[354]. Такое поведение явно свидетельствует о отказе с готовностью прибегать к силовому решению вопроса, как это делал до 1302 года Энрико ди Вентимилья, когда отстаивал свое право на casalis, захваченный у епископа Агридженто, только на том основании, что он нуждался в нем больше, чем епископ. Но даже Вентимилья в конце концов одумался. Настаивая на своем праве на лесные угодья в Каронии, которые были конфискованы у него во время царствования Анжуйской династии, но не имея возможности представить какие-либо документы в свое оправдание, Энрико согласился, чтобы этот вопрос был решен в результате дознания "у старых и честных людей региона" королевским секретарем и magister procurator Бальдовино ди Сант-Анджело[355].

После того как порядок владения недвижимостью был в некоторой степени восстановлен или, по крайней мере, этот вопрос оказался в центре внимания, попытки обуздать беззаконие и обеспечить соблюдение феодального права продолжились. Быстро развивающаяся концентрация фьефов в руках крупных баронских семей сильно беспокоила королевский двор, но с этим мало что можно было сделать, пока это приносило новые инвестиции в землю и выплату политических долгов. Мелкие бароны доставляли больше хлопот, поскольку их разрозненные владения делали их более уязвимыми перед экономическим спадом и, следовательно, повышали вероятность мятежей. Лучшее, что мог сделать двор, — это внимательно следить за соблюдением королевских прав, влиять на потенциально опасные брачные союзы или препятствовать им, а также следить за соблюдением законов в отношении бездетных или лишенных наследства вассалов, надеясь в конечном итоге вернуть контроль над фьефами и передать их дворянам, более лояльным к короне или имеющим более прочное экономическое положение[356]. Все эти действия свидетельствуют о том, что двор осознавал сохраняющуюся экономическую неустойчивость внутренних районов острова. Можно было предпринимать попытки более эффективной организации землевладения, инвестировать в новые культуры и стада, обуздать политические волнения и создать центральный реестр владений, прав и обязанностей, но пока экономика Средиземноморья в целом продолжала приходить в упадок, а сельское население, как следствие, покидало деревни перебираясь в прибрежные города, опасность нависала над всей внутренней территорией Сицилии[357].

Потенциальная опасность превратилась в реальную во время кризиса 1311–1313 годов. Неурожаи не были редкостью для средневековой Сицилии, но в этот раз все было намного хуже, потому что повторяющиеся неурожаи не только привели к истощению всех запасов, но и подорвали капитал, доступный для других инвестиций. Землевладельцам, которые предоставляли арендаторам обычные кредиты (деньги, скот, семена и инструменты), требовалась хоть какая-то отдача. Большинство могло пережить один неурожайный год, но терпеть три года подряд без компенсации было слишком тяжело, особенно когда голод совпадал с новыми требованиями, предъявляемыми к королевству союзом с императором и Афинским герцогством. Будь то результат плохой погоды, невезения или пренебрежения условиями хранения и распределения, нехватка зерна обрушилась на королевство именно в тот момент, когда его потребности были наиболее велики, что привело всю экономику в упадок[358]. Усугубило ситуацию и то, что убежище, предоставленное в 1314 году францисканцам-спиритуалам, бежавшим с материка, сделало Сицилию изгоем как раз в тот момент, когда она начала оправляться от неурожаев. Первые жалобы на проблемы появились уже в июне 1311 года, а к июлю того же года ряд землевладельцев, которые не могли покрыть свои расходы, или отказывались служить в кампании короля на полуострове, в то время как их владения дома терпели крах, или затевали мятеж[359]. В течение года другие бароны — как правило, те, кто владел меньшими по размеру фьефами или разрозненными участками, — впервые начали продавать свои земли за наличные купцам из городов домена[360]. Последовал новый виток насилия в сельской местности, дворяне снова стали захватывать земли, необходимые им для выживания, и даже спор из-за одной коровы мог привести к убийству[361]. Один дворянин, чей захват земель был осужден местным судом, ворвался "вооруженный луком и мечом" в зал где находились чиновники, схватил за горло бальи и заявил о своих правах, как он их понимал, утверждая, что он имеет право на все, что ему необходимо для выживания. "По какому праву вы решили, что эти земли мне не принадлежат? Я ни за что их не отдам… Я не дурак, как те другие [бароны], которые приходят сюда и [просто] подают жалобы!"[362] Невозможно не заметить презрения, которое испытывали такие люди к новому порядку вещей, когда этот порядок переставал действовать.

Отсутствие нотариальных реестров или других подробных записей не позволяет оценить масштабы экономического ущерба, причиненного неурожаем и вызванным им насилием. Однако существует множество косвенных улик[363]. К лету 1311 года самые важные сторонники короля, как в городах, так и в сельской местности, стали требовать от него все больших привилегий. Например, епископ Чефалу неожиданно потребовал, чтобы его церковь освободили от необходимости платить все местные габеллы и ассизы в муниципалитет[364]. В феодальных владениях появились новые вакансии, которые король поспешил заполнить; предположительно, они возникли в результате отказа некоторых дворян от фьефов или конфискации их короной после того, как их владелец поднял мятеж[365]. Купцам из Перпиньяна были предоставлены торговые привилегии, позволявшие им экспортировать зерно и другие товары по выгодным ценам, в надежде вернуть долю на международном рынке, потерянную из-за неизбежного роста цен, вызванного сокращением производства[366]. Король, сетуя на внезапно накопившиеся "различные и разнообразные долги", был вынужден впервые отказать Барселоне в помощи для сардинской кампании[367]. Нехватка рабочей силы и капитала приводила к тому, что проблема проявлялась снова и снова. Еще один неурожай случился в 1316 году, затем последовали неурожаи в 1322, 1323, 1324, 1326, 1329 и 1335 годах. Еще до того, как наступил последний цикл голода, мы можем видеть результат на рынке зерновых: к 1322 году цены на ячмень, овес и пшеницу по сравнению с 1310 годом удвоились, из-за чего сицилийское зерно теряло долю рынка даже в редкие годы хороших урожаев[368].

Все это ускорило миграцию крестьян в города и подорвало состояние мелких землевладельцев. Доходы дворян на протяжении 1320-х годов постоянно снижались, а в 1330-х годах буквально рухнули. Даже Франческо Вентимилья, один из самых богатых баронов, столкнулся с серьезным падением своих доходов. Подсчет доходов и расходов его обширного графства Джерачи в конце года, сделанный его magister procurator и magister rationalis в начале 1322 года (за период с 1 сентября 1320 года по 31 августа 1321 года), показал, что его чистая прибыль составила всего 64.15.00[369]. Если бы не доходы, которые Франческо получал от своей юрисдикции над графством (платы за отправление правосудия, эксплуатации мельниц, печей и т. п.), составлявшие в совокупности чуть более четверти его доходов, он понес бы большие убытки. Другими словами, даже этот могущественный граф с его огромными владениями на одних из самых плодородных земель в королевстве, с его разнообразным производством зерна, вина, солонины, сыра, шерсти и кожи обнаружил, что его доходы от сельского хозяйства составляют менее 75% от его ежегодных расходов. Падение рыночной стоимости ферм было просто поразительным. В 1321 году общий доход двух связанных между собой фьефов Феминино и Венерозо, расположенных неподалеку от Кастроджованни, составлял 85.00.00, а в следующем году они были обменены на фьеф близ Чефалу, доход от которого составлял менее половины этой суммы[370]. Неурожай 1322 года вызвал столь масштабный голод, что весь экспорт зерна был остановлен[371]. Немногие дворяне имели столь разнообразные ресурсы, как крупные бароны, и поэтому перед ними встал простой, хотя и суровый выбор: либо найти новые источники дохода, либо отказаться от владения землями. Некоторые пытались получить новые источники дохода, захватывая земли, которые обещали принести более высокую прибыль. Другие требовали от правительства права осуществлять над своими фьефами именно те права, которые великие магнаты, такие как Вентимилья и Кьяромонте, имели над своими[372]. Многие, как мы уже видели, активно переселялись в города, чтобы взять на себя административные, военные и полицейские функции.

Все это вместе взятое имело очень пагубные последствия для сельской местности. Баронские вымогательства незаконной платы, в знак признания их фактического владения землями, стали обычным явлением в горных районах, где сама удаленность от правительства позволяла им так же легко избегать наказания, как и их жертвам было трудно уклониться от новых требований. Случалось, что бароны даже захватывали и удерживали правительственных чиновников для получения выкупа[373]. В 1325–1326 годах, во время вторжения анжуйцев, многие бароны требовали деньги за то, что позволят крестьянам укрыться за стенами их замков. Жертвами вымогательства становились и сами бароны. Например, чиновники Кастроджованни воспользовались хаосом, чтобы отстоять свое право взимать новые налоги с местных владельцев фьефов[374]. В конце концов экономический коллапс и война согнали с земли столько людей, как крестьян, так и дворян, что король назначил целый новый корпус сборщиков феодальных податей, наделенных особыми полномочиями и занимавшихся исключительно конфискацией имущества любого фьефа, большого или малого, чтобы собрать доходы, необходимые для оплаты растущих расходов королевства на внешние войны. Слишком часто бароны уходили от уплаты налогов "посредством фиктивных договоров", то есть отчуждая все или часть своих земель отсутствующим членам семьи (обычно младшим сыновьям или братьям, ушедшим в море или на службу в один из городских муниципалитетов), на которых формально лежала обязанность по уплате. Отныне, если налоги не выплачивалась в полном объеме в положенное время, новые чиновники короля просто конфисковывали все инструменты, оборудование, скот, продукты питания, белье, промышленные товары, наличные деньги или ценности, которые они находили в замках и домах[375]. Нет никаких свидетельств того, что такие жесткие меры привели к росту доходов, в которых так нуждалось правительство, поскольку депопуляция и упадок экономики сделали это практически невозможным. Вместо этого они спровоцировали лишь недовольство и гнев, которые переросли в полномасштабное восстание, поводом к которому послужил мятеж Джованни Кьяромонте.

Несмотря на многообещающее начало, сельский мир с середины царствования стал напоминать жестокое, бедное, пустынное место. Междоусобные войны, последовавшие за смертью Федериго, нанесли сельской местности гораздо больший ущерб, чем когда-либо наносила Война Сицилийской вечерни, и вполне могли стать причиной окончательного разорения внутренних районов. Но позитивные изменения, начавшиеся после 1296 года, и особенно после 1302 года, в создании рынка недвижимости, перестройке землевладения для более эффективной организации сельскохозяйственных инвестиций, масштабном внедрении новых культур и увеличении поголовья скота, снижении тарифов для сохранения доли заморских рынков — все это помогло сельскому миру оправиться даже от дикости междоусобных войн 1337–1396 годов. Представление о скрытом потенциале земли и об изменениях, произошедших за время царствования Федериго, дает противоречивый и проблемный документ, включенный в антологию нарративных источников XVIII века Розарио Грегорио и неоднократно обсуждавшийся впоследствии[376]. Это подробный каталог владельцев баронских фьефов в королевстве Федериго и феодальных повинностей, причитающихся короне. В данной книге он представлен в виде Таблицы 4.

Однако с этим каталогом имеются проблемы. Во-первых, это проблема его датировки[377]. Грегорио озаглавил его Descriptio feudorum sub rege Federico (Описание феодальных владений при короле Федериго) и использовал исходный материал из еще более старого издания, опубликованного в Риме в 1692 году, под названием Sicilia nobilis (Сицилийское дворянство)[378]. Он датирует каталог 1296 годом, но это невозможно, поскольку там фигурирует королева Элеонора, а она появилась на острове только в начале 1303 года. В то же время среди владений Элеоноры указана terrа Авола, но это место было пожаловано принцу Гульельмо в 1336 году в качестве части его апанажа. Петтинео фигурирует как фьеф Франческо Вентимилья, а поскольку он приобрел его только в 1334 году, то можно предположить, что в каталоге представлена картина владений в последние два-три года царствования Федериго; однако Кефала (в Валь-ди-Мазара близ Викари) принадлежала Николо Аббате, выходцу из влиятельной баронской семьи, традиционно проживавшей в районе Трапани. Николо продал фьеф Джованни Кьяромонте в 1329 году. Следовательно, несколько более ранняя дата кажется оправданной. Но если представленные данные вызывают сомнения, то и опущенные тоже. Например, в начале 1327 года Николо Аббате и его брат Энрико уладили давний спор с другим бароном, Риккардо Мануэле, по поводу фьефа Колкаси, причем обе стороны согласились на его раздел, однако Колкаси не фигурирует среди владений ни Николо, ни Энрико Аббате, а сам Риккардо Мануэле не включен в число королевских рыцарей[379]. Сам Колкаси нигде в каталоге не фигурирует. Нет также имен и владений семьи Пинцагуэрра, возглавляемой двумя братьями-баронами, Ламберто и Николо, оставившими после себя множество разбросанных полей и виноградников, городских домов и прочего имущества, которое лишь через пять лет было поделено между их спорящими наследниками[380]. Хуже того, некоторые места внесены в каталог как принадлежащие разным сеньорам с разными повинностями, назначенными за владение ими. Авола приписывается и королеве Элеоноре, и Леоне ди Сан-Стефано. Джардинелло числится за Гандольфо Софуди (который должен был за него и второй casalis под названием Паранна совокупную повинность в 20.00.00) и Андреа Тальявиа (который должен был за него единовременную повинность в 50.00.00). Чиполла, фьеф близ Кастроджованни, также, по-видимому, принадлежал двум сеньорам: Филиппо Кастеллано и Федерико Мохака. Дублирование географических названий объясняет некоторые из этих проблем, так например, на средневековой Сицилии было два места под названием Фавара, одно возле Агридженто, другое возле Кальтаджироне. Тем не менее, недостатки каталога очевидны.

Однако даже несмотря на все это, из Descriptio feudorum можно многое почерпнуть. Если скорректировать цифры, чтобы отбросить как можно больше явных несуразиц, то регулярный доход короля от феодальных повинностей составит чуть более 20.000 унций[381]. Это большая сумма, но все же она составляла менее четверти всех доходов короны. Прямые доходы с домена и налоги с городов составляли гораздо больше. Кроме того, в каталоге указаны только баронские фьефы, стоимость которых стремительно падала, и опущены все церковные владения и все фьефы не связанные с владением землями, такие как государственные должности, аннуитеты, привилегированные коммерческие права и владения. Из этих 20.000 унций более 10% приходится на владения, которые невозможно идентифицировать с какой-либо степенью уверенности. Оставшиеся 18.000 унций ясно показывают упадок Валь-ди-Мазара по сравнению с двумя восточными валли. Валь-ди-Ното обеспечивал трону наибольший доход — почти 7.800.00.00. Валь-Демоне давал более 6.200.00.00. А на долю Валь-ди-Мазара приходилось всего 5.900.00.00, что явно свидетельствует о сокращении производства зерновых и сельской рабочей силы. Второй феодальный сбор 1343 года показывает, что после смерти Федериго упадок только усугубился. Общий доход от этого сбора составлял всего 16.000 унций, таким образом, падение на 20% произошло всего за четыре года.

Феодальные повинности охватывали широкий диапазон: от 03.00.00, которые Манфреди Кардона должен был выплатить за свой отдельный casalis в Варнине, до 1.200.00.00, которые должен был выплатить Маттео Склафани, и 1.500.00.00 с Франческо Вентимилья за его владения в Валь-ди-Ното. Из каталога видна возросшая значимость terre, то есть крупных сельских поселений, выросших вокруг укрепленных замков за счет обезлюдения сельской местности, и увеличившееся количество купцов и чиновников, ставших новыми землевладельцами. Девятнадцать мест официально обозначены как terre и вместе составляют сумму повинности более 4.500.00.00, почти одну четвертую часть от общего числа. О многом говорит их географическое расположение. Только два terre находились в Валь-ди-Мазара: Кастроново, во владении Раффаэле Дориа (вице-адмирала королевства) и Кальтавутуро, принадлежавшее наследникам Федерико Манна. А вот Валь-ди-Ното усеивало шестнадцать terre. Причина этого проста. Таким крупным поселениям требовалось производить больше сельскохозяйственной продукции и промышленных товаров, а это можно было сделать только на востоке острова. Крупным поселениям также требовались большие запасы воды, которые легче всего было найти только там.

Три четверти феодальных сборов поступали от отдельных крупных землевладельцев, плативших не менее 100.00.00 в год. Многие из этих людей принадлежали к купечеству и чиновникам, а не к традиционному военному сословию, и это служит еще одним доказательством растущей стоимости содержания сельских земель. Руссо Россо, отпрыск знатного рода из Мессины, фигурирует здесь как владелец casalis Скордиа-Соттана и Луппино, располагавшихся в Валь-ди-Ното. Его владения включали также собственнические права (jura) в Ното и Айдоне, вероятно, это были лицензии на экспорт или налоговые льготы. В 1320-х и 1330-х годах король, не имея больше возможности одаривать своих сторонников землями, поскольку для многих эти земли перестали быть желанными, начал предоставлять им все большее количество юрисдикционных прав и коммерческих привилегий[382]. Поскольку зажиточные каталонцы составляли большую часть городского населения, они все чаще появляются в качестве дворян-землевладельцев. Не менее девяти из пятидесяти семи землевладельцев с годовой повинностью в 100.00.00 и более были каталонцами или арагонцами: Феррер д'Абелла, Блаз д'Алаго, Санчо Арагонский (бастард Федериго), Хуан Арагонский (сын Санчо), Гульельмо Кастеллар, Гульельмо Рамон де Монкадо, Симон де Монкадо, Монтанер Перис де Соса, Гарсия Эксименис де Ивар. Среди владельцев мелких фьефов также были каталонцы, например Жозе Амат, владетель трех фьефов в Валь-ди-Мазара близ Кальтабеллотты. В целом к моменту смерти Федериго примерно каждый седьмой землевладелец был каталонцем или арагонцем, что было неизбежным, учитывая необходимость инвестиций в падающий сбыт сельхозпродукции, но неприемлемо для многих сицилийцев, которые вновь оказались в том самом положении, исправить которое была призвана Сицилийская вечерня, когда земли принадлежали иностранцам, получавшими особые привилегии от короля-иностранца и выкачивающими доходы за границу.

Изменения, произошедшие в сельской жизни во время царствования Федериго, были масштабными, и, как и в большинстве подобных периодов кардинальных перемен, многое в них было к лучшему, а многое — к худшему. Очевидно, что самым важным явлением стало неуклонное сокращение сельской рабочей силы. Почти все остальное, что происходило от валли к валли, было в той или иной степени ответом или следствием проблемы депопуляции. Как и городское общество, сельский мир продемонстрировал удивительную устойчивость и способность к адаптации, как только Война Сицилийской вечерни сняла с него экономические оковы. Последующая реорганизация баронского мира не только помогла положить конец феодальным распрям, но и позволила более экономично управлять землями благодаря постепенному формированию графств, централизованных латифундий и terre, которые обладали большим экономическим разнообразием и, следовательно, жизнеспособностью. Приток инвестиционного капитала после 1296 года и явно заметный рост оптимизма в обществе после 1302 года вызвали пьянящий, хотя и недолгий экономический бум, в ходе которого увеличилось производство зерновых и были предприняты новые инициативы в животноводстве и виноградарстве. Большая часть этих инноваций и централизация произошли за счет отдаленных районов сельской местности, многие из которых почти полностью обезлюдели и превратились в засушливые пустоши. Любопытно, что, хотя депопуляция и запустение земель стали к 1320-м годам довольно серьезными проблемами, они, возможно, невольно помогли смягчить последствия анжуйского вторжения 1325–1326 годов. Захватчики, вынужденные совершать многодневные марши без возможности пополнить запасы продовольствия и питьевой воды на месте, стали жертвами голода, жажды и болезней в большей степени, чем они пострадали от рук Симона де Вальгуарнера, который преследовал их со своим небольшим отрядом.

Упадок сельской экономики и хрупкого социального равновесия, которое временно установилось после 1302 года, начался с череды бедствий, произошедших в 1311–1314 годах. Неурожай означал, конечно, не только недостаток продовольствия для населения, но и гибель стад крупного рогатого скота, овец и свиней, в которые многие землевладельцы недавно вложили значительные средства, часто заемные. Этот удар, хотя и достаточно сильный, был усугублен сопутствующими дипломатическими неудачами и промахами, которые привели к резкому увеличению государственного долга, лишили остров большинства континентальных рынков сбыта и сделали королевство изгоем из-за его решения следовать по евангелическому пути. Сочетание значительно возросших финансовых требований и внезапно снизившихся доходов от торговли и феодальных повинностей стало ударом, от которого сельская Сицилия оправилась лишь в XV веке. Однако к тому времени жестокая борьба баронов за господство во внутренних районах полностью преобразила социальную структуру и организацию сельской жизни, а также навсегда изменила отношение внутренних районов к прибрежному обществу. В общем, проблемы, которые всегда существовали во внутренней Сицилии и которые долгое время были незаметны в условиях зачастую безжалостной феодальной централизации и эффективности XII и XIII веков, проявились в полном, ужасающем размере в XIV. Даже экономический подъем XV века не смог исправить нанесенный ущерб. К моменту смерти Федериго внутренний сельский мир острова был отдельным миром — он все еще был способен производить продукты питания и сырье для текстиля, а также приносить значительное богатство тем, кто контролировал это производство. Но демографические изменения и обветшавший феодализм великих баронов привели к созданию мира, в котором власть принадлежала только магнатам, группе людей, вершивших в свои мелких княжествах правосудие по своему усмотрению, и получавших от этого все выгоды.