Закоулки Средневековья

III. Коронации

В настоящее время[12] коронация — это Рим, к которому ведут все дороги; и если прогулка по Оксфорд-стрит приведет нас к коронационным «cuffs and collars», мылу и разнообразным сувенирам, вполне естественно ожидать, что и средневековая дорога непременно приведет нас к теме коронации. Несмотря на все пережитки, которыми мы окружены в этой консервативной стране, церемонии коронации, хотя и лишенные большей части своего величия и значения за последние сто лет, все еще остаются наиболее неизменными по атмосфере и деталям.

Во-первых, они на некоторое время возвращают Лондону преобладающую черту средневековой жизни — цвет. Как в 1236 году, так и в 1911 город на несколько дней украшают шелками, знаменами, коронами, свечами и фонарями, различными остроумными и странными зрелищами; и, хотя полнота цветовой гаммы нарушается унылой одеждой зрителей, все же существует вспышка веселья, которая доставляет удовольствие, обращаясь к примитивным инстинктам и заставляя забыть о бизнесе и утилитаризме.

Подготовка к коронации наших средневековых монархов начиналась в Тауэре. Для короля было очень важно показать, что он — хозяин крепости, прежде чем официально занять трон. Притязания на корону частично основывались на силе и стальной руке, но также опирались и на выборную волю народа, и, соответственно, за день до коронации король выезжал из Тауэра в Вестминстерский дворец, чтобы показаться перед своими подданными, таким образом они могли увидеть, какой человек станет их правителем. Естественно, процессия устраивалась максимально пышной и запоминающейся. Короля сопровождала знать, все верхом на лошадях, было видно, что многие из них только что удостоились «коронационных почестей» — новоиспеченные рыцари ордена Бани, обычно тридцать или сорок человек, которым была дарована честь рыцарства, наряженные в алые одежды, отороченные мехом, и прочие наряды, подаренные накануне. Кавалькада Ричарда III затмила великолепие его предшественников — короля сопровождали три герцога, девять графов и сотня рыцарей и лордов, все великолепно одетые, «но герцог Бекингем настолько превзошел остальных, что даже попона его коня была настолько обильно расшита золотом, что нескольким специально назначенным для этого лакеям приходилось ее подбирать по пути».

…личная эмблема Генриха.

Генрих VII, хотя и был скромен и даже скуп в большинстве вопросов, не пожалел средств на свою процессию. Он был одет в богатую, расшитую золотом ткань пурпурного цвета, десять ярдов которой купили у Джерома Фрискобальди по баснословной цене в 8 фунтов за 1 ярд; попона его коня была сшита из малинового дамаска[13], расшитого золотом, и стоила 80 фунтов; эта же или еще одна попона, созданная Хансом Душеманом, была украшена 102 позолоченными серебряными эмблемами (личная эмблема Генриха, так часто повторяющаяся на стенах его часовни в аббатстве). Над головой короля возвышался золотой балдахин, позолоченные посохи которого несли эстафеты рыцарей, сменявшие друг друга через частые промежутки времени, чтобы все могли принять участие в благородном, но трудном деле; их сопровождали пажи, наряженные в малиновый атлас (стоимостью 16 шиллингов за ярд) и белую ткань, расшитую золотым королевским гербом по эскизам Кристиана Пойнтера, который также выполнил двенадцать «гербов для геральдов, написанных масляными красками и обработанных золотом», и двенадцать одинаковых знамен. Пажи вели запасного коня, который по какой-то причине всегда составлял часть королевской процессии. Возможно, именно для этого «государственного» коня была изготовлена попона Святого Георгия из белой золоченой ткани, а вот попона из синего бархата с десятью вышитыми красными розами венецианской работы и драконами из красного бархата и еще одна попона с гербом Кадваладр[14] точно принадлежали к части процессии королевы.

…для геральдов.

Она была одета в белый дамаск, расшитый золотом, и сидела на подушках из того же материала на паланкине, запряженном двумя белыми лошадьми, под балдахином из белого штофа с серебряными посохами. Пять пажей в малиново-синих одеждах вели ее лошадей; затем следовали три кареты, в каждой из которых находилось по четыре дамы, одетые в малиновые платья, и семь дам в синих бархатных нарядах, кареты были обтянуты малиновым атласом, запряжены лошадьми одного цвета с попонами из малиновой золоченой ткани. Вся свита королевы демонстрировала великолепие цвета, что служило превосходной оправой для ее собственного серебристого сияния.

Сейчас наши монархи больше не выезжают из крепости, чтобы взойти на трон, и показываются перед своими верноподданными после того, как их короновали, а не до церемонии, вовсе не из-за страха, что они могут оказаться отвергнутыми народом, а потому, что сейчас никто не станет оспаривать их право на трон. Но если Букингемский дворец — менее удачная отправная точка, чем Тауэр (и есть художники, которые считают последнее место более живописным), есть некоторые вещи, в которых мы усовершенствовались по сравнению с нашими предками. Главным образом это выражается в полицейских мерах. Нет больше необходимости провозглашать, как это было на коронации Эдуарда II, «что никто не смеет носить меч, острый нож, кинжал, булаву, дубину или другое оружие под страхом тюремного заключения сроком на один год и один день», и единственным строго запрещенным орудием нападения в наши дни является самолет. Не требуется также и штрафов для иностранцев, присутствующих на коронации. Несомненно, требовалась определенная суровость, чтобы бороться с влиянием на публику девяти ручейков с бегущим по ним красным и белым вином, а также фонтанов в Вестминстере, каким бы слабым ни было вино. В отличие от времен Ричарда I, современные коронации не «призывают и не провозглашают» к пролитию крови евреев по причине того, что некоторые из их числа кощунственно осмелились взглянуть на короля — привилегия, как известно, предоставленная кошкам, но, очевидно, запрещенная евреям и собакам. Кроме того, мы избавлены от таких катастрофических столпотворений, как то, которое произошло во время коронации Эдуарда II, когда королю пришлось выходить из своего дворца через черный ход, чтобы избежать давки, а из-за напора толпы внутри Аббатства разрушился крепкий земляной вал, что привело к гибели «многих горожан», а на территорию, отведенную для церемонии, хлынула толпа. Из только что процитированного примера может показаться, что временные конструкции, создаваемые нашими предками в подобных случаях, не прошли бы проверку L.C.C., и мы можем также льстить себе, что они никогда не смогли бы скрыть свои церкви и другие общественные здания под морем гениально сконструированных деревянных трибун, но все же плотники и обойщики имели немало работы в Аббатстве, прежде чем начиналась церемония. Хотя больше всего выигрывали от этого торговцы, которые должны были поставлять огромное количество золоченых тканей, бархата, турецких и итальянских шелков, аксамита и тончайшего триполитанского льна. Внутри аббатства, на самом видном месте, устанавливался временный помост для трона, где король должен был сидеть на виду у народа во время первой части службы. Этот помост покрывали коврами и драпировали шелковой золотистой тканью. Королевское место также украшалось золотым балдахином и шелковыми подушками. Для этого использовали несколько разновидностей золотого сукна, счет за такой материал для коронации Эдуарда III в 1327 году составил 450 фунтов, а большую часть материи купили у некоего Джона де Перерса, который вполне мог быть отцом Элис Перерс, той «оживленной придворной фаворитки», которой король увлекся на склоне лет. Наиболее дорогой разновидностью тканей была «золотая шелковая материя из Нака», но я не могу уверенно сказать, какое место названо Наком: вполне возможно, что это мог быть Насик, расположенный неподалеку от Бомбея, поскольку большая часть этого материала поступала с востока или по крайней мере из столь же далекой Турции; но, каким бы ни было место его происхождения, ткань эта использовалась для изготовления царских чулок и обуви, а также для небольшого шатра над главным алтарем, внутри которого проходила церемония помазания, включавшая в себя раздевание. Следующий по ценности вид описывается как рафия[15] , предположительно тростниковая материя, хотя это слово не встречается в Дюканже (когда же кто-нибудь сделает для средневековой латыни то же самое, что Оксфорд и сэр Джеймс Мюррей делают для современного английского языка?). Ткань эта использовалась для обивки архиепископского кресла, в то время как еще один вид ткани, цельный отрез дамаска, предназначался для драпировки алтаря, а еще два сшитых вместе полотна использовались, чтобы покрыть могилу деда короля, Эдуарда I. Остальная материя, такая как пурпурный бархат и татарский или армянский шелк, использовалась в алтаре и вокруг него, в то время как золотая материя смешивалась с более драгоценными видами или использовалась для украшения менее важных объектов.

По прибытии в Вестминстерский дворец король съедал легкий ужин и удалялся в свои покои. Если он еще не был посвящен в рыцари, то бодрствовал и готовился к этой церемонии перед коронацией, традиционной, хотя и не лишенной перемен. Комната, в которой отдыхал молодой Эдуард III, была украшена красными коврами с королевскими гербами по углам, с тремя стульями или скамьями подобного дизайна красного, зеленого, пурпурного и синего цветов, а его ванна была покрыта золотой шелковой тканью, хотя для ванны Генриха VII сочли приемлемым фламандский лён.

…молодой Эдуард III.

Утром в день коронации король после церемониального омовения облачался в безупречное одеяние, чтобы показать, что «как его тело сияет чистотой и красотой облачений, так пусть просияет и его душа», и отправлялся в Вестминстерский зал, где лорды сопровождали его к трону. Вскоре королевская процессия: король, идущий босиком, и различные аристократы, несущие регалии, выдвигалась вниз по крытой дорожке, устланной грубой тканью с Кенделвик-стрит (ныне Кэннон-стрит), причем большая часть этого ковра лежала за пределами церкви, что было ответственностью лорда[16] поместья Бедфорд, который должен был помогать королю в течение дня. Их встречали монахи и духовенство и провожали в Аббатство. С деталями следующей за этим церемонии все заинтересованные должны быть хорошо знакомы, так как она неоднократно описывалась и «должна была продемонстрировать всему миру длительное зрелище».

Церемониальное коронование выполнялось с регалиями святого Эдуарда, хранившимися в сокровищнице Аббатства и считавшимися слишком священными, чтобы мирские руки могли их касаться, так что в процессии они выносились на крытом столе. Перед окончанием службы король откладывал корону святого Эдуарда и брал свою королевскую корону. Она не была похожа на неудобую и немного нелепую сияющую конструкцию, которую мы видим сейчас на головах наших государей, но представляла собой художественно исполненный венец, названный геральдическими писателями герцогским венцом.

…Древняя и современная короны

У Эдуарда III было три короны, все они были золотыми, главная — описанная в 1356 году как «недавно заложенная во Фландрии» — с восьмью лилиями, украшенными рубинами и изумрудами, четырьмя большими восточными жемчужинами, россыпями розовых рубинов и восточных сапфиров; на второй, подаренной королеве Филиппе, было десять геральдических лилий из рубинов и изумрудов и шесть жемчужин; третья, строго говоря, была не короной, а венцом, представлявшим собой обруч без лилий с девятью огромными восточными жемчужинами и прекрасным рубином по центру. В своей короне и в сопровождении знати, несущей другие королевские регалии, только помазанный король возвращался в Вестминстерский дворец для грандиозного коронационного пира. Для этого события подготавливался Вестминстерский зал, «королевское место», или трон, устанавливался для короля во главе зала и покрывался «турецкой золотой тканью» или другим красивым материалом и украшался балдахином. Скамейки нижних столов были покрыты «скатертями из красной или синей ткани», балдахины из того же материала висели позади гостей. Портьеры позади королевского места были из золотой ткани, тканевая подкладка защищала их от сырости стен. Когда гости рассаживались в порядке старшинства, а граф-маршал и его сопровождающие прохаживались взад и вперед по холлу, чтобы освободить место для обслуживающего персонала, начинался пир, во время которого ряд аристократов и поместных лордов имели обязанности или привилегии оказывать различные услуги королю, получая, как правило, ценные поощрения. Таким образом, стол накрывал лорд поместья Кибуорт-Бошам, за что он получил солонку, ножи и ложки; ткани и салфетки раскладывались лордом Эшли Эссексским, представителем Нейпира, и остались его собственностью. Важный пост главного дворецкого занимал граф Арун-дел, хотя на коронации королевы Алиеоноры в 1236 году его место занял граф Суррей, так как архиепископ Кентерберийский отлучил его от церкви из-за спора, касавшегося имущественных прав; лорд Уимондли обладал привилегией подавать королю первую чашу вина, а затем отказался от нее в пользу мэра Лондона, который выступал в качестве главного виночерпия — не без вознаграждения, поскольку на коронационном пиру Эдуарда III мэр получил золотой кубок, покрытый эмалью с изображением королевского герба, и золотой сосуд или кувшин для воды, украшенный эмалью и двумя шотландскими жемчужинами в качестве гонорара.

…Даймок из Скривлсби…

Для того же праздника граф Ланкастер предоставил четыре серебряных подноса с гербом Харкли и четыре других с эмблемой графини Херефорд, десять серебряных шампуров и восемь соусников, на каждом из которых было изображение королевского леопарда; а камергер принес два свертка с позолоченными и покрытыми эмалью мисками с гербами Англии и Шотландии. Лорд Аддингтон предоставил блюдо с кашей, а лорд Листон из Эссекса — вафли; прочие приглашенные принесли воду, тазы и полотенца, а глава семьи Даймок из Скривлсби въехал в зал в полном вооружении, с пикообразным гребнем на шлеме и предложил сразиться с любым, кто осмелится отрицать суверенитет короля.

Но ведь главное во время застолья — еда. И ее было много — даже на банкете Эдуарда II, отличившемся ужасным обслуживанием. Эдуард I разослал приказы шерифам разных графств предоставить для коронационного пира 27 800 кур, 540 волов, около тысячи свиней и 250 овец, кроме того, приказал прелатам прислать столько же лебедей, павлинов, журавлей, кроликов, и по возможности молодых, а также большое количество лосося, щук, угрей и миног. Неудивительно, что его повар, Хью Мальверн, попросил, чтобы для кухни сделали столы из шести дубов и шести буков. Изучив меню, можно предположить, что пища была несколько грубовата; безусловно, банкеты более поздних государей были гораздо более сложными и разнообразными. Во время коронационного пира девятилетнего короля Генриха VI в 1429 году было три перемены блюд. К первым из них относились не только отварная говядина и баранина, каплуны, цапли и лебеди, но и «оленина со злаковой кашей, заливное; головы кабана в золотых кондитерских замках; красное желе с белыми львами» (иными словами, розовое желе или пудинг, украшенное львами) и, как венец пира, «заварной крем по-королевски с леопардовым узором из золотого сиропа и украшением в виде лилии». Вторая перемена, помимо кур, куропаток, журавлей, жареного павлина (поданного с перьями) и кроликов, включала «запеченного поросенка» — то есть запеченного и позолоченного поросенка, «жаркое, украшенное головой леопарда и двумя страусовыми перьями; разноцветное желе, украшенное надписью «Te Deum Laudamus», и, как вишенка на торте, «белое желе (или бланманже), украшенное красной антилопой с золотой цепью на шее»; свиной пирог, украшенный леопардом и золотыми лилиями». После этого следовала третья перемена, не имеющая ничего более оригинального, чем «холодный пирог, разделенный на четыре части — белые и красные, позолоченный и залитый карамелью». К каждой перемене полагалось «sotyltie», или сложное изделие, приготовленное предположительно из сахара и теста и представлявшее собой фигурки королей и святых. Однако эти изыски нельзя было даже сравнивать с теми, что подавались во время коронационного пира Екатерины Французской, супруги Генриха V. Ее пир также состоял из трех перемен, «и вы сразу поймете, что этот пир был абсолютно рыбным», так как он отличался удивительным разнообразием рыбы. Помимо обыкновенных лосося, форели, палтуса и т. д., там были миноги, о которых Генрих III однажды сказал, что по сравнению с ними вся остальная рыба безвкусна, «осетр с улитками» — комбинация королевской и плебейской еды, жареные «менуэ», или пескари, средневековые мальки, морской угорь, которому в настоящее время не уделяется должного внимания, «жареные морские свиньи»[17], и еще множество других видов рыбы, в том числе неких загадочных «dedellys in burneux». Среди сладостей были «желе, окрашенное цветами водосбора»; flampeyn — вид пирога со свининой, украшенного тремя кондитерскими золотыми коронами, лилиями и цветами ромашки», «белое желе, украшенное цветами боярышника, пирог, украшенный разнообразными фигурами ангелов, среди которых была Святая Екатерина, держащая надпись: «Написано, чтобы видели и говорили о том, что этот брак положит конец войне».

…Легенда о Тигре и Зеркале…

Что касается «sotyltie», то на одной из них было изображение пеликана с детенышем, кроме того, была фигура Святой Екатерины (Александрийской), держащей в одной руке книгу и в другой — сверток, была также фигурка пантеры — эмблемы королевы и привычной эмблемы Святой Екатерины — колеса. Третьим и наиболее впечатляющим был «тигр, смотрящийся в зеркало, и вооруженный человек, сидящий на лошади и держащий в своих руках тигренка, с девизом «Par force sanz reson il ay pryse ceste beste», и делающий вид, что другой рукой бросает зеркало в большого тигра — «Gile de mirrour ma fete distour!». Легенда о Тигре и Зеркале была очень подробно разработана мистером Дж. К. Дрюсом, большим специалистом в области альтернативной истории, при работе над гербом «Семьи Сивиллы Кентиш», но он, похоже, не знал об этом случае. Ранний бестиарий[18] сообщает нам, что «зверь по имени тигр[19] — своего рода змея» (это наводит на мысль о зоологической классификации, характерной для железнодорожных носильщиков из журнала «Панч»: «Кошки — это собаки, кролики — это собаки, а черепаха — это насекомое»). «Этот зверь настолько храбр и свиреп, что ни один человек не осмеливается приблизиться к нему. Когда у зверя есть детеныши… охотники наблюдают, пока не увидят, что тигр уходит и покидает свое логово и детенышей; затем они хватают детенышей и ставят зеркала на тропинку, по которой уходят. Характер тигра таков, что, каким бы злым он ни был, он не может не посмотреть в зеркало». (Неправда ли, это больше наводит на мысль о Еве, чем о змее?) «Заглянув туда, он подумает, что видит в зеркале своего детеныша; он с большим удовлетворением узнает свою фигуру и твердо верит, что нашел свое дитя». (Это свойство зеркала может дать ответ на загадочный вопрос о том, почему многие женщины упорно одеваются как их дочери.) Таким образом, охотники убегают, а тигр остается на своем месте, и я думаю, что мне лучше последовать примеру тигра.