Закоулки Средневековья

IV. Смерть и врачи

Изучать медицинский словарь — означает удивляться тому, что любой из нас может хоть ненадолго оставаться здоровым, ведь в теле так много хрупких органов и вокруг столько болезней, подстерегающих их. Ваше удивление возрастет, если вы прочитаете заявления специалистов о диетах и опасностях, которые сопутствуют употреблению любой пищи или питью любой жидкости. Добавьте к этому необычайную легкость, с которой происходят несчастные случаи, и грань между жизнью и смертью станет на удивление тонкой. Экипаж эсминца обычно отделен от иного мира примерно четвертью дюйма стали. У большинства из нас перегородка менее очевидна, менее постоянна и однородна, но местами почти так же тонка. Большинство из нас, за исключением самых закаленных, всегда должны испытывать чувство приятного удивления, когда удается благополучно перейти на другую сторону площади Пикадилли или набережной у Блэкфрайарс. (Верно, что в последнем случае Совет проявил отцовскую, если не сказать бабушкину заботу, предоставив неинтересную альтернативу в виде метро, но только у неторопливых спортсменов может найтись время или энергия, чтобы спускаться и снова подниматься по этой лестнице.) Средний городской житель каждый день находится в пределах дюйма или секунды от смерти, и только когда дюймы и секунды становятся дробными, он на мгновение осознает всю ненадежность своего бытия, что тоже хорошо. В каждой эпохе есть свои опасности: у нас это автомобиль — невольный поборник социализма в своем жестоком индивидуалистическом пренебрежении правами других; что касается средневекового человека, то я склонен думать, что больше всего он подвергался риску из-за вспыльчивости своих собратьев.

Время от времени, когда какого-нибудь нежелательного чужака арестовывали за то, что он нанес удар ножом врагу или случайному знакомому, который его рассердил, магистрат полицейского суда, к которому приводили преступника, с патриотической гордостью комментировал «неанглийский» характер такого преступления. Действительно, в настоящее время англичанин, как правило, выражает свое несогласие с противником с помощью кулака или подкованного сапога, а не ножа, но в Средневековье это, конечно, было не так. Назовите человека хамом в наши дни — и вы, скорее всего, получите синяк под глазом, но в XIII веке результаты были бы более плачевными, как обнаружил Джон Марш, применив этот унизительный термин к Ричарду Франкфи, когда они возвращались из церкви в Донкастере, ибо Ричард тотчас же зарезал его.

В те дни каждый мужчина имел при себе нож, кинжал, меч или базелард и без колебаний достал бы их, если бы рассердился. Излишне говорить, что нож особенно часто использовался после праздников урожая, поминок и, конечно же, посещений таверны, поскольку пьянство было английским пороком еще с тех пор, как в XII веке Фитц Стивен называл «чрезмерное пьянство дураков» одним из двух лондонских бедствий. Не берусь судить о том, насколько этому недостатку были подвержены оба пола, время от времени попадаются редкие упоминания женщин в тавернах, но они могли вести себя там так же безупречно, как их потомки в современной чайной. Насколько я помню, мне встречалось лишь одно упоминание о женщине, встретившей смерть в пьяном виде, — это была уроженка Йоркшира, упавшая в колодец. В то же время, если учесть, что в XV веке «хороший отец учил свою дочь» и наставлял ее: «Если ты будешь пьяна, это приведет тебя к позору», — то можно предположить, что случайные излишества могли встречаться. Любопытно, что за исключением пьянства, кровавые нападения были редкостью, и довольно интересно, что всего лишь два обнаруженных мной случая ссор мужчин из-за женщины с фатальными последствиями произошли на железоделательном заводе в Йоркшире в 1266 году.

Нередко ножи приносили смерть без злого умысла со стороны их владельцев. В основном это случалось во время детских игр, когда нож выпадал из ножен и наносил смертельную рану. В таких случаях, если владельцу было больше двенадцати лет, он теоретически должен был отправиться в тюрьму и оставаться там до тех пор, пока не получит формальное помилование от короля за непредумышленное убийство. Я говорю «теоретически», «потому что на практике преступник обыкновенно сбегал», что, как я подозреваю, означало, что он просто забегал за угол, в то время как констебль внимательно смотрел в совершенно другую сторону. В 1280 году в Дорсете произошел необычный инцидент, связанный с ножом, когда девушка, убирая со стола после обеда, подняла скатерть с ножом, забытым на ней, и, выходя из комнаты, споткнулась и упала так, что нож застрял в ней. Это было примерно в тот же день, когда крестьянин Уильям ле Кеу из Саффолка швырнул нож в стену своего дома, а тот отлетел и убил его маленькую дочь, лежавшую на коленях у матери перед очагом. Непонятно, зачем он бросил нож в стену, но люди часто разбрасывались вещами, причиняя вред безобидным прохожим. Например, однажды мужчина бросил грабли в курицу и ударил собственного ребенка. Дети вообще имели несчастную способность выскакивать из-за угла с плачевными для себя последствиями, особенно часто это случалось, когда ребята постарше бросали кольца или играли в пеннистоун на деревенской улице. Одним из самых интересных случаев того, что мы можем назвать косвенной виной, произошел, когда два маленьких мальчика отправились в сад за яблоками. Мальчишка бросил камень в дерево, но вместо того, чтобы сбить яблоко, камень ударился о другой камень, который кто-то бросил задолго до этого, этот камень отлетел прямо в голову второму ребенку, убив его.

…схватился за ветку…

Другой случай непреднамеренного убийства произошел в XIII веке в Ноттингемшире, когда Ричард Палмер залез на кладбищенское дерево, чтобы достать воронье гнездо. Он стоял на суку, как вдруг тот сломался; но результат оказался не таким, как можно было бы ожидать: Ричард схватился за ветку и, долго провисев, благополучно спустился вниз.

…сломанная ветка упала на голову человека, стоявшего внизу.

Однако сломанная ветка упала на голову человека, стоявшего внизу, он-то и оказался той «собакой, что околела».

Пожары, по мнению Фитца Стивена, были вторым лондонским бедствием и играли непосредственную роль в предотвращении перенаселения, чего и следовало ожидать, ведь каркас домов был деревянным, крыша покрывалась соломой, а пол устилали сеном или тростником. Если хозяйка ложилась спать, забыв на стене зажженную свечу, неудивительно, что ей приходилось заплатить жизнью за такую беспечность, но, как правило, жертвами становились дети или пожилые люди, и зачастую непосредственной причиной пожара была какая-нибудь курица, свинья или теленок, которые подходили к открытому очагу и рассыпали угли на устланный соломой пол. Но даже средневековому крестьянину, делившему хижину со своим скотом, нечасто доводилось разнимать двух лошадей, дерущихся на его кухне; однажды такой случай произошел с мужчиной из Винчестера, и, как это обычно бывает, миротворцу досталось больше всех. Помимо этого, огонь, действующий косвенно, через воду, был еще одной распространенной причиной бед: поразительно количество случаев, когда люди, обычно дети, ошпаривались кипятком до смерти. Могу только предположить, что котлы были большими и ненадежно закрепленными. О том, что они были большими, можно судить по частоте, с которой люди попадали в них. Но и холодная вода оказывалась не менее смертоносной. В частности, согласно йоркширским судебным записям, количество людей, упавших с мостов и выпавших из лодок в ручьи и колодцы, должно быть, серьезно нарушало чистоту водоснабжения, но, к счастью, в те дни воду пили очень редко. Похоже, что наиболее распространенной причиной утопления было падение с лошади, и средневековая версия известной пословицы должна была быть такой: «Человек может добраться до воды на лошади, но девять из десяти не смогут остаться на ней, когда она начнет пить». Принимая во внимание количество случаев, когда люди, поящие своих лошадей, действительно падали, и допуская разумный процент упавших в воду, но выкарабкавшихся, стандарты средневековой езды должны были быть примерно такими же, как у Белого Рыцаря, который упал через голову своего коня, когда тот остановился, и затем, вновь забравшись на коня, упал через хвост.

Иногда своего рода движущим агентом утопления, если можно так сказать, оказывался человек, как в случае с тканевым мастером из Тадкастера, который, «рассердившись на свою жену», бросил ее с причала и утопил. Мера кажется чрезмерной, и он не мог сослаться на опасность кораблекрушения — оправдание сиракузца, который «бросил свою жену в море», так как «все тяжеловесные вещи должны были быть убраны с корабля», ведь «она была самым большим бременем». Несмотря на вынесенный вердикт «несчастный случай», я не могу не испытывать некоторого скептицизма по поводу инцидента, который произошел в 1220 году в Бедфорде, когда мельник Уильям вез нескольких евреев на своей телеге, но на мосту телега упала в воду и трое евреев утонули. Когда я читал эту историю, я невольно вспомнил беседу Сэма Уэллера с мистером Пиквиком о замечательном случае, произошедшем у его отца с избирателями: «Местами дорога очень плохая», — сказал отец. «Думаю, особенно возле канала», — отвечает джентльмен. «Вы не поверите, сэр, что в тот самый день, как поехал он с этими избирателями, его карета и опрокинулась на том самом месте, и все до единого высыпались в канал».

Иногда жертва бросалась в воду добровольно, как в случае с Джоном Милнером, который, невзирая на последствия, которых мы могли ожидать от его имени[20], прыгнул в Уз. Последствием для него было то, что он превратился в нечто такое, что господин Манталини назвал «проклятый, влажный, отвратительный труп», и присяжные пришли к выводу, что он действовал под влиянием «дьявольского искушения». В то время как присяжные проявили определенную смелость, обвиняя дьявола в совершении уголовного преступления, пособничестве и подстрекательстве, они выказали большую осмотрительность в другом вопросе, поскольку, когда одного мужчину и его жену убила молния, современные присяжные признали бы это «стихийным бедствием», однако средневековые присяжные вынесли менее догматичный и более разумный вердикт о том, что «никто не подозревается». Приятно отметить, что в еще одном случае, когда жена нашла тело своего мужа, убитого молнией, присяжные полностью оправдали ее, заявив, что «ее не подозревают» (в совершении этого).

Вердикт «искушение дьявола» не кажется мне убедительным в случае самоубийства, но, похоже, это было чем-то средним между feLo-de-se и безумием, по сути средневековым эквивалентом того «временного помешательства», которое является неизменным приговором в наше время. Мысль о том, что человек, должно быть, сошел с ума, чтобы покончить с собой, и что, следовательно, все самоубийства являются безумными, не приходила в голову средневековому человеку. Но люди, очевидно, замечали, что бывали случаи, в которых самоубийца был сам не свой, хотя при этом он и не был достаточно вне себя, чтобы считаться абсолютным сумасшедшим. В некоторых из этих старинных отчетов есть странные и мрачные истории о безумцах. Одна из них, без ложного пафоса, повествует о дьявольски искаженных благих намерениях. Роберт де Бремвик, сумасшедший, у которого бывали периоды просветления (и поэтому, вероятно, его не так тщательно охраняли), в припадке безумия схватил свою сестру Дениз, от рождения бывшую горбатой, и, желая выпрямить ее, бросил в котел с горячей водой, а затем, вынув ее из этой «ванны», топтал ногами, чтобы выпрямить ее конечности.

…бросил в котел с горячей водой.

За исключением эмпирического выпрямления костей этим сумасшедшим, я помню, что наткнулся только на один случай операции, упомянутой в этом конкретном виде записей коронера. Это случилось в 1330 году, когда Ричард де Бернестон, хирург из Ноттингема, разрезал вену на руке Уильяма де Бруннесли, и впоследствии Уильям умер от сердечной недостаточности. Довольно примечательно, что доктора, кажется, практически никогда не бывали ответственны за смерть своих пациентов, хотя в 1350 году мы сталкиваемся с Томасом Расином и его женой Пернель, лекарями, помилованными за смерть Джона Паньерса, мельника из Сидмута, которого они, как поговаривали, убили вследствие незнания своего искусства. Обвинение не только лекаря, но и его жены, по-видимому, указывает на то, что дело происходило в средневековой лечебнице. Как правило, когда пациент умирал под присмотром врача, его родственники относились к этому вопросу философски и предполагали, что лечение было правильным и что он умер бы в любом случае. Основные хлопоты создавали выжившие пациенты. Например, жил в XV веке викарий Хатфордширского прихода Томас Медуэ, у которого «по Божьей воле заболело горло». Местный лекарь или его эквивалент, который, вероятно, был «мудрой женщиной», не смог справиться с этой болезнью, и викарий приехал в Лондон, чтобы проконсультироваться с хирургом Джоном Девилем, который посоветовал ему пластырь для горла, стоивший 4 пенса, после чего викарию должно было стать лучше. К несчастью для обоих, после своего первого эксперимента хирург обнаружил, что у его пациента «не образовалось отверстия», и настоял на том, чтобы тот взял у него другой пластырь, стоимостью 20 пенсов, чтобы сделать ему «отверстие». Результат был плачевным, так как пациент «впал в такую немощь, что не мог даже говорить, и, скорее всего, умер бы», если бы не нашел другого врача. В данных обстоятельствах, возможно, было естественным, что викарий решительно выразил свои чувства, когда Девиль прислал счет на 20 шиллингов за приемы. Был еще один случай с Эдмундом Броком из Саутгемптона, приехавшим в Лондон, чтобы сделать операцию и доверившим себя Николасу Саксу, который сразу выставил счет в 33 шиллинга и 4 пенса, из которых 13 шиллингов и 4 пенса следовало оплатить заранее. Пациент, по его собственным словам, находился под угрозой для своей жизни из-за «необычайной неопытности» доктора Сакса и был вынужден позвать Джона Серджена, «жившего на Паулз-Чейн», который его вылечил его и которому он заплатил 20 шиллингов, что, по утверждению его некомпетентного предшественника, доктора Сакса, причиталось ему.

Конечно, у этой медали была и другая сторона: пациенты в те времена, как и сейчас, охотнее давали обещания, когда болели, чем платили, когда выздоравливали. Например, Уильям Робинсон, галантерейщик с Ломбард-стрит, который заболел язвой и послал за Уильямом Паронусом, пообещав, что, если тот спасет его, то «он вознаградит его так, как он никогда еще не бывал вознагражден за свои труды»; но когда после месячного посещения он выздоровел, то отказался оплатить даже расходы врача на лекарства. Иногда случалось так, что сложно было определить, кто же прав. Одно такое дело попало в суд в 1292 году. Когда заболел Могер ле Вавассур, член известной йоркширской семьи, его жена Агнес, а также его друзья и родственники, в том числе его дядя Генри ле Шапелейн, послали за мастером Отто из Германии (очевидно, известным доктором), пообещав заплатить ему одну марку за приезд и осмотр больного и еще шесть марок, если мастер возьмется за лечение. Итак, мастер Отто нанес визит, а затем отправился в аптеку в Йорке и приготовил различные лекарства и лечебные напитки, которые давал Могеру и которые имели отличный эффект. Когда пациент пошел на поправку, мастер Отто посадил его на очень строгую диету, настолько строгую, что Могер стал нервным, а его супруга, жалевшая его, давала ему различные запрещенные продукты. Врач, обнаружив, что его указания не выполняются, отказался взять на себя ответственность за пациента, умыл руки и удалился. В этом случае возник вопрос, имеет ли он право на гонорар или же он проявил пренебрежение, оставив своего пациента до того, как тот полностью выздоровел. Присяжные решили, что мастер Отто назначил строгую диету для пользы Могера, а не с целью ослабить его, как предполагалось, и, таким образом, увеличить счет за посещения, но они также обнаружили, что на самом деле дополнительная еда принесла пациенту пользу и не навредила. Вынести приговор обеим сторонам было непростой задачей, и суд отложил свое решение.

Еще один довольно любопытный инцидент произошел примерно в середине XV века. Эрик де Ведика, один из монахов Серых Братьев Лондона, был высококлассным врачом. Однажды его позвала жена винодела Уильяма Стейда, Элис. Она очень плохо себя чувствовала, и как только брат Эрик увидел ее, то сразу отметил ее «преклонный возраст и ее болезнь», и его с трудом удалось убедить попытаться вылечить ее. Однако после пяти недель «внимания» он так хорошо справился со своей работой, что она «почувствовала себя значительно лучше, была ему очень благодарна и заплатила ему 20 шиллингов за его труды». А затем ее муж-скряга, который, возможно, был не очень-то доволен ее выздоровлением, подал в суд на брата Эрика за то, что тот взял деньги, и технически несчастный монах не имел защиты, поскольку «Общее право предполагало, что жена не может распоряжаться имуществом или деньгами мужа без его разрешения, таким образом, это было противоправным лишением». Но мы надеемся, что Канцлерский суд, к которому обратился за помощью брат Эрик, отменил Общее право и воспользовался монашеским правосудием.

Для монахов знание науки и медицины не было чем-то необычным, но утверждение, которое я прочитал в одной недавно опубликованной книге о том, что большинство (полагаю, автор сказал «все») средневековых врачей «были, конечно, монахами», очень далеко от истины. Напротив, даже в самых больших монастырях в случае серьезного заболевания было принято вызывать врача извне и пользоваться услугами светского врача. Например, в XIV веке кафедральный монастырь Винчестера заключил соглашение с мастером Томасом из Шефтсбери о том, что он должен посещать монастырь в обмен на питание и проживание, при этом, заметьте, что суточное питание на одного человека включало полтора галлона лучшего эля и галлон пива. Вероятно также, что магистр Адам из Сент-Олбанса, хирург из Или, осматривавший короля Эдуарда I во время его последнего недуга в Ланеркосте, был также и монастырским врачом. При дворе, конечно, были свои лекари, хотя их жалованье было невысоким: хирурги первых двух Эдуардов получали от одного до двух фунтов в год, но имели привилегии в виде меховых мантий, денежных подарков или серебряных кубков от благодарных пациентов и значительные денежные сборы от церковных приходов. Излюбленный способ пенсионного обеспечения придворного врача — дать ему одну или несколько пребенд или ректорий. Иногда пенсия принимала форму поместья, например Эдуард III пожаловал своему хирургу Джону Лече земли в Килдэре. Правда, этот подарок оказался скорее белым слоном, поскольку в начале следующего правления парламент, видя пороки абсентизма, приказал, чтобы все владельцы ирландских имений проживали там лично или же оплачивали труд человека, который бы помогал поддерживать порядок там, обе альтернативы в равной степени не могли удовлетворить чувства старого хирурга. При таком скудном и ненадежном вознаграждении было простительно то, что королевские врачи иногда старались поймать свой главный шанс, так, Фабиан рассказывает историю о некоем мастере Доминике, лекаре (очень крупном) королевы Елизаветы, супруги Эдуарда IV, когда та была в ожидании.

…постучал и тихонько приоткрыл дверь в покои.

Перед рождением ее первого ребенка (принцессы Елизаветы) мастер Доминик был абсолютно уверен, что это будет мальчик, и поэтому, когда подошло время, он стоял у покоев королевы, «чтобы быть первым, кто принесет королю весть о рождении принца, надеясь получить за это большую благодарность и щедрое вознаграждение от короля». И, наконец, когда раздался детский крик, он постучал и тихонько приоткрыл дверь в покои и спросил, кого же родила королева. Одна из дам ответила: «Кто бы там ни родился у ее милости королевы, но с вашей стороны было глупо здесь стоять». И, сбитый с толку таким ответом, он отказался от идеи пойти к королю.

Положение медика, не приписанного ко двору или к какой-нибудь дворянской свите, было довольно неопределенным. В Лондоне в XIV и XV веках городские хирурги находились под контролем двух или более мастеров-хирургов, которые выступали в качестве универсальных консультантов. Любой хирург, берущийся за дело, сопряженное с риском для жизни и здоровья пациента, обязан был вызвать одного из мастеров, чтобы удостовериться, что ведет лечение правильно. Таким же образом ветеринарные хирурги имели право обратиться за советом к мастеру-коновалу, и если из-за тщеславия или небрежности они не делали этого и лошадь, которую они лечили, погибала, то они должны были нести ответственность перед владельцем и возмещать ущерб. Что касается деревенских специалистов, то не совсем понятно, лицензировал ли кто-то их деятельность или же они сами наделяли себя полномочиями.

…перевязать его тело полотенцами и поясами.

Несомненно, в провинциях было определенное количество ученых, и в 1478 году сэр Джон Сэвидж смог найти для Роберта Пилкингтона «практикующего лекаря» в Маклсфилде. Он определенно нуждался в помощи, поскольку переел «зеленого гороха», содержащего яд, и «желудок его настолько распух, что пришлось перевязать его тело полотенцами и поясами», чтобы оно не лопнуло. Когда человек находится в таком состоянии, то, как сказал бы Николас Калпепер, у него «один шанс из тысячи дожить до возраста маленькой рыбки», но врач «очень успешно вылечил его», и он выздоровел. Однако, как правило, часто оказывалось, что деревенские лекари знали об искусстве исцеления немногим больше, чем многие из их пациентов. Следует помнить, что знания о простых лечебных травах были очень широко распространены, а знакомство с более сложными препаратами составляло часть обучения высших классов. Разве хозяйки поместий практически до наших дней не раздавали домашние лекарства своим людям, чей простой ум и dura ilia получали от этого большую пользу? Да, «короли и королевские сыновья» и другие благородные люди были эксцентричными врачами, в Британском музее хранится книга с рецептами пластырей и мазей, составленная Генрихом VIII. За полвека до этого для страдающего подагрой монарха «хороший граф Херфорт стал прекрасным лекарем», хотя, похоже, он имел склонность к экстравагантному увеличению количества ингредиентов в своих рецептах. В более скромных слоях общества при каждом монастыре был лазарет. Тамошний врач, хотя и зависел от посторонней помощи в серьезных случаях, мог лечить обычные болезни своих собратьев и по крайней мере следить за тем, чтобы имбирь, корица и пион (последний наиболее эффективен против злых духов или ночных кошмаров) всегда имелись в наличии в шкафу лазарета. Примечательно, что в сотнях больниц, основанных до Реформации, начиная больницы Святого Леонарда в Йорке с двумя сотнями коек, не было должного медицинского обслуживания, что и говорить о более мелких больницах. Их редко возглавляли медики. Мастер Томас Голдингтон, один из хирургов Эдуарда III, был назначен начальником двух больниц, в Дерби и Карлайле, но единственным результатом было то, что он занялся частной практикой, пренебрегая больницами. Естественно, что обязанности по уходу за больными ложились на капелланов или некоторых обитателей монастыря, преимущественно женщин. Знахарки, практикующие в сельской местности, были и во времена правления Елизаветы. Одна из них, Изабель Варик, практиковавшая хирургию в Йорке, нуждалась в защите от своих соперников-мужчин. За столетие до этого в Лондоне служанка Уильяма Грегори Элис Шевингтон, «притворившись, что обладает навыками исцеления глаз», проводила большую часть времени, заботясь о глазах соседей, а не о доме своего хозяина, поэтому он урезал ее щедрое жалованье в 16 шиллингов в год.

Но, конечно же, этого непрофессионального знания о травах и т. д. было совершенно недостаточно, поскольку, как сказал остроумный и здравомыслящий Эндрю Борд, цитируя Галена: «Если лекарь не будет знать астрономии, геометрии, логики и других наук, то сапожники, кожевники, плотники, кузнецы и все прочие ремесленники оставят свои занятия и станут лекарями», как это происходит сейчас, когда многие сапожники пытаются лечить. Как Калпепер мог, не зная астрономии, обнаружить, что некий французский медик, был «как Марс в Козероге», как «помуотер — яблоком», то есть — глупцом? Было также немаловажно знать мистические свойства драгоценных камней, многие из которых оказывали такое же целебное действие, как и любые травы. Это было настолько хорошо известно, что когда в 1217 году Элис Лансфорд из старинной семьи Восточного Сассекса (чьи более поздние потомки пытались углубить ее древность, выискивая саксонских предков с поразительно невероятными христианскими именами Давид и Джозеф) заболела, то обратилась к Филиппу Добиньи и позаимствовала у него три кольца, а когда он попросил их возвратить, умоляла его во имя Бога не забирать их, так как без них она не могла выздороветь. К сожалению, вскоре после этого войска дофина Людовика разграбили ее дом, и, хотя она в итоге поправилась, Филипп потерял свои кольца, одно из которых было с сапфиром, за которое он не взял бы и 50 марок.

Считалось, что драгоценные камни оказывают благотворное влияние не только когда их носят в кольцах или держат во рту, но и когда принимают внутрь. Среди длинного списка лекарств, составленного для Эдуарда I во время его последней болезни в 1307 году, фигурирует «успокоительный электуарий, сделанный из серой амбры, мускуса, жемчуга и гиацинтов, а также чистого золота и серебра». В конце списка находится «драгоценный электуарий под названием «Декамерон», и книга рецептов XV века гласит, что он состоял из имбиря, корицы, гвоздики и других специй, черного, белого и длинного перца, мускуса, амбры, «кости оленьего сердца», коралла, чистого золота и стружки слоновой кости. В этой же книге описан еще более сложный препарат, называемый «Электуарий герцога», состоящий из пятидесяти ингредиентов, но в основном травяных и не столь драгоценных или трудноперевариваемых, как вышеперечисленные. Эти электуарии, представлявшие собой разновидность лечебных конфет, по-видимому, употреблялись в больших количествах, поскольку аптекарь короля Эдуарда Ричард де Монпелье приготовил более 280 фунтов электуариев на основе сахара. Они стоили 1 шиллинг за фунт, в то время как «Декамерон» стоил 13 шиллингов 4 пенса за фунт, а четыре унции розовых конфет (sucurosset) с жемчугом и кораллами стоили 3 фунта 13 шиллингов и 4 пенса. Еще одним драгоценным веществом была восточная амбра, которую добавляли в еду и вино короля. Однако все эти лекарства и забота его врача, мастера Николаса де Тингевика, мастерство которого король оценивал очень высоко, оказались бесполезными.

Наибольший интерес представляет список лекарств, составленный для шотландской экспедиции в 1323 году, поскольку показывает, что хорошо звучащее название лекарства было общепризнанным достоинством еще за шесть столетий до того, как г-н Пондерево запустил звучный Тонго-Бенге. Вот несколько таких названий: Оксерокросиум, Диатераскос, Апостоликон, Диакулон, Церонеум Попили-он, Агриппа, Грация Деи. Все это — запатентованные лекарства. Гальбанум, Армоньяк, Апопонак, Беделлум, Коллофониум, Мастик и Драконья кровь — более простые препараты для приема внутрь. Серуза, Каламин, Литарж и Тути — минеральные вещества. Тути был «порождением искр медных печей, в которые бросали растертый в пыль минерал Каламин».

Из звучных препаратов «Попилион» был назван так из-за содержавшихся в нем листьев тополя. «Диатераскос» представлял собой пластырь, состоящий из смолы, воска, уксусной кислоты и различных ароматических веществ. «Церонеум» был похожим пластырем без кислоты, содержавшим гораздо больше ароматических веществ, а также шафран, алоэ и окись свинца; а «Диакулон» был третьей разновидностью пластыря, очень отдаленно напоминавший клейкие пластыри современности. Препарат, называемый «Агриппа», в XV веке продолжал использоваться для лечения глухоты, в то же время «Апостоликон» готовился следующим образом: возьмите равные количества вермута (полыни), мелколепестника (водяной петрушки), центори, подорожника и красного осмонда и столько же репейника, как и всех остальных ингредиентов, «размешайте в уксусе и добавьте унцию медового воска (пчелиного воска), растопленного в женском молоке» (любимый растворитель). К этому добавьте квасцы, гальбанум, смолу и скипидар, так получится мазь. Если это недостаточно мудрено для вашей цели, сделайте «Грация Деи»: возьмите буковицу, первоцвет и вербену, хорошо вымойте их и мелко нарежьте, после чего положите в глиняный горшок и залейте галлоном белого вина, и, если у вас нет белого вина, возьмите красное и поставьте на огонь, пока не закипит, дайте остыть, процедите через марлю, снова вскипятите и добавьте полфунта хорошего медового воска, растопленного в женском молоке, фунт канифоли, фунт глета, фунт гальбанума, фунт опопонакса и фунт сусла, хорошо перемешайте, а затем сделайте бальзам и позвольте ему постоять на огне, пока вы прочтете «Miserere mei deus». Снимите с огня, добавьте скипидар и перемешайте снова, пока он не растворится, процедите и удалите грязь пером. Когда мазь остынет, ее нужно будет разминать руками до тех пор, пока она не станет липкой консистенции, затем намазать ею чистое белье или кожу, так как она полезна от всех видов опасных язв. Есть еще один метод приготовления «Грация Деи», который использовал «Хопкин с фермы Киллингворт», то есть в лазарете монастыря Киллингворт, и третий рецепт, разработанный графом Херфордом и гораздо более тщательно продуманный. Используемые травы: буко-вица, вербена, первоцвет, окопник, осмонд, дайши, мышиное ухо, подорожник, ревень, тысячелистник (тысячелистник, который у саксонских лекарей, по-видимому, считался полезным для всего, начиная с головных болей и оканчивая укусами змей), анис, фиалки, лихнис, дикий сельдерей, шалфей и репейник».

Если же эти простые средства не приносили успеха, всегда можно было прибегнуть к чарам — какой-нибудь языческой тарабарщине либо рифмованным молитвам к святым. Страдающему зубной болью было уместно обратиться к святой Аполлонии, которую пытали, выбив ей зубы молотком, но не столь очевидно, почему человек, страдающий падучей болезнью, должен отрезать свой мизинец и написать кровью имена трех царей — Каспара, Бальтазара и Мельхиора — на куске пергамента и повесить на шею; и я так же не понимаю, почему святых Никасия и Кассиана следует призывать против «уховертки или любого червя, заползшего человеку в голову». В любом случае, в подлинности амулетов нужно быть уверенным, как понял в 1382 году Роджер Эйч. Его жена, Джоан, была больна, и он поверил на слово некоему Роджеру Клерку из Уондсуэрта, что тот хорошо разбирается в медицине и заплатил ему 12 пенсов за лечение жены. Клерк вырвал лист пергамента из книги, зашил его в золотую ткань и попросил Джоан повесить на шею. Когда ей не стало лучше, у мужа зародились подозрения и он обвинил Клерка в мошенничестве.

…провести его через центр города.

Когда же Клерка попросили объяснить ценность куска пергамента, он сказал, что это хорошее заклинание от лихорадки и содержит слова «Anima Christi sanctifica me» и другие подобные благочестивые выражения. Но при осмотре обнаружили, что таких слов там не было. Поскольку Клерк оказался невежественным в медицине и неграмотным, было вынесено решение провести его через центр города верхом на лошади без седла, с пергаментом и точильным камнем (признанным символом лжеца) на шее, а перед ним нести неприличную эмблему профессии врача.