Закоулки Средневековья

V. Власть имущие

Распространено заблуждение о том, что Англия в старину была «счастливым» местом. Под этим понятием я подразумеваю тот расплывчатый период, когда все слова писались с буквой «е» в конце, и большинство — с буквой «у» в середине. Этой идеи придерживаются не только laudatores temporis acti, полагающие, что безопаснее жаловаться на прошлое, которое никогда не воскреснет, чем восторгаться будущим, которое обязательно наступит и может оказаться разочаровывающим, но и те энергичные люди, которые намереваются изменить этот мир к лучшему, воображая, что их схемы принудительного счастья на самом деле только вернут утраченную радость нации. Жизнь в Средние века, несомненно, была более яркой, разнообразной, живописной, но то, что она была радостнее — это по крайней мере сомнительное предположение. Поскольку жизнь людей отображается в их искусстве, мы можем сопоставить жизнь Средневековья с причудливыми, неправильными линиями какой-нибудь неблагоустроенной деревенской улицы или со старинными частями таких городов, как Винчестер и Гилфорд, и противопоставить их жизни в середине викторианской эпохи, самом плоском и скучном из всех периодов, как его олицетворяет Брикстон (район Лондона), или с легкомыслием наших дней. Но и тогда картина будет неполной. Где-то позади, за прямыми чертами «Террасы Альма» или изогнутым и неровными чертами «Авеню Мафекинг», скрывается не что иное, как чья-то резиденция или «родовой особняк». За вашими живописными старинными домиками хмурится тень феодальной крепости. И, как заметил Хаксли молодому человеку, который сказал, что ему безразлично, был его прадед обезьяной или нет, «это должно было иметь огромное значение для вашей прабабушки».

Недаром среди землевладельцев встречаются такие имена, как Батвиллан, Скоршевиллан и Маунгевиллан. Были такие феодалы, которые били, жгли или пожирали своих вилланов, и около шести с половиной веков назад предок нынешнего лорда Эшбернхема мог ущемлять своих арендаторов до тех пор, пока они не превращались в нищих, а если они жаловались в суд, мог легкомысленно ответить, что это его вилланы, и, если у них нет травм, опасных для жизни и здоровья, ему нет нужды отвечать им. Таково было положение основной массы крестьянства, но на практике они не часто страдали от подобного поведения, так как, очевидно, помещикам было выгоднее иметь зажиточных арендаторов. Крестьяне, йомены и мелкие дворяне чаще страдали от произвола чиновников, роя управляющих, бейлифов и так далее. Эти люди, находившиеся под защитой цепочки начальства, восходящей к какой-нибудь высшей знати, жили за счет своих соседей, вымогая у них деньги под любым предлогом и без него.

Любимым оружием были присяжные; частота, с которой они созывались, и связанные с этим неудобства для тех, кого отрывали от работы, заставили более зажиточных людей хорошо платить за освобождение. Деньги можно было получить, вызвав в четыре или пять раз больше присяжных, чем требовалось, и взять взятки с лишних за то, чтобы их отпустили домой. Очень распространенным явлением вымогательства в сельской местности был «скотэйл» — что-то вроде деревенского пиршества. Несомненно, это придавало деревенской жизни вид веселости, точно так же, как извивающийся червяк на крючке производил поверхностное впечатление веселья, которое вводило в заблуждение старого Исаака Уолтона. Очень сомнительно, что пирующие действительно радовались, зная, что эль, составлявший главную деталь трапезы, был сварен из солода, который они так неохотно пожертвовали, и что они платили за (обязательную) привилегию потреблять свою же продукцию. Не избежали подобного и городские жители. Пятьсот лет назад даже рождественские подарки были установленным вымогательством. В 1419 году мэр Лондона Уильям Севенок был вынужден запретить обычай слуг мэра, шерифов и прочих чиновников выпрашивать рождественские подарки у торговцев, поскольку обнаружилось, что они использовали угрозы в отношении тех, кто не дарил подарки и не желал принимать их у других в качестве взятки, чтобы не привлекать внимание к собственным нарушениям торговых законов. Городские чиновники и придворные обирали торговцев не только на Рождество; с помощью подарков поставщикам старались избегать сомнительной привилегии снабжения королевского двора провизией, и одним из результатов было то, что время от времени по пивоварням ходили мошенники, притворяясь придворными поставщиками и забирая деньги только за то, чтобы оставить эль в покое. Подобным мошенником, не лишенным чувства юмора, был Уильям Пикмайл, который в 1379 году прибыл в городской особняк графини Норфолк и, притворившись королевским посланником, сообщил, что на следующий день она приглашена пообедать с королем в замке Лидс, недалеко от Мейдстона. Получив от нее награду в размере 3 шиллингов и 4 пенсов (королевские посланники всегда рассчитывали на щедрые чаевые), он отправился к графине Бедфорд и передал аналогичное сообщение, только выбрав местом обеда Элтем. Приезжали ли дамы в места назначенных встреч, не зафиксировано, но веселый обманщик был пойман и препровожден в Ньюгейт.

Если бы люди Средневековья не могли пожаловаться ни на что, кроме вымогательства с помощью угроз и уловок, они, возможно, были бы достаточно счастливы, но, когда судебные приставы применяли свои полномочия произвольного ареста и заключения в тюрьму, это было уже совсем другое дело. Начиная с шерифов и ниже, те, кто «обладал хотя бы небольшим авторитетом», бессовестно использовали его, чтобы набивать собственные карманы, утаскивая людей в тюрьму по ложным обвинениям или вообще без каких-либо обвинений и заставляя осужденных преступников обвинять невиновных в причастности к их преступлениям. Освобождение из тюрьмы зависело исключительно от выплаты штрафа соответствующему должностному лицу и было почти так же доступно для виновных, как и для невиновных. В некоторых случаях сила закона могла быть использована для оказания помощи преступнику и наказания его жертвы. Во время хаоса последних лет правления Генриха III некий Уилкин Глозбурн обвинил Гилберта Вуда в убийстве своего сына. Гилберт быстро изменил ситуацию, подкупив тюремщика Йорка, который арестовал Уилки-на по обвинению в краже, привязал его голым к столбу в тюрьме и держал без еды, пока тот не уплатил 40 шиллингов. Примерно в то же время в Саффолке некий мужчина украл шесть гусей, принадлежавших Констанс де Барнокль. Возможно, он намеревался возражать, что это были «казарки», и поскольку этот вид, как известно, обитает в лесах и является ferae naturae (дикими), у них не могло быть владельца. Если так, то он, должно быть, почувствовал, что его оправдание было слабовато, так что он бросился бежать, преследуемый слугой леди. Вора поймали судебные приставы сотни Тинго, но либо они были его друзьями, либо решили сами не упустить возможность заполучить гусей, так как отпустили его на свободу, а когда преследователь подбежал, они показали с полдюжины совершенно других гусей, тех, которых слуга леди Барнокль, естественно, не смог опознать. Затем приставы много говорили о клевете и последствиях ложных обвинений и, запугивая, выманили 4 шиллинга из кармана незадачливого слуги.

…других гусей… которых слуга леди Барнокль, естественно, не смог опознать.

Помимо обвинений в фактических проступках, в целях вымогательства могли быть использованы обвинения в противодействии преобладающей или в поддержке проигравшей фракции. В конце правления Эдуарда II, когда у власти были Диспенсеры, камергер младшего Диспенсера, Алан Тисдейл, с помощью злодейского тюремщика Йорка Джеффри Эстона составил донос о том, что сэр Джон де Бартон плохо отзывался о Хью ле Диспенсере, чем Хью был очень разозлен и яростно угрожал сэру Джону. И сэр Джон, боясь влияния Диспенсера, был вынужден отдать свои земли, чтобы успокоить лорда. Те же два негодяя сожгли одну из мельниц Алана, а затем возложили вину сначала на сэра Джона де Бартона, затем на Томаса Випонта и, наконец, на аббата Байленда. Все они, опасаясь Диспенсера, заплатили огромную компенсацию. Кроме того, они вымогали земли у мастера Томаса де Лишэма, угрожая обвинить его в том, что он являлся сторонником Эндрю де Харкли, который в 1322 году получил титул графа Карлайла за участие в битве при Боробридже, а в следующем году был стремительно разжалован и казнен как предатель. Почти веком ранее Роберт Пасселеве, судивший евреев, вымогал 60 фунтов у богатого еврея Джона ле Престра, угрожая отправить его в замок Корф за то, что он финансировал епископа Карлайла и Юбера де Бурга, который в то время впал в немилость. У того же еврея Пасселеве, помимо всего прочего, выманил камею стоимостью 40 марок; кажется, он любил драгоценности, так как присвоил камею и изумруд, принадлежавшие повешенному еврею, и заставил Бенедикта Криспина отдать ему еще одну камею, которую он впоследствии подарил королеве. Несколько вышестоящих особ угрожали Криспину, и ему пришлось расстаться с еще одной своей камеей, «на которой была выгравирована колесница с двумя ангелами», и отдать ее казначею Петеру де Рево.

Если евреи подвергались разграблению, то мы можем по крайней мере отдать должное нашим предкам за то, что они проявляли невероятную беспристрастность в подобном обращении с христианским духовенством. В 1315 году шериф Йоркшира, желая убедить магистра Генри де Перси, настоятеля Уоррома, отдать его церковь, натравил на него тюремщика Йорка Джеффри Эстона[21], о котором мы уже немного говорили и который связал магистра с осужденным преступником и продержал пять дней без еды и питья. По истечении этого срока настоятель заплатил 20 фунтов за освобождение, но сохранил свой приход. Ободренный этим, помощник шерифа последовал примеру своего начальника и привел настоятеля Уиксли к Джеффри, который держал его «в ужасной камере в тюрьме», пока тот не выплатил 20 марок. Вероятно, в большинстве тюрем были такие «ужасные места», обыкновенно — подземные темницы, такие как «тюремная яма» в Эксетере, или яма в Ньюгейте, или место в тюрьме Королевского суда, которое с черным юмором XV века окрестили «раем». Заключенный там в «светлое время Рождества» Александр Локке «умолял, чтобы его перевели в какую-нибудь другую тюрьму». Помимо этих темниц, комфорт заключенных во многом зависел от наличия у них денег; они попадали в тюрьмы и «селились там не за счет его величества», а зависели от денег, предоставляемых друзьями, или от милостыни благотворителей, и если тюремщик оказывался тираном, то положение их было незавидным. В годы правления Генриха VIII смотритель тюрьмы в Норвиче Эндрю Аскетелл, обладая «безжалостным и алчным умом», угнетал бедных заключенных, взимая с них за эль вдвое большую плату, чем он стоил на улице, при этом следует помнить, что эль в те дни был действительно «народной пищей в жидком виде» — и когда добрые люди посылали заключенным «горшочек эля», он заставлял своих слуг выливать эль на улице и разбивать сосуд. Он сделал это даже когда «маленький мальчик, чья бедная мать была заключена в тюрьму, принес ей кувшин с элем к тюремному окну». Олдермен Эдвард Реде и Д. П., увидев, как у нее отобрали эль, любезно прислали ей «кувшин с напитком». Этот присланный сосуд настолько рассердил смотрителя, что он подошел к олдермену и оскорбил его, назвав «человеком из Бедлама», и, вероятно показал другую сторону тюремной жизни. Около двух столетий назад Ньюгейтом управлял Эдмунд ле Лоример, который шокирующе жестоко обращался со своими заключенными, не давал им еды, лишал их доли в общей милостыне и мешал им общаться с друзьями. Он грабил заключенных, отобрал у Роджера Мартела золотой крест с четырьмя гранатами и pere crapaudyn, или жабьим камнем, — драгоценным камнем, который якобы находится в голове жабы и является бесценным противоядием. Он применял такие ужасные пытки, вымогая деньги, что многие погибали, в том числе рыцарь Сэр Джон де Хорн, а Роджер де Колни, будучи истощенным вследствие лишения еды, выхватил нож у товарища и перерезал себе горло.

Но не все, кто обладал властью, были чудовищами; зафиксировано, что бейлиф Саффолка, выздоровевший после болезни, обнаружив, что его заместитель виновен в вымогательстве, возвратил деньги и уволил заместителя. Но сведения из Йоркшира в 1275 году были довольно типичными: бейлиф графа Линкольна совершил «множество притеснений, грабежей и причинил большой ущерб», «множество других фактов, сверх удивительных», рассказывалось о субшерифе, и «бесчисленные дьявольские случаи угнетения» приписывались стюарду графа Варенна. Да и сам граф был жестоким человеком, он превратил примерно пятую часть графства Сассекс в заповедник и содержал вооруженных охранников, чтобы крестьяне не смели прогонять оленей из своей пшеницы. Хорошо известна история о том, что когда уполномоченные короля Эдуарда спросили, благодаря какому титулу он владеет своими землями, то он достал ржавый меч и сказал: «Им мои предки завоевали свои земли, и им я буду защищать их». Как и большинство известных историй, эта очень апокрифична, к тому же в этом случае больше подошла бы прялка, поскольку свои земли он получил по женской линии, но то, что он был готов защитить эти земли с помощью меча, вполне вероятно. Один из его потомков, граф Суррей, живший во времена Генриха VIII, похоже, унаследовал часть его пренебрежения к закону, поскольку был обвинен в «непристойной и неприличной манере ходить ночью по улицам и бить окна из рогатки». Непохоже, чтобы он делал это, требуя дать право голоса пэрам, да и в конечном счете он признался в совершении этого зла и был препровожден в тюрьму Флит.

Жизнь в совершенно спокойном ныне Сас-сексе во времена графа Джона де Варенна, безусловно, должна была быть если не более радостной, то уж точно более захватывающей. Он вел своего рода междоусобную войну со своим соседом Робертом Агийоном, который был также в плохих отношениях с еще одним своим соседом, Уильямом де Брозом, а чуть западнее, в Мидхерсте, жил Джон де Богун, который проявил пренебрежение к закону, напав на Люка де Вьенна и сбросив его в пруд, когда тот был на пути в суд. Сын и тезка этого Уильяма де Броза проявил вспыльчивость, оскорбив одного из судей Королевского суда, вынесшего приговор против него. Король Эдуард I был не тем человеком, который мог бы оправдать подобное поведение; однажды он выгнал из суда даже принца Уэльского за наглость по отношению к судье, и Брозу пришлось облачиться в покаянную одежду, пройти через Вестминстерский зал, когда там заседал суд, и извиниться перед судьей.

…сбросив его в пруд…

Если даже лорды подавали такой пример своим подданным, то неудивительно, что более мелкие люди занимали позицию чванства и высокомерия, разъезжая с вооруженными бандами по рынкам и ярмаркам лишь для того, чтобы получить удовольствие от запугивания людей. В качестве примера бессмысленной наглости можно привести констебля Шрусбери, который заплатил своему кучеру 4 пенса за то, чтобы тот проехал через деревню Крессаж, крича «Векар, Векар», что должно было оскорбить как мужчин, так и женщин. Характер оскорбления нам неочевиден, но он был очевиден для жителей деревни, поскольку одна из женщин осмелилась возразить. Кучер ударил ее и ранил мужчину, бросившегося ей на помощь, но затем ему пришлось бежать, и он был застрелен, за что его господин получил полную компенсацию.

Что бы ни означало слово «Векар», не может быть никаких сомнений в том, что Роберт Саттон оскорбил Роджера Портленда, клерка лондонского шерифа, когда воскликнул в суде: «Тфру, тфру!». Это односложное междометие звучит презрительно, и его значение, конечно же, не требовало, чтобы Роберт подчеркивал его, «подняв большой палец», к сожалению, не уточняется, подносил ли он его к носу или нет, поскольку было бы интересно обнаружить «длинный нос» в 1290 году. Городские чиновники, особенно мэры и олдермены, были очень обидчивы, пользуясь «гнусными и отвратительными злоупотреблениями», замечая все и наказывая даже за безобидные возражения, и я, конечно, сочувствую сапожнику Колларду, которого отправили в тюрьму в Норвиче только потому, что, когда мэр приказал ему сбрить бороду, он отказался сделать это и сказал: «Нет, однажды я побрился, и пообещал себе, что никогда больше не расстанусь со своей бородой, я был плохо побрит». Тем не менее нет сомнений в том, что, каким бы произволом ни злоупотребляли власти, над ними тоже бывали судебные процессы, и, если чиновники часто превышали свои полномочия, то им приходилось сталкиваться с другой стороной медали. Люди менее привилегированного происхождения, чем Уильям де Броз, при случае могли высказать судьям, что они думают о них. В 1300 году в Сассексе некий Генрих де Биске-ле явился в деревенский суд и попросил разрешения высказать определенные вещи «именем короля», и, таким образом добившись молчания и внимания всего суда, он разразился жестокими оскорблениями в адрес одного из судей, назвав его лжецом и используя другие нецензурные выражения, за что ему посчастливилось избежать наказания в виде штрафа в размере 20 шиллингов. Примерно через пятьдесят лет в Певенси произошел еще более вопиющий акт неуважения к суду. Туда прибыл управляющий королевы, Джон де Молинс, чтобы провести там суд, но, будучи занятым утром, назначил вместо себя заместителя; этот чиновник, кажется, рассердил горожан, и когда он приказал им удалиться, вопреки их местным обычаям, Роджер Портер предложил ему выйти на улицу и драться там. Во время обеденного перерыва чиновник доложил о положении дел, а во второй половине дня в суд явился сам управляющий в сопровождении портрива[22], несущего его белый жезл, но горожане отказались прийти по вызову, Роджер и Саймон Портеры, в частности, заявили, что они не обязаны присутствовать. Наконец управляющий поднялся в гневе и приказал схватить обоих Портеров, которые убежали к себе домой и стояли в дверном проеме с обнаженными мечами. Между ними и людьми управляющего завязалась ожесточенная битва, в которой несколько человек получили ранения, но в конце концов победа осталась за законом.

Даже Королевский суд в Вестминстере не был застрахован от беспорядков. В 1332 году Джон Пэрис, выступавший в качестве поверенного Адама Бассета в судебном иске против Флоренс де Олдхэм, ожидал в большом зале Вестминстера, где заседал суд. Он сидел за столом «рядом с продавцами драгоценностей», из-за чего казалось, что нижний конец холла использовался для киосков или по крайней мере для торговли драгоценностями, даже когда рассматривались дела. Вскоре пришла Флоренс с двумя мужчинами, которые начали оскорблять Джона Пэриса, угрожая убить его, если он не откажется от иска; Ричард Калвар стащил его со стола и ударил так, что пошла кровь, а Томас Ньюарк выхватил нож и, наверное, убил бы его, если бы ему не помешали. Джон сразу же направился к судейскому столу и пожаловался судьям, которые приказали арестовать нападавших, но они устремились к двери, и к ним присоединился Томас Торнхемтон с обнаженным мечом. Однако судебные приставы, клерки и поверенные заперли двери и разоружили их, и все они были переданы смотрителю Тауэра.

…стояли в дверном проеме с обнаженными мечами.

Во всех этих случаях нарушители спокойствия терпели быстрое поражение, но иногда им удавалось добиться успеха, хотя этот успех и был временным, и рано или поздно их настигала месть. Кажется, что ни один суд не был столь непопулярным, как церковный; имея дело с моральной стороной жизни, они затрагивали людей таким образом, что, должно быть, вызывали постоянное раздражение, даже если архидиаконы и их судебные клерки не вели себя несправедливо и вымогательски. Таким было довольно распространенное мнение средневековых англичан, от Чосера до его современника Джона Белгрейва. Последний, когда архидиакон Лестерский собирался провести суд, составил четко прописанный билль, где говорилось, что архидиакон и его чиновники вполне могут стоять в одном ряду с судьями, осуждавшими Сусанну, выносившими несправедливые приговоры, притеснявшими невинных и сострадающими злодеям. Это так напугало архидиакона и его чиновников, чья совесть, возможно, не была чиста, что они не осмеливались проводить свои суды. Гражданские суды также подвергались роспуску, особенно те, что проводились шерифами под открытым небом.

…тот немедленно убежал…

Однажды в XIV веке, когда шериф Сассекса проводил подобный суд, подъехал Джон Эшбернхэм с пажом, несущим его гербовую накидку, и так пригрозил шерифу, что тот немедленно убежал. Чтобы ускорить его побег, Эшбернхэм присвистнул в пальцы (умение уличных мальчишек, которого, я должен признать, мне так и не удалось достичь, несмотря на неоднократные усилия), и на этот свист внезапно поднялись из засады его оруженосец и другие люди. В суды присяжных тоже вмешивались, особенно на севере. В конце правления Эдуарда II в Ланкашире было несколько высокопоставленных лиц, которые разъезжали с вооруженными людьми и появлялись в судах с пятьюдесятью или шестьюдесятью головорезами, чтобы убедить своих противников отказаться от исков, или, если это оказывалось безуспешным, терроризировали судей. Главным из них был сэр Уолтер Брэдшоу. Он был одним из заклятых сторонников сэра Адама Банастера во время его восстания, участвовал в нападении на Ливерпульский замок и захвате Халтона. После поражения его друзей при Престоне он был вынужден покинуть страну. Вернувшись позже, он вел частную войну с сэром Ричардом де Хо-ландом, другим хулиганом того же порядка, каждый из них разъезжал с небольшой армией, угнетая арендаторов друг друга и открыто бросая вызов правосудию. Эти войны между провинциальными семьями, несомненно, были более захватывающими, ведь процесс драки на мечах — гораздо более интересное зрелище, чем отведенные взгляды и вздернутые носы, но можно усомниться в том, что они способствовали веселью соперничающих вассалов. Эти слуги, если верить сэру Ральфу Эверсу, не всегда играли свои роли с той вежливостью и учтивостью, которые проявляли их хозяева. Однажды он возмутился слугой сэра Роджера Гастингса, который сказал: «Вы притворщик, я окажу вам любезность и научу, как вести себя учтиво с джентльменом». Возможно, он был тогда раздражен, так как выслеживал засаду, устроенную сэру Роджеру. Должно быть, было неприятно обнаружить, что поймал всего лишь своих слуг. Сам сэр Роджер тоже был довольно вспыльчивым; он был в ссоре с неким Ральфом Дженнером. Однажды на Рождество по пути в церковь он обнаружил, что Ральф уже в церкви; он тотчас же решил, что это время мира и спокойствия было подходящим поводом для того, чтобы положить конец этой ссоре (и его противнику), но викарий бросился перед ним на колени, а леди Гастингс подбежала к Ральфу Дженнеру и воскликнула: «Как же так, в такой день! Служба будет завершена, а вы уходите, из уважения к прихожанам бегите, скройтесь с его глаз». После чего Ральф, то ли из уважения к прихожанам, то ли ради собственной безопасности, бежал.

Иногда случалось, что эти властные дворяне пожинали плоды собственного беззакония и подталкивали угнетенных арендаторов к активному восстанию. Уже в XII веке шериф Хантса записывает на свой счет деньги, потраченные на отправление правосудия в отношении крестьян, которые сожгли своего господина. Однажды воскресной ночью 1426 года в Факкомбе владельца поместья Джона Панчардона вытащили из постели, увели в поля и казнили там. В данном случае, вероятно, имело место какое-то личное чувство, поскольку среди убийц было пять членов семьи Косина, чьи предки ранее владели имением, но затем перешли в положение рабочих. Неприязнь к угнетению была более явным мотивом восстания в случае, произошедшем в Престоне в Сассексе в 1280 году, когда вилланы Симона де Пьерпойнта подожгли его поместье и, размахивая ножами и топорами, вынудили его поклясться на Евангелии, что он не будет требовать от них никаких услуг без их согласия и не станет предпринимать никаких действий против них за содеянное. В то же время они уничтожили герб своего лорда, так избили его коня, что на нем уже нельзя было ездить, и убили его «нежного сокола», тем самым выместив свой гнев на внешних признаках его благородства. Подобные бунты гораздо чаще случались в городах. Например, в 1313 году в Линне, когда Роберт Мухаут попытался применить свою власть в новом направлении, толпа торговцев под предводительством настоятеля напала на его дом, выволокла его и заставила стоять у позорного столба на рыночной площади и поклясться, что он не будет мешать городским чиновникам. Примерно в это же время в Бристоле горожане поссорились с кастеляном, забаррикадировали улицы и воздвигли стену, из-за которой обстреливали замок, а в Оксфорде в стражников несколько раз стреляли из луков. В более поздние времена случайный выстрел в наблюдателя имел более катастрофические последствия для стрелка.

Но если лорды, городские чиновники и судьи иногда обнаруживали, что их властью пренебрегают, а сами они подвергались опасности из-за неуважения к тем, кто должен был подчиняться им, их судебные процессы нельзя было сравнивать с судебными процессами над низшими должностными лицами, такими как бейлифы. Когда в XIV веке Филипп Бервик стал бейлифом Хейлшема, ему пришлось бежать, чтобы спастись от некоего Джона Бак-хольта, который терроризировал всю округу, преследовал викария в церкви, убил несколько человек и так напугал коронера, что тот не осмелился проводить какие-либо расследования. С такими людьми, как этот Джон Бакхольт, известный как народный король, жизнь бейлифа едва ли была счастливой, да и вообще жизнь судебного исполнителя могла быть захватывающей, но далеко не счастливой. Едва ли человек, который должен был отправиться по судебным поручениям в Дрейтон Бассет, мог радоваться, когда узнал, как преступники хвастались, что «как бы ни был смел тот, кто станет предъявлять ордер, он должен налететь на вилы».

…кричал, угрожая заставить его съесть иск…

Не было ничего необычного и в том, что, когда Томас Талбот и Томас Гайфорд подали иск на Агнес Мотт, она натравила на них вооруженную банду, заставила стоять на коленях и есть воск и пергамент. В протоколах описано такое количество подобных случаев, что кажется, будто податели исков должны были привыкнуть к диете из воска и пергамента. Похоже, также существовал обычай подачи исков в церкви, не лишенный риска, поскольку святость этого места далеко не всегда подавляла нрав ответчика. Когда Уильям Нэш вручил иск Джону Арчеру на церковном дворе в Ильмингдоне, тот кричал, угрожая заставить его съесть иск, а затем, когда Нэш стоял на коленях в церкви, он подошел к нему и сказал: «Молись за свою длинную шею, ты будешь повешен, прежде чем я съем облатку». Когда Джону Чейни также в храме подали иск, он схватил служителя за плечи и вышвырнул его из церкви, сказав, что «отрежет ему нос и уши, выжжет глаза и свернет шею».

…вышвырнул его из церкви.

Принимая во внимание беды, причиненные более могущественными людьми, находящимися у власти, тем, кто им подчинялся, и боль, которую испытывали те, кто исполнял свои обязанности, я не думаю, что средневековое население всегда было счастливым и радостным. И если кто-то, прочитав эту статью, все еще думает, что Англия в Средние века была «радостным» местом, я могу только повторить вслед за Робертом Саттоном: «Тфру! Тфру!»