Закоулки Средневековья

VI. Слоновая кость, обезьяны и павлины

В библейском повествовании о чудесах царствования Соломона есть фраза, которая меня всегда восхищала. «Раз в три года приходил из Фарсиса флот, привозивший золото и серебро, слоновую кость, обезьян и павлинов» (3 Цар. 10:22). И очарование заключается не только в кричащем великолепии бивней и слитков, полированном блеске павлиньих перьев или в сверхъестественных, слишком человечных гротескных манерах обезьян, а в том разнообразном множестве безымянных предметов, которые, должно быть, составляли груз этих кораблей, плывущих из далекого Фарсиса — яркие ткани, расшитые крылышками жуков, странные раковины, покрытые драгоценными камнями мечи, резное сандаловое[23] дерево и таинственное дерево альмуг [24].

Возможно, альмуг не является загадкой для хорошо осведомленного человека, но признаюсь, что всегда тщательно избегал поиска ответа на эту загадку. Я мог бы повторить то, что было сказано о пурпурной корове: «Я никогда не видел альмугового дерева, я никогда не хочу его видеть», потому что я уверен, что это станет большим разочарованием. Разгрузка корабля — это увеличенная и менее личная версия распаковки рождественской корзины, радость, идущая из детства, потому что в девяти случаях из десяти, в зрелые года мы теряем талант извлекать неожиданное из вороха бумаги, ниток и соломки. Конечно, разгружать корабль приходилось немногим, и, возможно, среди них были люди со скудным воображением, которым коносамент казался чем-то обыденным и скучным, но для меня каждый такой список является лакомым кусочком. Коносамент XV века вызывает те же чувства, которые мы испытываем, когда достаем ящик из старого забытого бюро нашей прабабушки. Предметы повседневного обихода того времени теперь забыты, и требуется изобретательность, чтобы угадать назначение некоторых из них, в то время как, с другой стороны, мы всегда удивляемся, когда обнаруживаем, что некоторые вещи, которые мы используем до сих пор, были известны уже тогда.

Трюм корабля, как и бедность, роднит тех, кто там оказывается. В 1390 году сотня прялок, символов спокойной домашней жизни, прибыла в лондонский порт вместе с девяноста тремя дюжинами мечей, причем последние принадлежали Герарду ван Барле, который, очевидно, был либо торговцем оружием, либо армейским поставщиком. Шестьсот апельсинов по пятнадцать центов мы находим лежащими между восьмью бочонками лака и девятью стеклянными кубками; бочка консервированных фиников стоит между двенадцатью ярдами льняной ткани и полудюжиной бобровых шапок. В 1490 году в гавань Винчелси прибыл корабль из Дьеппа и привез дамаск и атлас, бочки с вином, лезвия, иглы, накидки из шкуры леопарда, пять гросс колод игральных карт и восемь гросс латунных «Agnus Dei». Последние, к сожалению, казались значительно менее ценными, чем прибывшие с ними «дьявольские книги». «Agnus Dei» представляли собой таблички с изображением святого Агнца, и, казалось, что были настолько распространены, что это слово стало синонимом мемориальной доски, как в описи драгоценностей Генриха VII встречается «Агнус Приветствия Богоматери».

…латунных «Agnus Dei».

Таким же образом в сознании людей четки стали настолько ассоциироваться с молитвами, что, когда мы видим в списке привезенного «патерностеры» или «молитвенники» из янтаря, коралла, олова или «дерева», то очень просто убедиться, что речь идет именно о четках или бусинах в современном понимании орнаментов. Предметы благочестия, естественно, фигурировали в основном в импорте Средневековья, фигурки из окрашенного дерева или олова, часто встречающиеся в лондонских таможенных отчетах 1390 года, а также различные изделия из алебастра, которыми славилась Англия, и в частности Ноттингем, в XV веке были нашим основным экспортом. Следует признать, что в целом наш экспорт в то время был очень унылым по сравнению с импортом; ткань, шкуры и зерно — не более чем скучные товары, и, хотя частое упоминание эля и пива могло бы порадовать сердце мистера Беллока или покойного мистера Калверли, я остаюсь к этому равнодушным. Однако мне попался один интересный предмет в экспорте XV века из Бристоля — это постоянное упоминание бочонков с «испорченным вином» в грузах, следовавших в Ирландию и только туда. Это очень похоже на «очередную несправедливость по отношению к Ирландии». К этому неприхотливому напитку прилагалось большое количество меда, возможно, для того, чтобы нейтрализовать его кислоту.

Если экспортируемая ткань впечатляла отсутствием разнообразия, то подобное обвинение невозможно предъявить в отношении привозной ткани. Груз, привезенный кораблем Мэтью Клейсона, дает простор для воображения, ведь там были платки с Кипра и из Сирии (так по крайней мере я истолковываю «cirian»), восточные и блестящие платки, 707 фунтов булавок для их крепления. Есть что-то манящее в «бодрике», припудренном кипрским золотом, и даже в «шамеле» и «сарценете». Мне нравятся старинные названия тканей, и, какими бы ни были их достоинства в качестве материалов, я считаю, что наши современные торговые термины, такие как «виелла» и «эолайн» (если так произносятся их названия), теряются на фоне «аррас», «байесо», «боупер», «болтер», «боррато», «баффин», «бустиан», «бом-баси», «калиманко», «каррелл», «дорникс», «фризадо», «фустиан», «грогрэйны», «мокадо», «минникин», «макарелл», «олиотт», «помет», «плюметт», «перпетуан», «раш», «расселль» и «стамелл», «тюк», «таметт» и «вудмоль».

Но если в этих и подобных им словах и есть очарование, то отчасти это очарование неизвестностью, и я был бы благодарен любому, кто мог бы объяснить мне, что именно Уолтер Хейк привез в лондонский порт в 1390 году, так как помимо двух упаковок с четырнадцатью чашами и других узнаваемых товаров, он привез три тысячи пятьсот «редуок», десять сотен «рускин», столько же «попл» и, что самое удивительное, восемь тысяч boni operis, что означает «хорошая работа». Борюсь с искушением населить произведение множеством подобных терминов и противопоставить этот груз тому, что привозят из современных португальских портов.

Пока грузы наших кораблей мало напоминали содержимое фарсисских кораблей, но, если павлинов найти сложнее, то слоновая кость в виде гребней встречается довольно часто, а что касается обезьян, то в 1490 году Клемент из Рая привез домой четыре дюжины бабуинов. Следует подчеркнуть, что эти обезьяны попадали не в зоопарки — будучи маленькими гротескными фигурами, они часто встречаются в средневековых описаниях. У Эдуарда III было не только несколько тарелок с изображенными на них бабуинами, но и одна чаша, описанная как позолоченная и покрытая эмалью с «разнообразными обезьянами».

…разыгрывая бесчисленные шалости.

В то же время живая обезьяна была довольно обычным явлением; они фигурируют на страницах десятков рукописей, разыгрывая бесчисленные шалости, нередко в наряде священника, монаха или послушника. Обезьян держали многие дворяне, и, когда Томас Бекет, будучи канцлером Англии, отправился с посольством ко двору короля Франции Людовика VII, на каждой вьючной лошади его великолепной кавалькады сидели обезьяны. Товары из Венеции в 1436 году включали «обезьян и мармозеток с хвостами», и ранее обезьяны были привычным импортом, и фигурировали в таможенных списках многих морских портов, а в Норвиче они стоили 40 пенсов за одну обезьяну — немалая сумма. Вместе с обезьянами в этих списках в Норвиче встречается и медведь, за ввоз которого в страну заплатили 42 пенса. Медведи были даже более привычным зрелищем, чем обезьяны, они не только выступали со странствующими артистами, но и многие из этих несчастных животных содержались для травли собаками. Вероятно, именно в спортивных целях сэр Джон Буршье, граф Бат[25], держал полдюжины медведей, которых после Реформации он поселил в ликвидированном монастыре Черных Братьев (доминиканских монахов) в Фишертоне, недалеко от Солсбери. Там они жили безмятежно до тех пор, пока, по словам Гарри Саттона, их смотритель Джон Дэви и его жена Агнес с другими гадкими и злобными людьми не ворвались в убежище, где их держали, и Агнес, «будучи одной из самых безумных и проклятых женщин», бросила отравленный хлеб на землю и в воду, которую пили медведи. В результате погибли три медведя, а также свинья одного бедняка, которая попила из пруда; еще одна несчастная женщина, которая умылась водой из пруда, так опухла, что чуть не умерла», — я позволяю себе подумать, что это было преувеличением со стороны Гарри Саттона. У каждой истории всегда есть обратная сторона. По словам Джона Дэви, он арендовал часть монастырских земель, и его жена спокойно прогуливалась там, когда Саттон, чтобы напугать ее, отвязал «самого большого и злого медведя» и натравил его на нее, и она, будучи «в ужасе и растерянности», побежала, упала на бегу и получила травмы, от которых умерла. Эти две версии сильно расходятся, и если Саттон мог показать трех мертвых медведей и свинью в подтверждение своей истории, то Дэви мог бы показать мертвую супругу в подтверждение своей.

Генрих III был счастливым обладателем белого медведя, которого водили купаться в Темзе, чтобы он мог развлечься и поймать рыбу, все это, несомненно, к огромной радости юных лондонцев. Это был подарок короля Норвегии. Вообще нашим королям часто дарили диковинных зверей, среди которых чаще всего встречались, конечно же, львы и леопарды, намекая на королевскую власть. Черный принц[26] однажды послал своему отцу льва и леопарда. Попутно можно отметить любопытную черту геральдического льва, заключающуюся в том, что он не может смотреть на человека анфас; если лев смотрит на вас, то, значит, это леопард. Я признаю, что это звучит скорее как школьное описание извилистой палестинской реки: «Иордан течет прямо посередине карты, но, когда вы смотрите на нее, она извивается», — но, тем не менее, это факт.

…если лев смотрит на вас, то, значит, это леопард.

В ранней геральдике тощий и грозный зверь, который выполняет обязанности льва, называется леопардом, если смотрит в профиль. Впоследствии более поздние поколения геральдических авторов превратили трех золотых леопардов Англии в «шествующих и смотрящих прямо львов», но на самом деле это были леопарды, и для тех из нас, кто предпочитает геральдику классического периода ее упрощенному и жаргонизированному потомку, они по-прежнему остаются леопардами. В то же время, поскольку едва ли можно было ожидать, что живые львы будут постоянно смотреть через левое плечо, королевский зверинец у Тауэра обычно был заполнен настоящими леопардами и львами. На протяжении поколений и даже столетий львы Тауэра пользовались почти таким же привилегированным положением, что и одноименные медведи Берна, и были столь же впечатляющим, но более гуманным зрелищем, чем «Christianos ad leones» (растерзание христиан дикими животными), так что посмотреть на них непременно водили всех деревенских кузенов. Следовательно, они тогда были синонимом всего того, что придумал Бедекер[27].

Похоже, что средневековые англичане питали пристрастие к диковинным животным в сочетании с нежеланием платить непомерную плату за то, чтобы увидеть их. В 1364 году Эдуард III был вынужден приказать мэру и шерифам Лондона защитить Роджера Оуэ-ри и Джона Уанта, которым он поручил опеку над неким египетским зверем под названием «ойр». Какие-то люди, которые, по-видимому, хотели увидеть зверя, не заплатив, пригрозили напасть на них и убить «ойра». Что это было за существо, неясно; возможно, это был зубр или буйвол — богемский «мстительный зверь», по словам Борда. Что бы за животное это ни было, его опекуны, которые, без сомнения, надеялись, что из его демонстрации можно будет извлечь выгоду, похоже, заключили сомнительную сделку, и та же участь постигла Томаса Чарльза, Сквайера, и Уильяма Линда примерно столетие спустя, когда они получили от короля разрешение заботиться о «существе, называемом эйстрихом». После этого они отправили страуса по стране под присмотром Ричарда Аксмита и Джона Пирса, «чтобы воспрепятствовать созерцанию королевского любимца» — и, конечно же, чтобы взять за это деньги и набить свои собственные карманы. «Как они были поражены тем, что в определенных местах почтение к королю и чему-либо королевскому не было сильно, и различные злоумышленники начали нападать на вышеупомянутого любимца, Ричарда Аксмита и Джона Пирса».

…несчастный «страус» был «очень сильно избит».

В Ройстоне толпа, подстрекаемая настоятелем, напала на смотрителей и сделала страуса «зрелищем для всего народа», а несчастный «страус» был «очень сильно избит». Когда они приехали в Норвич, один из шерифов заключил их в тюрьму как «мошенников» и «позволил, чтобы эта птица бесплатно демонстрировалась всем, кто пожелает ее увидеть». Не повезло им и в следующем городе, Бери-Сент-Эдмундс, где они снова попали в тюрьму, а птица показывалась горожанам бесплатно — так что они поняли всю бессмысленность попыток продемонстрировать королевскую птицу за деньги». Похоже, на этом их тур по восточным землям подошел к концу.

Страус редко встречается в текстах именно под этим привычным названием, а из его яиц часто делали чаши, которые называли «яйцо грифона» или «грипа». У Эдуарда III было несколько «яиц грифона», а у Генриха IV их было полдюжины, «но, возможно, к тому времени этот термин был только условным, и было известно истинное происхождение яйца, поскольку тогда же «грипами» называли «двух белых страусов» короля. Грифон, наполовину орел и наполовину лев, был очень популярным средневековым зверем. То, что никто никогда не видел его и что его не выставляли напоказ, могло означать лишь то, что этот зверь «настолько презирает вассалов и подчинение, что никогда не позволит поймать себя живым». Появление среди сокровищ Ричарда II блюда, удерживаемого двумя грифонами, наводит на мысль об аналогии с Джубджубом, о котором говорится, что «на благотворительных собраниях он стоит у дверей и собирает подаяния, хотя и не подает сам». Если в отношении «яиц грифона» возникают сомнения, то еще более сомнительным кажется «позолоченный сосуд для питья, сделанный из рога грифона», который принадлежал Эдуарду III. Это вполне можно поставить в один ряд с реликвией, хранившейся в кафедральном соборе Рочестера — «жезлом Моисея», особенно учитывая тот факт, что жезл был у Аарона и что у грифона нет рога.

Если у наших предков никогда не было возможности увидеть грифона и они не смогли оценить страуса, когда получили возможность увидеть его, нет никаких сомнений в том, что они видели и оценили по достоинству первого слона, появившегося в Англии. Это был подарок короля Франции Людовика[28] Генриху III. Он сошел на сушу в Сэндвиче в 1255 году, откуда неторопливо проследовал в Лондон, вызывая у всех изумление. Он прожил всего несколько лет. Затрудняюсь сказать, когда появился его преемник, но подозреваю, что прошло очень много времени, прежде чем Англию снова посетил слон. Незадолго до своей оплакиваемой кончины он позировал для портрета Матфею Парижскому и еще одному летописцу тех лет, и полученные в результате эскизы довольно узнаваемы.

…позировал для портрета Матфею Парижскому.

Слон не был любимым объектом средневековых художников, хотя в 1397 году у графа Арундела был гобелен (вероятно, восточной работы), «украшенный львами, слонами и узорами». Если кто-то пожелает узнать, как это выглядело, то достаточно пойти в старинный дом на Маркет-стрит в Рае, где можно увидеть именно такой гобелен со слонами и прочим, воспроизведенный как настенная живопись. Кстати, о слонах. Не так давно один ученый написал статью с увлекательным названием «Как слон стал епископом»; на самом деле речь шла об эволюции шахматного слона, но какое название для сказки!

Слоны для человека средневекового сознания неразрывно связаны с драконами, поскольку известно, что между слонами и драконами была жестокая вражда. А тема драконов очень широко распространена. Насколько мне известно, последний, по крайней мере в Западной Европе, был убит в 1660 году в римской Кампанье, а его убийца сам умер, отравившись его ядовитым дыханием. А чуть менее чем за полвека до этого, в 1614 году, молодого дракона девяти футов в длину с только начинавшими расти крыльями, видели в Сассексе, неподалеку от Фейгейта, в лесу Сент-Леонардс. Конечно, в прежние времена их было гораздо больше, Швейцария кишела ими. А Люцерн был тогда примерно таким же популярным районом для охоты на дракона и василиска, как теперь это место популярно среди туристов Кука. Северные графства, особенно Дарем и Нортумберленд, также были полны «непослушными червями». В двух поместьях, с давних времен принадлежавших епископу Дерема, ежегодно демонстрировали мечи, которыми грозные предки арендаторов убивали Сокбернского Червя и грозного Брауна Бранспетского — кабана, по сравнению с которым все обычные кабаны были всего лишь как крупный рогатый скот по сравнению с Серой Коровой, которую Ги Уорвик убил мечом, все еще хранящимся в Уорвикском замке. Возможно, наиболее известным из драконов был тот, которого Деодатус Гонзаго убил в 1345 году на Родосе.

…смастерил искусственного дракона по образцу настоящего.

Этот хитрый и предусмотрительный рыцарь смастерил искусственного дракона по образцу настоящего и заставил двух своих слуг залезть внутрь и заставить его двигаться. Таким образом, он приучил свою лошадь и своих собак к ловле драконов, и его труды были вознаграждены смертью чудовища и его собственным избранием во главе рыцарей Святого Иоанна.

Другим известным драконом был Тараск. Кажется, когда святая Мария Магдалина высадилась в Марселе, она поселилась в пещере дракона; дракон был бесцеремонно изгнан и улетел выше по течению Роны, но ему не повезло. Первым, кого он встретил при приземлении, была святая Марта. Она его пожурила и передала крестьянам, которые убили его, но увековечили имя дракона в Тарасконе. Существовало большое количество разновидностей драконов, но я думаю, что самым интересным из всех, о которых я когда-либо читал, был один из серебристых драконов, принадлежавший Генриху IV. Этого дракона описывали как «похожего на бабочку». Трудно вообразить что-либо менее похожее на дракона, чем эта бабочка. В то же время некоторые из этих ужасных зверей кажутся совсем незначительными. Амфисбена, хотя и представлена в Бестиариях как грозный дракон с головами на каждом конце тела, изначально была совсем маленьким червяком, настолько маленьким, что человек мог взять и нести ее без каких-либо неудобств. Носящий ее никогда не чувствовал озноб; в этом отношении она, казалось бы, была «противоположностью саламандры, чья плоть была настолько холодной, что тушила огонь». Известно, что Генрих V купил у торговца рыбой попугая, двух обезьян и трех саламандр. Интересно, что это были за саламандры; если это были жуткие и непривлекательные черные ящерицы с желтыми пятнами, которые носят это имя сегодня, боюсь, что король был огорчен. И если бы он захотел проверить их предполагаемую способность жить в огне или по крайней мере тушить его, я боюсь, что саламандры разделили бы это огорчение.

Помимо наземных и воздушных чудовищ, конечно же, существовали средневековые разновидности морского змея. Матфей Парижский пишет, что в 1255 году на побережье Норфолка было выброшено чудовище больше самого большого кита. Поскольку это был год, когда в Англии появился первый слон, я уж было подумал, что их было двое, но один из них упал за борт и утонул. Однако совершенно случайно я наткнулся на судебное дело, возникшее из-за прав на прибрежную полосу и связанное с этим самым морским чудовищем. Оказалось, что пережившие кораблекрушение очевидцы подтверждали, что это существо, кем бы оно ни было, было вполне живым, когда его впервые заметили, поскольку при его захвате было потоплено не менее шести лодок. К сожалению, описание монстра отсутствует, но я склоняюсь к мысли о том, что это был большой кашалот. Пятнадцатью годами ранее, в 1240 году, согласно тому же хронисту, у устья Темзы произошло большое сражение китов, в результате которого один из них был ранен и поднялся по реке, едва успел протиснуться через арки Лондонского моста и достиг Мортлейка, прежде чем был убит. Пресноводным чудовищем или по крайней мере тем, которое зародилось в реке или колодце, а затем перебралось на сушу, был ужасный Ламбтонский червь, который являлся скорее неприятностью, чем опасностью, поскольку до тех пор, пока он регулярно получал полное корыто молока, он довольствовался этим и лежал, свернувшись кольцом вокруг Ламбтонского холма.

Еще одним ужасным монстром был василиск, который всегда очень интересовал меня, с тех пор как я увидел его изображение, сделанное Карпаччо в церкви Святого Георгия в Венеции (после долгого яростного спора с гондольером, который знал не Святого Георгия, а Святого Джорджо Маджоре). Василиск известен прежде всего своей долгой и непримиримой враждой с центикором или йейлом — странной свиньей-антилопой[29], которая сейчас, как и в давние времена, сидит на мосту в Хэмптон-Корт.

Ужасных зверей немало, но ни один из них не был настолько разрушительным с моральной точки зрения, как благородный друг человека — лошадь. Всем известно происхождение греческого слова «лицемер», от двух других слов: «хиппо» — лошадь, и «крит» — торговец лошадьми, следовательно, обманщик. Архиепископ Йоркский, похоже, придерживался того же мнения, когда запрещал келарю из Ньюбурга торговать лошадьми на том основании, что это занятие не подходит для религиозного человека, потому что в переговорах между покупателем и продавцом практически невозможно избежать греха. Было бы хорошо, если бы в 1426 году викарий Колитона в Девоне, Джон Хилл, задумался об этом, прежде чем продал лошадь Уолтеру Траунсу, «зная, что лошадь болеет различными болезнями и не может работать».

…лошадь…

Судя по описанию, лошадь принадлежала к той же породе, что и нанятая Уильямом Дриффельдом у Томаса Плевенера, лондонского трактирщика, который гарантировал, что она здорова, сильна и вынослива достаточно, чтобы отвезти мастера Уильяма в Уолсингем, куда тот собирался в паломничество. Несмотря на гарантию, лошадь, не пройдя и двадцати миль, «остановилась и не двинулась дальше», и ее пришлось оставить в Уэре, где она околела «от разных болезней». У Ричарда Чепмена был похожий опыт, когда он нанял лошадь у Кристофера Томаса, чтобы отправиться в Йорк; в конце первого дня путешествия она «упала под ним и околела». Вероятно, продавцы свалили вину на клиентов, как и Роберт Грен, корсур (т. е. торговец лошадьми — не путать с корсаром, пиратом), который, продав лошадь Джону Бонаунтру, жаловался, что «упомянутый Джон скакал на упомянутой лошади», в результате чего она «погибла и была полностью уничтожена». Случилось ли это из-за хрупкости лошади, которая предназначалась только для украшения пространства, или из-за неуместной изнурительной езды покупателя, остается загадкой.

Как и следует ожидать, мулы доставляли столько же хлопот, сколько лошади. В XV веке одному валлийскому священнослужителю по имени Джон Эван брат-клерк Джон Григ поручил мула, «которого у него не было, которого сэр Джон Григ приобрел и которого должны были доставить для него из Рима в Лондон». Что именно произошло в том путешествии, не разглашается, но мул, похоже, «оказался в несколько раз более неприятным, чем Модестин[30]в Севеннах, потому что Джон Эван был счастлив совершить камбицион (обмен), к своему огорчению и нежеланию», и почувствовал себя очень обиженным из-за того, что по возвращении его призвали к ответу за пропавшего мула. Судя по всему, хорошее знание юридического жаргона было устным, а не письменным, поскольку он призвал магию закона, потребовав «wryte of sorserare», в котором трудно распознать «судебный приказ».

Одним из самых смертоносных оскорблений было подрезать хвосты лошадям противника. Похоже, это было так же ужасно, как библейский обычай укорачивать платья посланникам. В XV веке Джон Энот, архидиакон Бекингема, со слезами на глазах жаловался, что некий Томас Конелой (?) помешал ему выполнять свои обязанности по наказанию грешников и приказал отрезать хвосты его лошадям. Подобное оскорбление вспыльчивого Томаса Беккета вызвало яростное осуждение архиепископом своих врагов и привело к его убийству и, следовательно, к его канонизации, из чего следует, что «Кентерберийскими рассказами» Чосера мы обязаны укороченным хвостам архиепископских лошадей. Путь от оскорбления до нападения короткий, и лошади привели многих к нежелательному финалу. Здесь мне вспоминаются приключения викария, собаки и ключа. Случилось это во время правления Генриха VI. Уильям Рассел, викарий Мера в Сомерсете, покинул свою церковь в пять часов вечера Страстной пятницы, «будучи весь день до этого буднично поглощен исповеданиями». Он запер церковь и направился домой, но по дороге встретил одного из своих прихожан, Джона Тотена, злого человека, «не почитавшего ни Бога ни церкви». Тотен держал в руке семифутовый посох с «огромной пикой» на одном конце, и с ним была «ужасная огромная собака», которая сразу же напала на викария, так как хозяин «натравил своего злобного пса на викария и сказал: „Эй, Девгард"». Я не знаю, звали ли собаку Дьюгард, что кажется маловероятным, или Дугальд, что вполне возможно, но я скорее склоняюсь к мысли, что Тотен произнес «хорошая собака» с провинциальным акцентом, звучало это как: «Эй! Гуде дарг!» Как бы то ни было, этот пес, зная команды своего хозяина, подбежал к (викарию) и укусил его за руку, а затем повалил на землю, и, вероятно, викарий мог быть убит Джоном Тотеном и его собакой, — добрый священник при воспоминании о волнующем происшествии забывает о грамматике и путается в словах, — но Богу было угодно, чтобы он ударил упомянутого пса ключом от церковной двери, и после этого пес убежал. На следующий день почтенный Уильям Рассел поспешил к своему патрону, аббату Гластонбери, и показал ему свои раны — «свою одежду, перепачканную в крови и свою искусанную руку»; но он получил прохладное утешение и скупое сочувствие. Тотен был слугой аббата, который сказал: «Все, что было сделано, было сделано для защиты моего человека, и если вы сделаете моему слуге что-нибудь плохое, то пожалеете, потому что я буду защищать его».

…показал ему свои раны…

Собаки всех мастей и всех пород -

достаточно часто встречаются в старинных записях, и достаточно часто их владельцы попадали в беду из-за браконьерства, но при этом на них не так уж часто жаловались в связи с нападениями, как можно было бы ожидать. Я помню, как наткнулся на один довольно интересный случай, когда мужчина пожаловался, что соседские собаки гнались за ручным оленем, принадлежавшим его дочери, и, когда она вмешалась, чтобы спасти его, они покусали ее за руки. Содержание ручных оленей было обычным делом. Однажды Эдуарду III подарили ручную лань, привезенную из Сент-Олбанс в Вудсток, а примерно пару столетий спустя священник из Линкольншира Джон Барнарди-стон, настоятель Грейт-Коутс, для собственного развлечения и к удовольствую своих друзей, «приручил, вырастил и держал ручного детеныша лани».

…вооруженных до зубов мечами и щитами…

К сожалению, он поссорился с сэром Кристофером Аскью, который подстрекал Уильяма Моркроппа и других «завистливых и злых людей» убить лань. Они узнали, где она пасется днем и ночью, и увели ее в дом Моркроппа, где на следующий день собрались «с оружием; то есть с посохами, копьями, мечами и щитами, — почти чрезмерным вооружением для этой цели, убили несчастную лань и отнесли ее тело сэру Кристоферу, который, когда Барнардистон пожаловался на «легкомысленную и бессмысленную игру», пригрозил, что с ним случится что-нибудь похуже, если он не будет сидеть молча. Сочувствуя настоятелю в связи с потерей его питомца, трудно отрицать, что собрание из полудюжины головорезов, вооруженных до зубов мечами и щитами, чтобы схватить одну маленькую ручную лань, очень походило на двадцать четырех портных, которые отправились убивать улитку, что не лишено комизма.