Западноевропейский сонет XIII-XVII веков. Поэтическая антология

Следы любви — невидимые раны —

Хочу, чтоб ныне напоказ явились,

Чтоб их увидевшие поразились,

И жалостью и страхом обуяны.

Так худшие злодейства и обманы

Огласке подлежат, дабы открылись

Причины их, чтоб люди устрашились,

Чтоб содрогнулись даже истуканы.

Я ранен был не раз в любовных войнах,

Немало видел воинов достойных, —

Пожалуй, не расскажешь обо всем.

Поведаю вам собственную повесть, —

Правдиво, как подсказывает совесть,

И шрамы обнажая со стыдом.

Мою судьбу любовь предначертала.

Едва мои уста забыть успели

Вкус молока, едва из колыбели, —

Я был из тех, кого она избрала.

С тех пор обид я испытал немало,

Меня ее невзгоды одолели,

И я порою думал: неужели

Не ад все это, что со мною стало?

В страданьях человек на свет родится,

А я из тех, кого оно взрастило,

Кто не изведал лишь тоски могильной.

О, эта боль, что сердце истомила!

Столь жгучая — как может столько длиться?

Столь долгая — как может жечь так сильно?

Кружат созвездья в смене прихотливой,

А мы во власти этого полета,

И правят духом, что лишен оплота,

Минутные приливы и отливы.

То возрождая лучшие порывы,

То тяготя ничтожною заботой,

От поворота и до поворота

Ведет нас путь, то горький, то счастливый.

Но та звезда, которая виною,

Что ни смягченья мукам, ни числа нет,

Неумолимо надо мной застыла,

Не обернется светлой стороною.

И без надежды, что заря настанет,

Взираю на померкшее светило.

Живу, хоть и не в радость никому;

Друзья тайком скорбят о нелюдиме;

Бреду с годами, втуне прожитыми,

И от рассвета хоронюсь во тьму.

А ночь настанет — мыслей не уйму,

И темнота еще невыносимей;

Спасаюсь от людей — мне тяжко с ними,

Но тяжелей порою одному.

Так безотраден вид моей недоли,

Что в ужасе я опускаю взгляд,

И рвется дух избавиться от боли.

И я за ним последовать бы рад,

Но держит вновь привычка поневоле,

Любовь и счастье на пути стоят.

Не первый день душа хитрит со мной,

Но даже видя, что его морочат,

Трусливый разум верить в счастье хочет

И мирится с подделкою смешной.

Я обхожу любого стороной,

Кто эту небыль явно опорочит;

И пытку, что мое терпенье точит,

Готов терпеть с улыбкой напускной.

И чахнет мысль под тяжестью такою,

Что, кажется, блаженствую почти,

Едва на миг мученья успокою.

Немногое, что в силах был спасти,

Сжимаю полновластною рукою

И ощущаю пустоту в горсти.

В душе мертво от застарелой боли,

Вгрызающейся в тело до кости;

И понапрасну в тяготах пути

Ищу спасенья от своей недоли.

Пустая небыль не дает мне воли,

К чему ни рвусь, — изведать во плоти;

Вовек посеянному не взойти

На сумрачном и запустелом поле.

Но как любовь отрадою не манит

И сколько ум предлогов не дает

Забыть о том, что душу мне тиранит, —

Она просить о милости не станет:

Счастливому не вытерпеть невзгод,

К беспечному беда врасплох нагрянет.

Зачем любовь за все нам мстит сполна:

Блаженство даст — но слезы лить научит,

Удачу принесет — вконец измучит,

Покой сулит — лишит надолго сна,

Лишь в плен захватит — схлынет, как волна,

Лишь сердцем завладеет — вмиг наскучит,

Подарит счастье — все назад получит?

Неужто впрямь двулична так она?

О нет! Амур безвинен; вместе с нами

Горюет он, когда придет беда,

И плачет, если нас терзают муки.

В своих несчастьях мы повинны сами;

Любовь, напротив, служит нам всегда

Опорой — и в печали и в разлуке.

Легавая, петляя и кружа,

Несется с лаем по следам кровавым,

Пока олень, бегущий от облавы,

На землю не повалится, дрожа.

Так вы меня травили, госпожа,

Такой желали смерти мне всегда вы;

Гонимый гневом яростным, неправым,

До крайнего дошел я рубежа.

И снова вы терзаете и рвете

Сплошную рану сердца моего,

Где всюду боль кровоточащей плоти.

Верны своей безжалостной охоте,

Вы истязать намерены его

И уязвлять, покуда не убьете.

Как сладко спать и мучиться тоскою,

Что это сон, который только снится;

Как сладко забываться небылицей

И сознавать, что краткою такою;

Как сладко мыслью в бытие другое,

Недостижимое, переноситься:

Как сладко до утра смежить ресницы,

Хоть пробужденье не дает покоя.

О сон! Когда б под тяжестью твоею

И день и ночь не размыкались веки,

Ты стал бы мне и легче и желанней!

Дай, наконец, уснуть не сожалея;

И правдой обездоленный вовеки

Пусть обретет отраду хоть в обмане!

Душа моя со мной играет в прятки

И лжет, рисуя все не так, как есть;

Я с радостью приемлю фальшь и лесть,

Хоть изучил давно ее повадки,

И сторонюсь, храня обман мой сладкий,

Того, кто мне несет дурную весть;

Я знаю сам — невзгод моих не счесть,

Но лучше думать, будто все в порядке.

Таким смятеньем разум мой объят,

Что, вмиг забыв о гибельном уроне,

Чуть стихнет боль, спокоен я и рад.

Жизнь ускользает между рук; в погоне

За ней, хватаю жадно все подряд —

Но только пустота в моей ладони.

Моря и земли от родного края

Отрезали меня, и милый дом

День ото дня все дальше, и кругом

Чужие племена и речь чужая.

Ищу лекарства от разлуки, зная,

Что нет пути назад, и об одном

Молю судьбу — уснуть бы вечным сном,

Чтоб отлегла от сердца мука злая.

Лишь видя вас, надеясь видеть вас,

Я б излечился от тоски, поверьте,

Но и надежды я лишен давно.

Я утолить печаль хотел не раз

И понял — исцеленье только в смерти,

Но даже умереть мне не дано.

Едва надежда поднялась с колен,

Как пала вновь, покорна черной силе;

И чаянья опять не победили,

Отчаянью сдались в постыдный плен.

Кто б вынес столько скорбных перемен,

Измен судьбы? Но в горестном горниле

Мужайся, сердце! Помни, что в могиле

Вкусишь не шторм, а штиля рай и тлен.

И потому крушу преград твердыни —

Пусть смерть близка, пусть гаснут взор и слух,

Пусть дверь моей темницы на засове!

Я припаду к стопам своей святыни,

Чтоб ни случилось: как бесплотный дух

Или мужчиной во плоти и крови.

Ваш взор вчеканен в сердце мне, сеньора.

И сколько бы я ваш ни славил взгляд,

Стиха красноречивее стократ

Чеканное стихотворенье взора.

Сонеты ваших глаз… Пускай не скоро

Я до конца пойму их смысл и лад,

Но веру в вас принять на веру рад

И приговору внемлю без укора.

Я вас люблю. Я изваял ваш лик

Под стать своей любви, но страсти пламя

Не в силах вам расплавить сердца твердь.

Лишь вами осенен мой каждый миг:

Рожденный ради вас, живущий вами,

Я из-за вас приму — приемлю! — смерть.

Я брел по кручам каменным в бреду

И вдруг очнулся, сердцем замирая

И цепенея в ужасе, у края

Гранитной бездны: шаг — и упаду.

Меня ведет погибель в поводу.

С ней обручен, наверно, навсегда я:

Ведь зная, что есть благо, выбираю

Я не блаженство рая, а беду.

Но не хочу в моей несчастной части

Продлить недолгих дней быстротеченье

И не перечу року своему;

Сдаюсь на милость милой сердцу страсти:

Близка кончина и конец мученья,

А значит, мне спасенье ни к чему.

Прекрасные наяды![78] Вы с отрадой

Проводите свой век среди хором,

Сверкающих на самом дне речном

Искристою, хрустальной колоннадой.

То отдаетесь ремеслу с усладой,

То ткань прядете за веретеном,

То о любви на поприще земном

Вы делитесь с подружкою-наядой.

Рукомесло оставьте, слыша зов,

И русые головки наклоните

Ко мне, когда брожу вдоль берегов!

А если слушать жалоб не хотите,

Здесь плачущий, найду ваш влажный кров,

Где страждущего скорбь вы утолите!

Гляжу на Дафну[79] я оторопело:

Извивы веток вижу вместо рук,

Корона золоченных прядей вдруг

Зеленой кроной лавра зазвенела.

Вот облекла трепещущее тело

Кора чугунной чешуей вокруг,

А нежная ступня, врастая в луг,

Корявым корнем стать уже успела.

Виновник же всего вотще хотел

Помочь беде слезами, лишь ускоря

Пролитой влагой рост густой листвы.

О жалкая судьба! О злой удел!

Увы, чем горше плачем мы о горе,

Тем глубже в нас врастает боль, увы!

Да, мягче воска я по вашей воле.

Да, ваши очи — солнца жаркий свет.

Они еще не подожгли весь свет —

По недоразумению, не боле.

Так объяснил бы кто-нибудь мне, что ли,

Престранного явления секрет.

— Я сам в него бы не поверил, нет,

Но вынуждает опыт поневоле —

Пожаром ваших глаз воспламенясь,

Едва лишь вас издалека замечу,

Охваченный огнем спешу навстречу…

Когда же наконец я подле вас,

То стыну вдруг и не владею речью

Под ледяным свеченьем ваших глаз.

Пока лишь розы в вешнем их наряде

Тягаться могут с цветом ваших щек,

Пока огонь, что сердце мне зажег,

Пылает в горделивом вашем взгляде,

Пока густых волос витые пряди

Просыпаны, как золотой песок,

На плавность ваших плеч и ветерок

Расплескивает их, любовно гладя, —

Вкушайте сладость спелого плода:

Уйдет весна, и ярость непогоды

На золото вершин обрушит снег,

Цветенье роз иссушат холода,

Изменят всё стремительные годы —

Уж так заведено из века в век.

Судьба моя, судьба моей печали!

Тяжел твой гнет и тяжек приговор.

Под корень впился лезвием топор,

И рухнул ствол, и дол вокруг устлали

Плоды и лепестки, а в их обвале

Погребена любовь, что до сих пор

Меня живила… Плачу, но укор

Услышан будет мой уже едва ли…

Ни мне, ни вам слезами не помочь.

И все же им отныне и вовеки

Струиться из моих горючих глаз,

Пока не хлынет в очи эта ночь

Без пробужденья, не смежит мне веки,

Чтоб я прозрел и вечно видел вас.

Когда в соитии с моей душой

Зачал любовь я, сколь ей было радо

Все существо мое! Казалось, чадо

Желанное мне послано судьбой.

Но страсть была беременна бедой

И родила дитя — исчадье ада.

И вот отравлена моя отрада,

А в жилах — яда яростный настой.

Жестокий внук! В кого ты вышел нравом?

Как завязалась эта злая завязь?

Неужто ты — моя же кровь и плоть?

Яд ревности! Перед тобою зависть,

Твоя сестра, привычная к отравам,

И та не в силах страха побороть.

Моя щека окроплена слезой,

Стенанья рвутся из груди всечасно;

Но тяжелей всего, что я, несчастный,

Сказать не смею: «Вы тому виной!»

Влекусь за вами узкою стезей —

Валюсь без сил. Хочу бежать — напрасно:

Я цепенею, вспомнив, как прекрасно

Виденье, покидаемое мной.

Когда ж дерзну карабкаться к вершине,

Сорвавшихся мерещатся мне тени —

И ужаса в крови не превозмочь,

И в довершенье я лишен отныне

Надежды, освещавшей мне ступени

В глухую, как твое забвенье, ночь.

О ласковые локоны любимой,

Бесценный талисман прошедших дней,

Вы — в заговоре с памятью моей,

И гибель — мой удел неотвратимый!

Вы вновь воссоздаете образ зримый

Той, что и нынче мне всего милей;

Покой и радость скрылись вместе с ней,

И я мечусь в тоске неутолимой.

Что ж, если вам похитить суждено

Мое блаженство, жалости не зная,

Возьмите же и горе заодно!

Затем ли мне дана любовь былая,

Затем ли счастье некогда дано,

Чтоб умер я, о прошлом вспоминая?

О нимфы златокудрые, в ущелье

С хрустальной колоннадой в глубине,

Среди блестящих глыб, на мягком дне,

Что служит вам и домом и постелью,

Живущие в довольстве и веселье, —

Кто крутит пряжу на веретене,

Кто шепчется с подружкой в стороне,

Кто замечтался, сев за рукоделье, —

Когда в слезах я вдоль реки иду,

Дела свои прервите на мгновенье

И оглянитесь на мою беду,

Не то, не в силах выплакать мученье,

Я, превратясь во влагу, здесь найду

Навеки и покой и утешенье.

Я думал, предо мною путь прямой,[80]

Но он взыскал меня такой судьбою,

Что не измыслю, споря сам с собою,

Чем — хоть в безумье — дух утешить мой.

Мне ночь в сиянье лунном мнится тьмой;

Мечусь на ложе, как на поле боя;

Мне тяжким сводом — небо голубое,

И тяжек мне глас нежности самой.

А сон — хоть срок ему отпущен малый —

Лишь если явит лик небытия,

Приемлется душой моей усталой.

Вот какова отныне жизнь моя,

И знаю: та пора, что не настала,

Мучительней, чем та, что прожил я.

Пришла любовь, с собою увлекая,

Куда и мысль подняться не дерзнет.

Но сердце не стряхнет глухих забот,

Сомненьем переполнено до края:

Не быть бы мне низринутым из рая,

За то, что счастья зыбок был оплот.

И если, обманув, нас вознесет,

То вскоре бросит вниз судьба слепая.

О госпожа, я ваш, как плоть от плоти,

Взлелеян вашей милостью святою,

И в вере с вами воедино слит.

Свое творенье вы ли не спасете?

Мои грехи затмите чистотою.

И ваша благость благо мне сулит.

Ваш облик в памяти хочу сберечь!

О кротость! Благородство неземное!

Душа исполненная добротою!

О волосы, струящиеся с плеч!

О чудный стан! О сладостная речь!

О взгляды, напоенные весною!

Уста, что нежных звуков красотою

Умеют мысль глубокую облечь!

Что ждет того, кто, видя только в вас

Блаженство, утешение, отраду

И вам себя вверяя как судьбе,

От вас отторгнут будет? Он тотчас

Познает плен душевного разлада,

Скорбь, мрак, рыдания, небытие.

Та, что сияла ярче всех светил,

Сокрылась от меня; и скорбь слепая

Мной овладела, в бездну увлекая,

Как судно без руля и без ветрил.

Истомы смертной я почти вкусил,

Когда нахлынули — разлука злая,

Страсть, упованья, опасений стая, —

Меня как волны этот шквал разил.

Раздался глас над рокотом морей,

Мне возвестивший: в вере, госпожой

Дарованной, пристанище дано.

— Ее по свету разметал борей, —

Ответил я. Истерзанный волной,

Зову не пристань, так морское дно.

Руин усталых тяжкое унынье,

Былого дерзновенья вечный сон,

Куски разбитых сводов и колонн,

Разъятый вал на сумрачной вершине —

Являют люду темному поныне,

Сколь слеп удел его, сколь краток он,

И только я, столь грешный, обделен

Понятием сего в моей гордыне.

Увы, мой пыл возвел вокруг меня

Повыше крепость, и хотя так зыбки

Ее устои, — правит мной обман.

Что для упрямца истина, — гоня

Желание уразуметь ошибки,

Желанием страдать он обуян.

Счастливая царица Океана,

Тобой трикрат Испания славна,

Твой Ум и Благородство чтит она,

Ей Польза щедрая твоя желанна.

Жемчужина Европы без изъяна,

Нет, не с Землей сравниться ты должна,

Твоих богатств ей не вместить сполна, —

А с Небом, да, божественная манна.

Достаток твой и власть увидев, гость

Глазам не верит и на то гневится,

Что о тебе молва еще мала.

Не город, — мир! В тебе все то сошлось,

Что есть в других: Испании частица, —

Ты целое собою превзошла.

Бреду один пустынею бесплодной,

Измучен думой давней и постылой,

Ведь солнце ясное, что мне светило,

Меня изгнало в ночь, во мрак холодный.

Бреду, надежде чистой неугодный,

Одолеваю холм, собравшись с силой,

И обращаю вспять свой взор унылый,

В дол дней ушедших, с этим столь несходный.

Мне видится в минувшем столько счастья,

А ныне столько мук в удел досталось,

Что сердце сражено и сжалось в страхе.

О, ревность, скорбь, забвенье, безучастье, —

Всё, что от рая прежнего осталось, —

К чему терзать лежащего во прахе?

Дерзнул — и устрашился я; но вот

Страх поборола дерзость, и, смелея,

Я ринулся в огонь, что жалит злее,

Коль прав на упованье не дает.

И опалил мне младость пламень тот,

Презрел я поздно, но не сожалею:

Ведь кто упорствует, свой бред лелея,

Тот разума вовек не обретет.

Порой пытаюсь вырваться из плена,

Но силы нет, и стоит ли труда?

И вновь склоняю голову смиренно.

Что ж, да пребудет вечною беда:

Ведь не к лицу, не к чести перемена

Тому, кто честно сдался навсегда.

Я порешил — опасное решенье! —

Что грудь броней одену ледяною,

Дабы любовь не помыкала мною

И не был я для жгучих стрел мишенью.

Пытался я спастись от пораженья —

Напрасный бред! Я сам беде виною:

Отдав свободу, гордость, сей ценою

Обрел я безысходные мученья.

Лед в пламени растаял — тем сильнее

Оно бушует ныне, полыхая,

Пронизывая мне дыханье жаром.

И смерти от огня я ждать не смею:

Чем пуще в сем костре я стражду яром,

Тем пуще вечный жар его вдыхаю.

Меж скал отвесных, гибельным проливом,

В скорлупке утлой — и ветрил-то нет! —

Влекусь за песнью сладостной вослед

Себе на горе по волнам бурливым.

Желаньем пылким, дерзостным порывом

Я отдан произволу злейших бед;

Покорствую ему, себе во вред,

Не властен следовать путем счастливым.

Я вижу кости белые на дне,

Я слышу вопли терпящих крушенье,

И рокот бури яростней вдвойне;

И уповать не смею на спасенье:

Везде опасность угрожает мне,

Страх пагубен, и тщетно дерзновенье.

Боль ярую терпеть уж не могу

И не могу, встречая взор ваш звездный,

Переносить покорно искус грозный,

Которого б не пожелал врагу.

Пытаюсь скинуть цепи, прочь бегу,

В отчаянье моля Амура слезно

Вернуть свободу мне, пока не поздно,

Хоть сам себе, измучившийся, лгу.

Но стоит ли противиться надменно,

И будет ли мне толк какой-нибудь

От сей попытки, тщетно дерзновенной?

Ваш взор нашел мне прямо в душу путь

И молнией ожег ее мгновенной,

Хоть невредимою осталась грудь.

О солнце, лезвия твоих лучей

Багрянят высь далекую, сверкая, —

Скажи мне, сыщется ль краса такая,

Что вровень той, кто свет моих очей?

О ветерок, дыханьем вешних дней

Ты нас ласкаешь, нежно овевая, —

Взгляни, вот злата пелена живая,

Скажи, касался ль ты косы пышней?

Луна, небесные огни, планеты,

Которым власть над судьбами дана, —

Двух звезд земных вам ведомы ль приметы?

Светила, солнце, ветер и луна, —

Вы зрели скорбь напраснее, чем эта,

Внимали стонам, что дарит она?

Вздыхаю — и желал бы, чтоб на волю

Душа в печальном вздохе отлетела,

Но тщетно, ибо смертного предела

Не достигаю, мучим смертной болью.

В пустыне сей, где сам с собой глаголю,

До сердца скал дойдет мой вздох несмелый,

Не тронув сердца той, что захотела

Обречь меня на злую эту долю.

Вздыхаю — но ни смерти, ни целенья

Себе не нахожу; и плач унылый

Мне утешенья не дарит ни крохи.

Любовь, дай вздохам гибельную силу:

Как лебедь жизнь кончает в сладком пенье,

Так испущу я душу в скорбном вздохе.

Едва зима войдет в свои права,

Как вдруг, лишаясь сладкозвучной кроны,

Свой изумруд на траур обнаженный

Спешат сменить кусты и дерева.

Да, времени тугие жернова

Вращаются, тверды и непреклонны;

Но все же ствол, морозом обожженный,

В свой час опять укутает листва.

И прошлое вернется. И страница —

Прочитанная — снова повторится…

Таков закон всеобщий бытия.

И лишь любовь не воскресает снова!

Вовеки счастья не вернуть былого,

Когда ужалит ревности змея.

Когда берет Пресьоса бубен свой,

Когда напевом ветер побеждает,

Рой алых роз уста ее рождают,

Персты творят жемчужин звонких рой.

И чудеса безгрешны, хоть порой

Смущают ум и душу возбуждают;

Пресьоса ими небу угождает,

Бесхитростной пленяя чистотой.

Навек запутались в кудрях прекрасной

Сердца влюбленных, и слепой божок,

Растратив стрелы на нее напрасно,

В очах ее светильник свой возжег:

Как две звезды, они сияют властно,

И в них — даров чудеснейших залог.

Святая дружба! Ты глазам людей

На миг свой образ истинный открыла

И вознеслась, светла и легкокрыла,

К блаженным душам в горний эмпирей,

Откуда путь из тьмы юдоли сей

В мир, где бы ложь над правдой не царила

И зла добро невольно не творило,

Указываешь нам рукой своей.

Сойди с небес иль воспрети обману

Твой облик принимать и разжигать

Раздоры на земле многострадальной,

Не то наступит день, когда нежданно

Она вернется к дикости опять

И погрузится в хаос изначальный.

Свидетель бог, я нем; сознаться надо,

Здесь всякий онемеет в восхищенье.

Чтоб описать сие сооруженье,

Я отдал бы червонный без досады.

Клянусь Христом, все, что доступно взгляду,

Мильоны стоило, и, без сомненья,

Севилье в славу, Риму в посрамленье

Столетье простоит сия громада.

Бьюсь об заклад, монарший дух, пожалуй,

Покинул вертограды горней славы,

Чтоб насладиться этими местами.

Сие услышав, некий бравый малый

Вскричал: «Сеньор солдат, клянусь, вы правы

Тот подлый лжец, кто будет спорить с вами!»

И с этими словами

Он шляпу сдвинул, огляделся лихо

И прочь пошел. И снова стало тихо.

Один храбрец в солдатском одеянье,

Жрец смерти рьяный в сотнях ратных споров,

Решил, что выгод нет от них и сборов

И прибыльней даянье, чем деянье.

Не слыша боле в кошеле бряцанья,

Встопорщил ус, дабы явить свой норов,

Кружок богатых приглядел сеньоров

И, подойдя, воззвал о подаянье:

«Подайте бедняку, себе ко благу,

Иль поступлю, клянусь рукой вот этой,

Как мне велит обычай мой военный».

Но тут один из них, схватясь за шпагу,

Вскричал: «С кем говорите вы, презренный?!

А коль подачки нету,

Что вам велит обычай ваш хваленый?»

Смельчак ему в ответ: «Уйти без оной!»

Был славный фехтовальщик Кампусано,[82]

Кинжалом, шпагою владел нехудо:

В Кастилье много изувечил люда,

А сам не получил и легкой раны.

Махнул он в Индии — на подвиг бранный:

Мнил, будет там ему дублонов груда;

Хромым, кривым вернулся он оттуда

И без руки — а золота ни грана.

Тогда, запасшись четок нитью длинной

Дубинкой да силком для мелких тварей,

В пустыне сей он порешил укрыться,

Живет он со своею Магдалиной,

Блажен и счастлив, как святой Гиларий:

Нет худа без добра, как говорится.

О смерти отблеск, злой кошмар, не надо

Терзать меня, изобразив конец,

Пришедший единенью двух сердец, —

Любовь последней служит мне отрадой.

Спеши туда, где дремлет за оградой

Тиран, замкнувшись в золотой дворец,

Где спит, за свой карман держась, скупец, —

Чтоб сон для них был мукой — не усладой, —

Пусть первому приснится, что народ

Стальные двери в гневе пробивает,

Что раб продажный в руки нож берет;

Второму — что богатство убывает,

Что в дом его проник разбойный сброд;

И пусть любовь в блаженстве пребывает.

Я время вызвал (вытянул!) на бой,

Когда наперекор его уставу

Пустился возрождать былую славу

Тех, кто в забвенье брошен был судьбой;

Но к этой увлеченности слепой

Могла ли спесь не подмешать отраву?!

Помстилось мне, что я нашел управу

На тьму веков. Как я был горд собой!

И тут меня, безумца, полонила

Любовь, чтоб ей одной мои чернила

Расплескивали радужную лесть.

И хоть могло бы время эти узы

В прах источить — оно бежит обузы,

Из мести оставляя все как есть.

Уже не стены, нет, — в обличье стен

Я вижу призрак нашей горькой славы:

Здесь пал Сагунто, город величавый,

Презревший смерть и посрамивший тлен.

Векам корыстолюбья, лжи, измен,

Вот он, пример величия кровавый:

Ни лестью, ни угрозами расправы

Не пошатнул твердыни Карфаген.

О, как бы мне твое, Сагунто, горе

С моим сплести — я с веком жил в раздоре,

Неколебимость возведя в закон.

И если, грозной жертве Ганнибала,

Тебе могила памятником стала,

Пусть и моим надгробьем станет он.

Промаявшись на пашне допоздна,

Спит селянин, а чуть сошла дремота,

Он вновь на пашне — новая работа

Рассветом для него припасена.

Едва уймутся плуг и борона,

Черед лозы, ей так нужна забота,

А дальше время жатвы, обмолота,

И снова пожня требует зерна.

Так вот предназначение людское:

Трудиться и, мечтой об избавленье

Прельщаясь, подвигаться вновь на труд.

Вот так жестоким кажется благое,

Ведь постоянство мира — в обновленье,

И лишь безумцы с ним войну ведут.

Я не страшусь ни злых зыбей, ни шквала,

Ни яростных пиратских каравелл,

Достанься даже рабство мне в удел —

Привыкнешь, и цепей как не бывало.

Я не страшусь ни подлого кинжала,

Ни — прямо в сердце — ливня скифских стрел,

Ни жарких пуль — пусть выстрел прогремел,

Спокойно жду я свой комок металла.

От смерти нам не спрятаться — она

Всех подчинит своей безликой силе,

Но разве это нас должно страшить?

Лишь тень забвенья смертному страшна,

Ведь о забытых и не скажешь: «Были…»

А что страшней, чем никогда не быть?!

Едва лишь солнце тысячами копий

Пронижет очертания вершин,

Торопится на пашню селянин,

Кляня безделье, вечный дождь и топи.

И вот могучий зверь — таким Европе

Предстал, красуясь, грозный властелин[84] —

Уже в ярме, и чернозем долин

Ждет превращенья в золотые копи.

Вернется пахарь к вечеру. Жена

Ему навстречу выйдет, и, ликуя,

Вокруг него завьется детвора.

И будет пир горой и чудо сна

Живительного… Кто ж судьбу такую

Сменял бы на сумятицу Двора?!

Пойми, Хуан, уж так устроен мир:

Нам не уйти от первородной кары,

И как там ни ломись твои амбары,

Ты будешь наг, беспомощен и сир.

Неужто для наследников-проныр

Стяжаешь? Как представлю эти свары…

Нет, золото бесплоднее Сахары,

Иное дело слава — наш кумир!

Стяжай-ка лучше славу, но делами,

А не своей гробницею надменной,

Где только мастерство да матерьял

И славятся. А ты — в могильной яме —

При чем здесь ты? Ведь мастер вдохновенный

Твоих останков нам не изваял!

Отнес октябрь в давильни виноград,

И ливни пали с высоты, жестоки,

И топит Ибер[85] берега в потоке,

Мосты, поля окрестные и сад.

Опять Монкайо привлекает взгляд

Челом высоким в снежной поволоке,

И солнце еле видно на востоке,

Когда сошли на землю мгла и хлад.

Вновь Аквилон терзает лес и море,

Везде — в полях и в гаванях — народ

От ветра двери держит на запоре.

И Фабьо на пороге Таис льет

Ручьи стыдливых слез, пеняя в горе,

Что столь бесплоден долгих дней черед.

Открой же мне, о вседержитель правый,

В чем промысл твой всевышний заключен,

Когда невинный в цепи заточен,

А суд творит неправедник лукавый?

Кто мощь деснице даровал кровавой,

Твой, божий, попирающей закон?

Чьей волей справедливый взят в полон

И наделен несправедливый славой?

Зачем порок гарцует на коне,

А добродетель стонет из подвала

Под ликованье пьяных голосов?

Так мыслил я. Но тут явилась мне

Вдруг нимфа и с усмешкою сказала:

«Глупец! Земля ли лучший из миров?»

Рукоплесканья, Мауро, не в счет,

Когда о славе речь; ее мерило —

Та мастерством питаемая сила,

Которая к бессмертью нас влечет.

Поверь, восторги, почести, почет,

Пускай толпа их славой окрестила,

В действительности — хищная могила,

Где нас (что дважды — смерть) забвенье ждет.

Все дело в похвалах. Они преградой

Становятся на избранном пути —

Так нам ли верить суетной удаче?

Ведь как там дифирамбы нас ни радуй,

В себе, в себе самих, и не иначе,

Величье мы способны обрести.

Пускай по жилам у тебя бежит

Кровь легендарных готов,[86] это пламя,

И золотыми римскими орлами

Ты увенчал громады пирамид.

Пускай сандал, какао и нефрит

Подносишь Марсу ты в походном храме,

И Рим запружен черными рабами,

И вся земля у ног твоих лежит,

Пускай для смертных стал ты вышним светом

И в тысячах восторженных поэм

Твоих деяний слышатся перуны,

Пускай ты правишь колесом Фортуны,

И все ж, коль добродетели при этом

Не нажито, остался ты ни с чем.

«Да с чем же ты в законники, Нисето,

Протиснулся? Ну полно, не робей,

Выкладывай, и кроткий брадобрей

Пускай тебе достанется за это».

«О, Фабьо, нет, я заявляю вето

На бритву, знай же: в бороде моей,

Как у Самсона в сонмище кудрей,

Весь мой секрет, все знание предмета».

«Ах вот как?! О податель бороды,

Вознесшийся над муторной рутиной

Школярской, о заботливый Меркурий,

А ну, займись-ка и моей щетиной

И чур, козлам об этой процедуре —

Ни-ни, чтоб не заблеяли суды».

«Ты, чьим рукам беспечно доверяла

Свой жалкий пульс когорта смельчаков,

Похоже, ты и в жалости таков,

Что жалость обнаруживает жало.

Перо твое куда страшней кинжала, —

Да это ж праздник для гробовщиков —

Твои рецепты, дюжина листков,

Они, ей-богу, стоят арсенала».

«Да, да, все так! Я и рожден пресечь

Ваш драгоценный род, исчадье тлена,

И если с легкой этой вот руки

Вас убивают ваши порошки,

Я — Ганнибал, который, спрятав меч,

Крушит несчастных зельями Галена».[87]

Вот, искупавшись, башенку тюрбана

Из тонкого ты строишь полотна,

И тотчас ты — заморская княжна,

Смиренная избранница султана.

Залюбовался я, но тут, Сусана,

Ты распустила перевивы льна,

И кудри, кудри за волной волна

Обрушились на влажный мрамор стана

И захлестнули трепетную грудь,

Чьи два холма — ландшафт земного рая,

Где добродетель кроткая живет.

И не пойму — добить или вернуть

Меня ты к жизни хочешь, затевая

Ревнивый спор бесспорнейших красот.

Какие б там ограды и замки

Родня твоя ни выдумала, Ана,

Клянусь, я в сердце вражеского стана

Проник бы, что мне пули и клинки!

Но вот гулянья эти у реки,

Да по утрам, да в пелене тумана,

Пускай ты в эту стынь уж так румяна,

Что вы с Авророй прямо двойники,

Нет, нет, уволь, — я знаю: март лукавый

Нагие тщится долы и дубравы

Отъять у хладной (вроде так?) зимы,

Но эти живописные боренья

Горячкой, друг мой, дарят и мигренью

И громоздят могильные холмы.

Оделся перво-наперво, потом,

На хлеб навьючив жареного сала,

Поел — уж так оно благоухало,

Не то б совсем казалось янтарем.

А ну как этот день, когда бритьем

Казнюсь, и вот наваха заплясала;

Наполируй-ка, брат, мои сусала, —

Ну чем не рай, с таким-то стригалем!

А уж в обед я растянусь на травке,

И тут, как говорится, для поправки

Невредно и хлебнуть… Смотри, Гаспар,

Не лучше ль вековать простолюдином,

Чем во Дворце, на полпути к сединам,

Внезапно встретить гибельный удар?

Так ты считаешь, Фабьо, что узор

В ладони наши врезавшихся линий

Предскажет нам и божьи благостыни,

И божий гнев? Ну до каких же пор

Мусолить нам плебейский этот вздор,

Подобно черни хныча о судьбине, —

Пойми, в руках у нас (не в паутине

Морщин!) и слава наша, и позор.

Пускай ты не король, но ты как дома

И во дворце. Да при твоем-то счастье

Державные нужны ли чудеса?

Ты над собой и так не знаешь власти,

И чем тебя ни потчуй небеса,

Тебе как будто все уже знакомо.

Творец! Решил до смертного конца

Я вечный пост блюсти на свете белом,

Раз бедность мне единственным уделом

Дана, — судьба несчастного истца.

И все же я спросить тебя, Творца,

Решил, истаявший душой и телом:

Твой голос, внятный неземным пределам,

Слабей, чем голосок судьи-лжеца?

Что проку в добродетели невинной,

Когда судья в тебя с любезной миной

Свои запустит когти без стыда?

О век, ты раболепнее рабыни!

Нет дураков, чтобы судиться ныне,

Коль приговор известен до суда!

Вот, Нуньо, двух философов портреты:

Один рыдал и хохотал второй

Над бренною житейскою игрой,

Чьи всюду и во всем видны приметы.

Когда бы я решил искать ответы

Вдали от этой мудрости и той —

Чье мненье мне служило бы звездой?

Из двух — какая сторона монеты?

Ты, видящий повсюду только горе,

Мне говоришь, что в трагедийном хоре

Пролить слезу — утеха из утех.

Но, зная, что слезами не поможешь

Добру и зла вовек не уничтожишь, —

Я, не колеблясь, выбираю смех.

Сотри румяна, Лаис, непрестанно

Их кислый запах выдает обман.

А если въелся в щеки слой румян,

Потри их мелом — и сойдут румяна.

Хотя природа и в руках тирана

И сталь кромсает сад, где сплошь бурьян,

Но разве хоть один найдешь изъян

В глухом лесу, чья прелесть первозданна?

И если Небо коже подарило

Правдивых роз румяна и белила,

Зачем же пальцем в щеки грим втирать?

Красавица моя, приди же в чувство!

Для совершенной красоты — искусство

Не в том ли, чтоб искусство презирать?

Мой преданный, разбитый мой челнок!

Гоним враждой и дружбою притворной,

Ты уцелел, и я гребу, упорный,

Пером и шпагой, а причал далек.

Перо истерлось, выщерблен клинок;

Но следом за удачей иллюзорной

Ты все плывешь — живучий, непокорный —

Из гавани надежд в моря тревог.

Правь на свою звезду, презрев событья;

Лишь дураку в диковину открытье,

Что вечных нет ни дружбы, ни вражды.

Мы лучшие года с тобой скитались,

И ради дней, что нам еще остались,

В порт не спеши и не страшись беды.

Мой Вавилон, где я увидел свет,

Чтоб стать навеки притчей во языцех!

Своих и пришлых ты укрыл в гробницах,

Гнездо мое, приют в годину бед!

Тюрьма уму и сердцу с давних лет,

Ты — школа зла, ты — представленье в лицах;

Вся спесь твоя — в разряженных тупицах,

Элизий, где живому места нет!

Оплот невежества, вражды кипенье,

Притон, где языки — страшней клинка.

Нет — еду прочь, и Турия-река

Да смоет эту грязь без промедленья!

Я видел ум в шутах у дурака,

И гнев спалил мое долготерпенье.

О сумасбродка Ночь, гнездо обмана,

Ты — пряха снов, ткачиха наваждений,

В край зыбких гор, безволных наводнений

Ты нас ведешь сквозь облака дурмана.

Твой дом — в мозгу безумца, шарлатана,

Ты — мать письмен, волшбы, изобретений,

Слепая рысь, пестунья преступлений,

Ты начеку и в страхе непрестанно.

Тьма, ужасы и зло в твоей отчизне;

Ты — сказочница, знахарка, больная,

Ты — жертва и палач: вот суть твоя.

Сплю иль не сплю, плачу тебе полжизни:

Днем усыпишь, коль ночь провел без сна я;

Когда ж я сплю, не знаю — жив ли я.

Уйти — и не уйти, бежать, остаться,

Чужую душу взять взамен своей,

Внимать Сирене,[89] словно Одиссей,

Пут не порвать, но к ней всем сердцем рваться,

Свечой истаять, снова разгораться,

И строить на песке, и ждать вестей,

Упасть с небес в круг адовых страстей,

Не каяться и духом не смиряться,

Молиться, верить, впасть с собой в разлад,

Терпенье звать труднейшею наукой

И временную муку — вечной мукой,

Отринуть правду, пить обмана яд —

Вот что зовется на земле разлукой:

Пожар в душе и вместо жизни — ад.

Упасть без чувств, очнуться исступленным,

И щедрым и скупым, покорным, властным,

Живым и мертвым, кротким и опасным,

Предателем — и верным, непреклонным,

Не знать покоя, с милой разделенным,

Стать яростным, счастливым и несчастным,

Непостоянным, стойким, хладным, страстным,

Пресыщенным, несытым, уязвленным,

Отраву звать божественным напитком,

Забыть о пользе, гнаться за убытком,

Поверить в то, что раем ад бывает,

Закрыть глаза на ложь, на заблужденье,

Вложить всю жизнь, всю душу в наслажденье

И есть любовь: кто сам любил, тот знает.

Я говорю, как прежде говорил,

Что дружба — лучший дар для человека;

Но нет испанца, римлянина, грека,

Кто знал бы совершенной дружбы пыл.

Блажен, кто этот перл в себе открыл,

Кому дала небесная опека

Дар дружбы, нам неведомый от века, —

Когда бы я таким счастливцем был!

О друге печься, другом величаться —

Вот благо! С другом вёдро и ненастье

Делить, всю душу другу доверять —

Не дай нам бог вовеки повстречаться!

Уж лучше никогда не видеть счастья,

Чем жить под страхом друга потерять.

Дочь времени, что в веке золотом,

Прекрасная, на свете пребывала,

Откуда кривда прочь тебя изгнала

Под стон несчастных и железа гром,

Святая Истина, ты божий дом

Украсила, в нем солнцем воссияла,

Ты миром в нашей вечной битве стала

И лучшим благом на пути людском.

О дева непорочная, нагая,

Сразишь ли ты измену, алчность, злобу —

Ты, солнца божьего живой зрачок?

Жизнь совести, глагол земли! Но, что бы

Я ни сказал, — почту ль тебя, благая?

Не ты ли, Истина, сама есть бог?

Вам, Тяжбы, бью челом, покуда цел;

Темна юрис-премудрость, не взыщите!

Когда ж конец судебной волоките,

Иль ей дано бессмертие в удел?

Попрала кривда столько правых дел!

Надежды вы без жалости крушите,

И правота нуждается в защите,

Коль крючкотвор крючком ее поддел.

О горы ябед, реки словоблудья!

Рождают вас и губят лишь чернила,

Над правом правовед творит расправу.

О дева Истина, о Правосудье!

Продажностью стяжав худую славу,

Ужели ты невинность сохранила?

Ну, Виоланта! Задала урок![90]

Не сочинил я сроду ни куплета,

А ей — изволь сонет. Сонет же — это

Геенна из четырнадцати строк.

А, впрочем, я четыре превозмог,

Хоть и не мыслил о судьбе поэта…

Что ж, если доберусь я до терцета,

Катрены не страшны мне, видит бог.

Вот я трехстишья отворяю дверь…

Вошел. И не споткнулся, право слово!

Один терцет кончаю. А теперь,

С двенадцатым стихом — черед второго…

Считайте строчки! Нет ли где потерь?

Четырнадцать всего? Аминь! Готово.

О, как нехорошо любить притворно!..

Но как забыть, отдав ей больше году,

Свою любовь? Прогонишь в дверь природу,

Она в окно стучится вновь упорно.

Отвергнутой заискивать — позорно,

И верной быть неверному в угоду, —

Необходимо дать себе свободу —

Предмет любви избрать другой проворно.

Увы! Любить без чувства невозможно,

Как ни обманывай себя прилежно,

Тому не выжить, что в основе ложно.

Нет, лучше ждать настойчиво и нежно,

И может быть, от искорки ничтожной

Он вспыхнет вновь, костер любви мятежной.

Сорочку изумрудную невинно

Снимаешь ты, переменив наряд,

О роза, цвет александрийских гряд,

Избранница восточного кармина!

То кровь коралла, то огонь рубина,

То искры пурпура в тебе горят!

Неравных пять лучей твой трон творят

Невечный, огненная сердцевина!

Благослови творец, в тебя влюбленный,

Но, глядя на пунцовые одежды,

Мы думаем о перемене дней.

Как тратит ветер возраст твой зеленый!

Как ненадежны ветхие надежды,

Чья участь — опуститься до корней!

О жизнь, твой беглый свет обман для нас!

За воздух держимся честолюбиво,

В надежде дерзновенной это диво

Подольше удержать в последний час!

Цветок, который на снегу угас,

Лист, на ветру дрожащий сиротливо, —

Стремительного времени пожива!

Что за надежда глуби наших глаз?

Вассал твой смертный — тяжба двух стремлений:

Одно — алчба подземного предела,

Другое хочет в небесах витать.

Суди сама, чей труд благословенней:

Землей Земли пребыть стремится тело,

Душа желает Небом Неба стать.

О женщина, услада из услад

И злейшее из порождений ада,

Мужчине ты и радость, и награда,

Ты боль его и смертоносный яд.

Ты добродетели цветущий сад

И аспид, выползающий из сада,

За доброту тебя прославить надо,

За дьявольскую ложь — отправить в ад.

Ты кровью нас и молоком взрастила,

Но есть ли в мире своенравней сила?

Ты шелест крыл и злобных гарпий прыть.

Тобою нежим мы сердца и раним,

Тебя бы я сравнил с кровопусканьем,

Оно целит, но может и убить.

Верни ягненка мне, пастух чужой,

Ведь у тебя и так большое стадо,

А он — моя последняя отрада,

В разлуке с ним я потерял покой.

Не мил ему ошейник золотой,

Бубенчик медный — лучше нет наряда;

А нужен выкуп — вот тебе награда:

Теленок, будет год ему весной.

Ты доказательств просишь? Вот приметы:

Глазенки с поволокой, как спросонок,

Шерсть темная, сплошные завитки.

Хозяин — я. Чтобы проверить это,

Пусти его — ко мне придет ягненок

И будет соль лизать с моей руки.

Терять рассудок, делаться больным,

Живым и мертвым стать одновременно,

Хмельным и трезвым, кротким и надменным,

Скупым и щедрым, лживым и прямым;

Все позабыв, жить именем одним,

Быть нежным, грубым, яростным, смиренным,

Веселым, грустным, скрытным, откровенным,

Ревнивым, безучастным, добрым, злым;

В обман поверив, истины страшиться,

Пить горький яд, приняв его за мед,

Несчастья ради счастьем поступиться,

Считать блаженством рая тяжкий гнет, —

Все это значит: в женщину влюбиться;

Кто испытал любовь, меня поймет.

Король — легенда есть — был деревом пленен,[91]

А юноша один так с мрамором сдружился,

Что близ своей любви он вечно находился,

И камню страсть свою вверял всечасно он.

Но тот, кто в грубый ствол и в камень был влюблен,

Надеждой большею, бесспорно, тот гордился.

Мог подойти он к ним, когда мечтой томился,

Лобзанием своим был тайно награжден.

Увы, о, горе мне! Я о скале тоскую.

Зеленый плющ, что той скале родня,

Жестокий, дикий плющ разжалобить хочу я.

Надежду скорбную в душе своей храня,

Что ты, крылатый бог, коль от любви умру я,

В такой же камень здесь ты превратишь меня!

Как дым, что в небе вычертил почти

Живой узор — и все уж улетело;

Как ветер, что везде шныряет смело,

А сеть расставишь — пустота в сети;

Как пыль, что тучей вьется по пути,

Но дождь пошел — и тут же пыль осела;

Как тень, что похищает форму тела,

Но тела нет — и тени не найти, —

Так речи женщин: фальшь в любом ответе;

Прельстятся чем-нибудь, — рассудок вон! —

Стыд потеряв, забудут все на свете.

Непостоянство — имя им. Смешон,

Кто верит женщине: лишь дым и ветер,

Лишь пыль и тлен — то, в чем уверен он.

Небесный свете, на высокий лад

Я восхвалял тебя былой порою;

Но квинта лопнула, и в низком строе

Запела лира; я ли виноват?

Среди моих бесчисленных утрат

Моя же боль смеется надо мною;

Я в крайности, и ты тому виною:

Ведь ты на милости не тароват!

Сколь высоко тебя бы я восславил,

Когда бы помогла мне исцелиться

Хвала вельмож от нищеты и прозы!

Ты все же мне сокровища оставил,

Хотя на них и зависть не польстится:

Две книги, три холста, четыре розы.

Всколебли сон серебряных зыбей,

О, Бетис, кипарисами венчанный,

На отчий край, издревле осиянный

Сенеками, хрустальный плач пролей!

Слезами затопи печаль полей,

Пой «Одиночеств» переплеск чеканный —

Неповторимый свет, кудесник странный,

Друг Полифема канул в мир теней.

Он смертной частью должен откупиться

От Времени; изысканная лира

Последний пункт включает в договор.

Он мертв и жив: пусть Гонгору для мира

Сей погребальный сохранит костер,

Где лебедь пал, там феникс возродится.

Смотри, как ствол могуч и величав,

Он горд — сторукий! — молодым цветеньем,

И, даже рухнув, он глядит с презреньем

На небо, распростертый среди трав.

Но Громовержец, гордеца поправ,

Уже карает дерево смиреньем:

Цветение унижено гниеньем, —

Где гордой кроны непокорный нрав?

Смотри, что сотворяет луч разящий,

Подумай о Юпитеровой власти,

О том, как ствол печально наземь лег.

Умерь гордыню и для пользы вящей

Открой глаза, чтоб на чужом несчастье

Усвоить жизни горестный урок!

Ты пал? О да — ведь ты дерзнул, храбрец.[94]

Дерзнул ты? Да — и пал, о дерзновенный.

Твой прах сокрыт в могиле белопенной,

А слава в небо вознесла венец.

К чему ты был покорен, о юнец,

Судьбе (ошибка горькая!) надменной?

Чьи слезы льются? То янтарь бесценный,

Дар Гелиад, дань любящих сердец.

Решился ты, отвагою младою

Подвигнутый, достичь твоей мечты;

Огнем объятый, принят был водою.

И я, пусть не достигнув высоты,

Тебя, бесстрашный, превзошел бедою:

Пал, не оплаканный, — и пал, как ты.

Коль в душу заглянув свою, застану

Ее во власти призрачной и милой

Обмана, что сама она просила,

Сочту я легким бремя, легкой рану.

Но если не поддамся я обману

И душу боль охватит с прежней силой,

Взмолюсь Амуру: «Исцели, помилуй!

Меня преследуешь ты слишком рьяно».

Звезда меня жестокая мытарит:

Влача незрячих подозрений бремя,

Не вижу благ, провижу лишь мученья.

И лишь одно сулит мне исцеленье:

Кончину мне в свой срок подарит время, —

Но знаю: мне оно и жизнь подарит.

Служа заблудшему, вы заблудились.

Прочь, мысли жалкие! С меня довольно

Шагов, что завели в тупик невольно,

Шагов, что на распутьях заблудились.

Что нужно вам и чем вы возгордились,

Мои печали вознеся крамольно?

Ведь вам подобных покарали больно,

Ведь боги на дерзнувших осердились.

Даруют жизнь моим досужим думам

Сосна могучая, ручей проворный

Здесь, в милой сердцу роще сокровенной.

Но ветром древо зыблется угрюмым,

Но мчит без устали поток покорный:

Страшится мощный, слезы льет смиренный.

Боясь хозяйских окриков и кары,

Пегас в былом, с терпеньем бедняка

Влечет он плуг и сносит боль пинка,

Прикрыт рядном, униженный и старый.

Он, злато презиравший, в битве ярый,

Ослаб и одряхлел, дрожат бока:

Ему, смиренному, страда тяжка,

Ему, смиренному, тяжки удары.

Сопровождал его ретивый бег

Лишь огнь его дыханья; долгий век

Сломил того, кто первый был меж всеми.

Пред правдой, юный, он не трепетал,

Но вот последний день его настал:

Всему несет конец седое время.

О суетное время, ты как птица,

Как молодая лань среди полян,

Ты дней моих и радостей тиран,

Судьбой моей вершит твоя десница!

Поймать ли то, что так привольно мчится,

Лукаво ускользая, как туман?

Приманка дивная, чья суть обман!

Мой свет, в конце которого темница!

Твой гнев изведав, я смирился разом,

Сбирая крохи за косой твоею, —

О просветленье, горькое стократ!

Я был слепцом, стал Аргусом стоглазым,

Я вижу, как ты мчишь — и цепенею!

Как таешь ты, утрата из утрат!

На путы в удивленье зрит Самсон,

И путы в удивлении: что стало

С тем, кто, как нити, их срывал, бывало?

Они дрожат, но ведь дрожит и он.

Тот, что врата вознес на гордый склон,

Гигант, неистощимых сил зерцало, —

Перед врагами клонится устало,

Коварно взятый хитростью в полон.

Судья жестокий входит, обрекая

Его глаза на смерть, а он, вникая

В обман, с улыбкой молвит палачам:

«Коль я не мог увидеть, что Далила[95]

Меня, могучего, перехитрила, —

Я сам проклятье шлю моим очам».

О светлый Бетис, весла пощади,

Не будь хрустальной кораблю препоной,

Остепенись, приют в тиши зеленой

Дай путнику и гавань для ладьи.

Поющий у Леванта[96] на груди

(Он скуп на злато в щедрости хваленой), —

Чело укрась коралловой короной

И бисерной росою остуди.

Но только, царь с трезубцем, сделай милость

Не сдерживай ладью; чтобы сравнилась

С крылатою стрелою на ветру!

Коль ты не внял моей мольбе унылой,

Царь седовласый, внемли зову милой:

Он и моря смиряет поутру.

Когда-то полноводный Эбро зля,

Ты возвышался гордым исполином —

Под кружевным зеленым балдахином

Ты нежил Бетис и его поля.

Но время сокрушило короля,

И плачешь ты на берегу пустынном,

И горько плачет, разлученный с сыном,

Широкий Бетис и его земля.

Грозила небу вздыбленная крона,

Но и тебя земли сокроет лоно —

И в этом так похожи мы с тобой.

Тебя оплакивает Бетис ясный,

Но кто оплачет мой удел злосчастный?

Я даже в этом обойден судьбой.

О Кордова! Стобашенный чертог![97]

Тебя венчали слава и отвага.

Гвадалквивир! Серебряная влага,

Закованная в золотой песок.

О эти нивы, изобилья рог!

О солнце, источающее благо!

О родина! Твои перо и шпага

Завоевали Запад и Восток.

И если здесь, где средь чужого края

Течет Хениль, руины омывая,

Хотя б на миг забыть тебя я смог,

Пусть грех мой тяжко покарает рок:

Пускай вовеки не узрю тебя я,

Испании торжественный цветок!

О влага светоносного ручья,

Бегущего текучим блеском в травы!

Там, где в узорчатой тени дубравы

Звенит струной серебряной струя,

В ней отразилась ты, любовь моя:

Рубины губ твоих в снегу оправы…

Лик исцеленья — лик моей отравы

Стремит родник в безвестные края.

Но нет, не медли, ключ! Не расслабляй

Тугих поводьев быстрины студеной.

Любимый образ до морских пучин

Неси неколебимо, и пускай

Пред ним замрет коленопреклоненный

С трезубцем в длани мрачный властелин.

Я пал к рукам хрустальным, я склонился

К ее лилейной шее; я прирос

Губами к золоту ее волос,

Чей блеск на приисках любви родился;

Я слышал: в жемчугах ручей струился

И мне признанья сладостные нес.

Я обрывал бутоны алых роз

С прекрасных уст и терний не страшился.

Когда, завистливое солнце, ты,

Кладя конец любви моей и счастью,

Разящим светом ранило мой взор;

За сыном вслед пусть небо с высоты

Тебя низринет, если прежней властью

Оно располагает до сих пор.

Ныне, пока волос твоих волна

Блещет, как золото, лелея блики,

Ныне, пока твой образ ясноликий

Ярче, чем белых лилий белизна,

Шея же так сиятельно стройна,

Что перед ней хрусталь — обломок дикий,

И грациозность утренней гвоздики

Прелестью губ твоих превзойдена,

Дай испытать хоть миг блаженства малый

Локонам, шее, лбу, глазам твоим,

Прежде чем все, что облик твой равняло

С искрой хрустальной, с блеском золотым,

С лилией белой и с гвоздикой алой,

Будет земля и прах, зола и дым.

Как загоревшийся в рассветной рани

Бисер на свежем розовом цветке

Или узор искусный на куске

Шитой жемчужинами алой ткани —

Так на щеках пастушки, что румяней

Крови, разлитой в белом молоке,

Слезы зажглись, когда она в тоске

Горестных не смогла сдержать рыданий.

Вздох ее каждый нежен и горяч:

Милая размягчить способна, плача,

Даже холодный каменный утес.

Если скалу растрогать может плач,

То мое сердце слабое тем паче

Тает, как воск, от вздохов и от слез.

Вслед за Авророй алой, золотой

Солнечный луч, пройдя врата Востока,

Поднял короной пламенной в высоком

Небе ее венок, из роз витой.

Птицы, заголосив наперебой,

Встретили свет, струящийся потоком,

Кто — веселясь, кто — с горестным упреком,

В чистом просторе, в зелени густой.

Но, в этот миг явившись, Леонора,

Силу даря ветрам и душу скалам,

Песнь завела, и перестал мой слух

Птицам внимать, затмилась мглой Аврора —

Или вокруг природа мертвой стала,

Или же я, прельщенный, слеп и глух.

Выйди, о Солнце, вспыхни, расчерти

Пестрым узором вздыбленную гору,

В небе сменяя белую Аврору,

Шествуй по алому ее пути;

Верное нраву своему, впусти,

В утренний мир Фавония и Флору,[98]

Радостные лучи даря простору,

Зыбь серебри и ниву золоти;

Чтоб, если Флерида придет, цветами

Дол разукрашен был, но если зря

Жду я и не придет она, то пламя

Не расточай, в вершинах гор горя,

Вслед за Авророй не спеши, лучами

Луг золотя и воды серебря.

Нимфа, решив венком украсить лоб,

В сумерках на лугу цветы срывала;

Сколько стеблей рука ее ломала,

Столько же вырастало из-под стоп.

Ветер, прильнув к ее кудрям, разгреб

(Словно неся над рощей опахало

В час, когда луч зари забрезжил ало)

Локонов нежных золотистый сноп.

Но, осенив главу прелестной деве,

Вспыхнул венок редчайшей красоты,

Золото отграничивший от снега.

Пусть в нем горят не звезды, а цветы,

Ярче, клянусь, он, чем у той, что, девять

Воспламенив огней, взирает с неба.

Желая жажду утолить, едок

Разбил кувшин, поторопясь немножко;

Сменил коня на клячу-хромоножку

Среди пути измученный ездок;

Идальго, в муках натянув сапог,

Схватил другой — и оторвал застежку;

В расчетах хитроумных дав оплошку,

Снес короля и взял вальта игрок;

Кто прогорел, красотку ублажая;

Кто сник у генуэзца в кабале;[99]

Кто мерзнет без одежды в дождь и мрак;

Кто взял слугу — обжору и лентяя…

Не перечесть несчастных на земле,

Но всех несчастней — заключивший брак.

Я был оплакан Тормеса волною,

И мертвенный меня осилил сон,

И трижды рыжекудрый Аполлон

Прогнал коней дорогою дневною.

Случилось так, что силой неземною,

Как Лазарь, был я к жизни возвращен;

Я — Ласарильо нынешних времен,

И взысканы мы с ним судьбой одною.

И я рожден близ Тормеса, в Кастилье,

И мой хозяин слеп, лукав, жесток:

Сожжен в огне страстей и втоптан в пыль я.

О, если б я, как Ласарильо, мог

За злость слепца и за свое бессилье

Сквитаться — и пуститься наутек!

На бабочку взгляни: отринув страх,

В огонь, на чей порыв пенять не вправе

И Феникс, — к ослепительной забаве

Она летит на трепетных крылах.

Не ведая раскаянья, впотьмах

Спешит она в слепом своем тщеславье

На свет, влекущий к огненной расправе

Порханье, обреченное на прах.

Уже оплывший столп ей стал могилой,

Чья толща — лепта пчелки легкокрылой:

Чем ярче цель, тем жарче западня!..

А ты и старческому тленью рада,

Чем дым в глаза — не пламя, но пощада,

И этот дым — коварнее огня.

Вы, сестры отрока, что презрел страх,[101]

В долине По укрывшие на кручах

Колонны стройных ног — в стволах могучих

И косы золотистые — в листах,

Вы зрели хлопья пепла, братний прах

Среди обломков и пламен летучих,

И знак его вины на дымных тучах,

Огнем запечатленный в небесах, —

Велите мне мой помысел оставить:

Не мне такою колесницей править,

Иль солнце равнодушной красоты

Меня обрушит в пустоту надменно,

И над обломками моей мечты

Сомкнется безнадежность, словно пена.

В Неаполь правит путь сеньор мой граф;[102]

Сеньор мой герцог путь направил к галлам.

Дорожка скатертью; утешусь малым:

Нехитрой снедью, запахом приправ.

Ни Музу, ни себя не запродав, —

Мне ль подражать придворным подлипалам! —

В трактире андалузском захудалом

Укроюсь с ней от суетных забав.

Десяток книг — не робкого десятка

И не смиренных цензорской рукой, —

Досуг — и не беда, что нет достатка.

Химеры не томят меня тоской,

И лишь одно мне дорого и сладко —

Души спасенье и ее покой.

Не столь смятенно обойти утес

Спешит корабль на пасмурном рассвете,

Не столь поспешно из-под тесной сети

На дерево пичугу страх вознес,

Не столь — о Нимфа! — тот, кто вышел бос,

Стремглав бежит, забыв про все на свете,

От луга, что в зеленом разноцветье

Ему змею гремучую поднес, —

Чем я, Любовь, от взбалмошной шалуньи,

От дивных кос и глаз ее желая

Спастись, стопам препоручив испуг,

Бегу от той, кого воспел я втуне.

Пускай с тобой пребудут, Нимфа злая,

Утес, златая сеть, веселый луг!

Вальядолид. Застава. Суматоха![103]

К досмотру все: от шляпы до штиблет.

Ту опись я храню, как амулет:

От дона Дьего снова жду подвоха.

Поосмотревшись, не сдержал я вздоха:

Придворных — тьма. Двора же нет как нет.

Обедня бедным — завтрак и обед.

Аскетом стал последний выпивоха.

Нашел я тут любезности в загоне;

Любовь без веры и без дураков:

Ее залогом — звонкая монета…

Чего здесь нет, в испанском Вавилоне,

Где как в аптеке — пропасть ярлыков

И этикеток, но не этикета!

Всяк обнаружит ваше кривостопье,

Столкнувшись с вами, наш Анакреон:

У ваших скорбных стоп веселый звон —

Элегии на сладеньком сиропе.

Не тень ли вы теренцианца Лопе:

К опоркам комедийным шпоры он

Приладил и, бесовский взяв разгон,

Загнал коня крылатого в галопе.

В глаза не видя греческого, — в спешке

Толмачить вы взялись, горды собой,

Очки надев, как шоры, для насмешки.

Наставьте их на мой глазок слепой,

Который сыплет грецкие орешки,

Из коих вы раскусите любой.

Ни стройный лебедь, в кружевные всплески

Одевший гладь озерного стекла

И влагу отряхающий с крыла

Под золотистым солнцем в перелеске,

Ни снег, в листве соткавший арабески,

Ни лилия, что стебель в мирт вплела,

Ни сливки на траве, ни зеркала

Алмазных граней в изумрудном блеске

Не могут состязаться в белизне

С белейшей Ледой, что, зеленой тканью

Окутав дивный стан, явилась мне;

Смирило пламень мой ее дыханье,

А красота умножила вдвойне

Зеленый глянец рощ и рек сиянье.

В озерах, в небе и в ущельях гор[105]

Зверь, рыба или птица — тварь любая,

Заслышав плач мой, внемлет, сострадая,

Беде, меня томящей с давних пор,

И даже если горе и укор

Вверяю я ветрам, когда сухая

Жара придет, всю живность увлекая

В тень рощ, в глубины рек, в прохладу нор,

То всякий зверь, в окрестности живущий,

Бредет за мной, дыханье затая,

Оставив лоно вод, луга и кущи,

Как будто эти слезы лил не я,

А сам Орфей — настолько всемогущи

Его печаль и нега, боль моя.

Зовущих уст, которых слаще нет,[106]

Из влаги, обрамленной жемчугами,

Пьянящей, как нектар, что за пирами

Юпитеру подносит Ганимед,

Страшитесь, если мил вам белый свет:

Точно змея, меж яркими цветами

Таится между алыми губами

Любовь, чей яд — источник многих бед.

Огонь пурпурных роз, благоуханье

Их бисерной росы, что будто пала

С сосцов самой Авроры, — все обман;

Не розы это — яблоки Тантала,

Они нам дарят, распалив желанье,

Лишь горький яд, лишь тягостный дурман.

Величественные слоны — вельможи,[107]

Прожорливые волки — богачи,

Гербы и позлащенные ключи

У тех, что так с лакейским сбродом схожи.

Полки девиц — ни кожи и ни рожи,

Отряды вдов в нарядах из парчи,

Военные, священники, врачи,

Судейские — от них спаси нас, боже! —

Кареты о восьмерке жеребцов

(Считая и ведомых и ведущих),

Тьмы завидущих глаз, рук загребущих

И веющее с четырех концов

Ужасное зловонье… Вот столица.

Желаю вам успеха в ней добиться!

В могилы сирые и в мавзолеи

Вникай, мой взор, превозмогая страх, —

Туда, где времени секирный взмах

Вмиг уравнял монарха и плебея.

Нарушь покой гробницы, не жалея

Останки, догоревшие впотьмах;

Они давно сотлели в стылый прах:

Увы! бальзам — напрасная затея.

Обрушься в бездну, пламенем объят,

Где стонут души в адской круговерти,

Скрипят тиски и жертвы голосят;

Проникни в пекло сквозь огонь и чад:

Лишь в смерти избавление от смерти,

И только адом истребляют ад!

Сей дивный — из порфира — гробовой

Затвор сокрыл в суровом царстве теней

Кисть нежную, от чьих прикосновений

Холст наливался силою живой.

Сколь ни прославлен трубною Молвой,

А все ж достоин вящей славы гений,

Чье имя блещет с мраморных ступеней.

Почти его и путь продолжи свой.

Почиет Грек. Он завещал Природе

Искусство, а Искусству труд, Ириде

Палитру, тень Морфею, Фебу свет.

Сколь склеп ни мал, — рыданий многоводье

Он пьет, даруя вечной панихиде

Куренье древа савского в ответ.

Доверив кудри ветру, у ствола

Густого лавра Филис в дреме сладкой

На миг забылась; золотистой складкой

Волна волос ей плечи оплела;

И алая гвоздика расцвела

В устах, сомкнув их тишиною краткой,

Чьей свежести вкусить решил украдкой

Сатир, обвивший плющ вокруг чела,

Но не успел — нежданно появилась

Пчела, и в нежный, пурпурный цветок

Пронзительное жало погрузилось;

Был посрамлен бесстыдный полубог:

Прекрасная пастушка пробудилась

И он настичь ее уже не смог.

Вчера родившись, завтра ты умрешь,

Не ведая сегодня, в миг расцвета,

В наряд свой алый пышно разодета,

Что на свою погибель ты цветешь.

Ты красоты своей познаешь ложь,

В ней — твоего злосчастия примета:

Твоей кичливой пышностью задета,

Уж чья-то алчность точит острый нож…

Увы, тебя недрогнувшей рукой

Без промедленья срежут, чтоб гордиться

Тобой, лишенной жизни и души…

Не расцветай: палач так близко твой,

Чтоб жизнь продлить — не торопись родиться,

И жизнью смерть ускорить не спеши.

Эй, жизнь моя!.. Молчание ответом?

Вот все, что я оставил за собою,

А краткий век мой, загнанный судьбою,

Исчез из глаз, и путь его неведом.

Ушли года, ушло здоровье следом,

И проглядел их я за суетою.

И жизни нет — одно пережитое,

Как нет и сил сопротивляться бедам.

Вчера прошло, а Завтра не настало,

Мое Сегодня мимолетней взгляда,

И то, чем был я, быть уже устало.

Вчера, сегодня, завтра… Та триада,

Что из пеленок саван мне сметала

В текущей очередности распада.

Стою у стен отеческого края —

Они сдались, былые бастионы;

В осаде лет, устав от обороны,

Не устояла доблесть вековая.

Иду в поля — жжет солнце, допивая

Ручей, снегами вешними вспоенный,

И глушит заросль пастбищные склоны,

Печальным овцам небо закрывая.

Вхожу в мой дом, пристанище невзгоды,

Навстречу разоренью и разладу;

Гляжу, как посох сгорбили скитанья,

Как затупили шпагу мою годы, —

И не на чем остановиться взгляду,

Не увидав печати умиранья.

От юности до старости, дыша

Чистейшим воздухом, в лачуге милой

Ты жил, где колыбелью и могилой —

Кров из соломы, пол из камыша.

В тиши спокойной солнце не спеша

Тебя целебной наделяет силой,

Здесь день просторней темноты постылой,

И прозревает в немоте душа.

Ты не по консулам считаешь годы,[109]

Твой календарь — весенних пашен всходы,

От веку благостны твои края.

Здесь воздержанье служит к пользе поздней,

И если нет наград, то нет и козней,

И чем скромней, тем ярче жизнь твоя.

О смерти я давно судьбу молю:

Жизнь, Лисида, мне смерти тяжелее.

Любимым не был я, но не жалею,

Что без надежд любил я и люблю.

Сирена, я твой нежный взгляд ловлю:

Чем бездна сумрачней, тем он светлее…

Меня напрасно привязали к рее[110] —

Ты напоешь погибель кораблю.

Погибну я. Но каждое мгновенье

Твою весну пятнает поступь дней.

Когда же не оставит разрушенье

И памяти от красоты твоей,

Тогда былое возвратить цветенье

Ничья любовь уже не сможет ей.

Чем ты отличен от кривых зеркал,

Коль вот она — незримая граница,

Где взор, едва от жизни отстранится,

Встречает смерти мстительный бокал.

Кто эту ткань зловещую соткал

Из блеска розовеющей денницы,

Пока, в зеркальной заключив темнице,

Ты на затменье солнце обрекал?

И если я, решаясь на измену,

По-дружески смотрю на оба лика,

Мне боль твердит, что в этом правды нет.

А если жизни я поддамся плену,

Как ни пленяйся — налицо улика,

На этот свет бросающая свет.

Последний мрак, прозренья знаменуя,

Под веками сомкнется смертной мглою;

Пробьет мой час и, встреченный хвалою,

Отпустит душу, пленницу земную.

Но и черту последнюю минуя,

Здесь отпылав, туда возьму былое,

И прежний жар, не тронутый золою,

Преодолеет реку ледяную.

И та душа, что бог обрек неволе,

Та кровь, что полыхала в каждой вене,

Тот разум, что железом жег каленым,

Утратят жизнь, но не утратят боли,

Покинут мир, но не найдут забвенья,

И прахом стану — прахом, но влюбленным.

Здесь у меня собранье небольшое

Ученых книг, покой и тишина;

Моим очам усопших речь внятна,

Я с мертвыми беседую душою.

И мудрость их вседневно правит мною,

Пусть не всегда ясна — всегда нужна;

Их стройный хор, не ведающий сна,

Сон жизни полнит музыкой немою.

И если смерть великих унесла,

Их от обиды мстительной забвенья

Печать — о, славный дон Хосеф![111] — спасла.

Необратимые бегут мгновенья,

Но всех прекрасней те из их числа,

Что отданы трудам блаженным чтенья.

Оплачь его, изгнанница Астрея,[112]

Он был недолгим гостем в жизни дольной;

Перо и речь он отдал мысли вольной

И, слову жизнь даря, играл своею.

Он лебедь был, и, с ветром спорить смея,

Дивил он песнью дерзкой и крамольной.

Не ведал он, что смерть тропой окольной

Шла с каждым звуком песни все быстрее.

Записывай же злое назиданье

Своею кровью, что на ране стынет,

Тебя навек безмолвью обрекая:

«Кто сердце выскажет, тот сердце вынет.

Где речь — вина, немотство — наказанье.

Я не молчал — и молча умираю».

Четыре сотни грандов круглым счетом;

Титулоносцев — тысяча и двести

(Что за беда, коль кто-то не на месте!)

И брыжей[113] миллион, подобных сотам;

Нет счету скрягам, подлипалам, мотам,

Побольше их, чем сладких слов у лести;

Тьмы стряпчих, чья стряпня — погибель чести,

Беда и горе — вдовам и сиротам;

Иезуиты, что пролезут в щелку, —

Все дело в лицемерье и в расчете;

И месть и ненависть — за речью лживой;

Немало ведомств, в коих мало толку;

Честь не в чести, но почести в почете;

Вот образ века, точный и правдивый.

Подмешивали мне в вино чернила,

Как паутиной, оплели наветом:

Не ведал я покоя, но при этом

Меня ни злость, ни зависть не томила.

По всей Испании меня носило,

Я был замаран мерзостным памфлетом,

Вся мразь меня старалась сжить со свету,

Вся сволочь мне расправою грозила.

О кабачок, храм истины! О кубки!

О вольное житье отпетой братьи!

О резвые дешевые голубки!

Пусть состоит при королях и знати,

Кто в честолюбье ищет благодати,

А мне милее выпивка и юбки!

Еще зимы с весной не кончен спор:

То град, то снег летит из тучи черной

На лес и луг, но их апрель упорный

Уже в зеленый облачил убор.

Из берегов стремится на простор

Река, став по-апрельски непокорной,

И, галькой рот набив, ручей проворный

Ведет с веселым ветром разговор.

Спор завершен прощальным снегопадом:

По-зимнему снег на вершинах бел,

Миндаль весенним хвастает нарядом…

И лишь в душе моей не запестрел

Цветами луг, любовным выбит градом,

А лес от молний ревности сгорел.

Студеный пламень, раскаленный лед,

Боль, что, терзая, дарит наслажденье,

Явь горькая и радость сновиденья,

Беспечность, что полным-полна забот;

Предательство, что верностью слывет,

Средь уличной толпы уединенье,

Усталость в краткий миг отдохновенья,

И права, и бесправия оплот;

Сама себе и воля, и темница —

Покончить в силах с ней лишь смерть одна,

Недуг, что от лекарств не исцелится, —

Любовь, едва рожденная, дружна

С небытием. В ней рай и ад таится,

И враг самой себе во всем она.

Мне о Тантале вспомнился рассказ:

Как он стоит, наказанный богами,

По грудь в воде, и ветвь, дразня плодами,

Качается пред ним у самых глаз.

Захочет пить — уйдет вода тотчас,

Захочет есть — плод не достать руками;

Средь изобилья стонет он веками,

От жажды и от голода томясь.

В сей притче видишь ты, как, окруженный

Богатствами, терзается скупой, —

Мне ж видится в монашенку влюбленный:

Вблизи плода стоит он над водой,

Но, голодом и жаждой изнуренный,

Лишь иногда дотронется рукой.

Правдивейшее это показанье

О муже, что достоин быть святым;

Пускай спознался он с грешком каким,

Ведь жизнь его — сплошное покаянье.

К жене прикован, нищетой томим,

Он тещины изведал истязанья,

Был шурин у него — как наказанье

И сын — характером не херувим.

Меж кузницей и мастерской каретной

Он обитал; всегда был жизни рад,

Хоть не видал в глаза монетки медной;

Нуждою да несчастьями богат,

Жил мучеником: был женатый, бедный;

Содеял чудо: умер не рогат.

Как таешь ты в горсти, как без усилья

Выскальзываешь, время золотое!

Как мерно, смерть, бесшумною пятою

Стираешь ты земное изобилье!

Бездушная, ты все пускаешь пылью,

Что юность возвела над пустотою, —

И в сердце отзываются тщетою

Последней тьмы невидимые крылья.

О смертный наш ярем! О злая участь!

Ни дня не жить, не выплатив оброка,

Взымаемого смертью самовластно!

И, ради смерти и живя и мучась,

Под пыткой постигать, как одинока,

Как беззащитна жизнь и как прекрасна…

Пусть стол в заморских яствах у вельможи.

Мне с кружкой кислого вина не хуже.

Уж лучше пояс затянуть потуже,

Чем маяться без сна на пышном ложе.

Храни на мне мой плащ дырявый, боже, —

Прикроет он от зноя и от стужи.

Я не завишу от портных; к тому же

И вору мало выгоды в рогоже.

Мне трубочка моя подруги ближе;

Чтоб влезть повыше, я не гнусь пониже,

Не жертвую покоем ради блажи.

Похмельная отрыжка лучше дрожи.

Пускай деляга лезет вон из кожи,

Мне — вакховы дары, ему — куртажи.

Огнем и кровью, злое наважденье,

Со мной ведешь ты беспощадный бой,

И не могу, растоптанный тобой,

Я дух перевести ни на мгновенье.

Но пусть я обречен на пораженье,

Тебе-то что за честь в победе той?

Живу и так лишь милостью чужой

Я в путах собственного униженья.

Ослабь невыносимость скорбных уз,

Дай мне вздохнуть, мой неприятель ярый,

Мучитель заблудившихся сердец;

Потом умножь моих страданий груз —

И, нанеся последние удары,

Со мною ты покончишь наконец.

Гот, житель горных ущелий, сумел

Объединить вместе графства Кастилий;

К быстрому Бетису, к водам Хениля

Вышли наследники доблестных дел.

Ты получила Наварру в удел;

Брак с Арагоном (брак равных по силе)

Дал тебе земли обеих Сицилий;

Гордым Миланом твой меч овладел.

Ты Португалию дланью железной

Держишь. Приводит Колумб-мореход

Готов к пределам земли неизвестной.

Но берегись, чтоб враги в свой черед,

Соединившись, не взяли совместно

Все, что как дань тебе каждый дает.

Фавор, продажная удача — боги,

Вся власть у злата, что с добром в раздоре,

Кощун и неуч — в жреческом уборе,

Безумье и стяжанье — в белой тоге;

Достойный плахи — в княжеском чертоге,

И в утеснении — людское горе,

Науки, ум — в опале и позоре,

В чести спесивец, пустозвон убогий.

Вот знаки, что согласно предвещают

Твое падение, о Рим надменный,

И лавры, что чело твое венчают,

Гласят о славе, но таят измены

И гром карающий не отвращают —

Зовут его на капища и стены.

Вникать в закон — занятие пустое,

Им торговать привык ты с давних пор;

В статьях — статьи дохода ищет взор:

Мил не Ясон тебе — руно златое.

Божественное право и людское

Толкуешь истине наперекор

И купленный выводишь приговор

Еще горячей от монет рукою.

Тебя не тронут нищета и глад;

За мзду содеешь с кодексами чудо:

Из них не правду извлечешь, а клад.

Коль ты таков, то выбрать бы не худо:

Или умой ты руки, как Пилат,

Иль удавись мошною, как Иуда.

О Тахо! Ты своих могучих вод

Сдержи ликующее нетерпенье,

Пока ищу (но отыщу ль?) забвенье

Хоть в чем-нибудь я от твоих невзгод…

Умерь свою веселость! Видишь, тот,

Кто весел был всегда, теперь в смятенье,

Уносит в океан твое теченье

Потоки слез, что безутешный льет.

Ты берега свои усей камнями,

И пусть твой звонкий смех замрет, река,

Пока неудержимо слезы сами

Бегут из скорбных глаз моих, пока

Твое теченье полнится слезами

И топит в них себя моя тоска.

Ты в Рим идешь, надеясь Рим найти, —

Нет, пилигрим, ты не найдешь святыни:

Лишь трупы стен ты созерцаешь ныне,

Лишь прах и пепел у тебя в горсти.

Не по холмам, где жизнь бурлит, идти

Приходится — по горестной пустыне:

От гордых храмов золотой латыни

Одни обломки на твоем пути.

Но Тибр струится, город огибая,

Как встарь: и мы потоки слез струим:

Нас бренность жизни мучит роковая.

Где вечное твое величье, Рим?!

Все — преходяще. Лишь волна речная

Скользит, и плеск ее невозмутим.

Коль Клиту суждена за преступленье

Петля на шею, а Менандру — трон,

Кто будет, о Юпитер, устрашен

Пред молнией, что стынет в промедленье?

Когда б ты дубом был от сотворенья,

Не высшим судией, чей свят закон,

Твой ствол кричал бы, кривдой возмущен,

И, мраморный, ты б вопиял о мщенье.

За малое злодейство — строгий суд,

Но за великое — на колеснице

Преступника в венце превознесут.

Клит хижину украл, и он — в темнице;

Менандр украл страну, но люди чтут

Хищенье — подвигом его десницы.

Сатиры ваши, трубные стишата,

Дошли, бедовый кордовец, до нас —

Друзья мне принесли в недобрый час

Творений ваших кипы в два охвата.

Наверное, у вас ума палата,

Раз их коснулось столько рук и глаз,

Хоть и замечу, что грязца как раз

Вся стерлась, не достигнув адресата.

Я не решился их читать, страшась

Не остроты, — нужна была отвага,

Чтобы руками трогать вашу грязь.

Но стерлась грязь, и я почту за благо,

Когда мою чувствительную часть

Сия обслужит чистая бумага.

Не накоплять, но щедрою рукою

Дарить — вот, Казимир, к богатству путь;

Пусть шелком Тира[116] ты оденешь грудь —

Нет места в ней душевному покою.

Ты господин, но вижу пред собою

Всю твоего существованья суть:

Ты раб своих забот, не обессудь,

В плену томимый собственной алчбою.

Ты душу златом мудрости укрась,

Не попусти ее стать гробом злата,

Поскольку злато перед богом — грязь.

Не верь богатству — слово неба свято,

Вот правда: обделен на свете сем

Бедняк во многом, а скупец — во всем.

Стихий разбушевавшихся игра

Испании рассерженное море

На берег бросила, и сдался в споре

Песок, что был защитою вчера.

Чудовищная вздыбилась гора

И рухнула; померкло солнце в горе.

И даже не помыслить об отпоре,

Когда тебя трясет, как школяра.

Какой мне был преподнесен урок!

Сколь страшную сулила мне могилу

Судьба! От гибели на волосок

Я был, казалось. Но всему свой срок,

И снова, слава богу, приютила

Забвенья гавань утлый мой челнок.

Те, кто в погоне за своим товаром[117]

Способны поднести лишь мадригал,

В ответ не удостоятся похвал,

Неблагодарность заслужив недаром.

Пускай зудят — мол, обрекаешь карам

Ты, как Далила, — что бы там ни врал

Ударившийся в выспренность бахвал,

Ты без даров не соблазнишься даром.

Все те, кто не из Марсова колена,

Тебя к любви лишь золотом склонят,

А нет его, — как ни склоняй колена,

Бессилен шквал стихов и серенад,

Пером не завоюешь Телемсена:

Амур — дитя и лишь подаркам рад.

Рассыпанные по небу светила

Над темной ночью поражают взгляд

И блеск заемный отдают назад,

Которым солнце их, уйдя, снабдило.

На вид цветы ночные так же хилы,

Нам кажется, не дольше дня стоят

Горящие цветы садовых гряд,

А звезды выживают ночь насилу.

И наши судьбы — зданья без опор.

От звезд зависит наша жизнь и рост.

На солнечном восходе и заходе

Основано передвиженье звезд.

На что же нам, затерянным в природе,

Надеяться, заброшенным в простор?

Казались сада гордостью цветы,

Когда рассвету утром были рады,

А вечером с упреком и досадой

Встречали наступленье темноты.

Недолговечность этой пестроты,

Не дольше мига восхищавшей взгляды,

Запомнить человеку было надо,

Чтоб отрезвить его средь суеты.

Чуть эти розы расцвести успели, —

Смотри, как опустились лепестки!

Они нашли могилу в колыбели.

Того не видят люди-чудаки,

Что сроки жизни их заметны еле,

Следы веков, как миги, коротки.

Взглянув на кудри, коим ночь дала,

Рассыпавшимся по плечам, свободу,

Вздохнула Синтия и вновь в угоду

Тирану дню их строго прибрала.

Но царственность ее волос, чела

Обязана не холе, не уходу.

Краса, что составляет их природу,

Отнюдь не ухищреньями мила.

Лик, чистый, как снега вершины горной,

Где отразился заревом восток,

Не возвеличить модою притворной.

Прикрасы хитроумные не впрок

Той красоте, природной и бесспорной,

Что расцветает в свой заветный срок.

Ты видишь розу? Чистой и прекрасной

На свет царица рождена.

Но, облаченная в шипы, она

Защиту будет в них искать напрасно.

И ты… Не тщись загадкой быть неясной,

Но уступи, поняв: скудеть должна

Краса, что строгостью ограждена

И все же неизбежному подвластна.

Когда б желаньем розе не гореть,

Пришлось бы ей, не испытав боренья

За цвет и аромат свой, умереть.

Смири свою красу — она в смиренье

Затмит свой строгий облик; и приветь,

Приветь расцвет своей поры весенней.

Прекрасное — луч трепетный рассвета,

Рожденный в бесконечной высоте;

Запечатлевшись в чистой красоте,

В нем Солнца вечного живет примета.

Не передать достойно диво это

Искуснейшею кистью на холсте

И не найти слова благие те,

В которых может быть оно воспето.

Диана ль посребрила ночь луной,

Квадрига ль Феба полдень позлатила, —

Во храм преобразился мир земной,

И чудеса, что в нем любовь явила,

Под силу описать любви одной:

Мир — холст ее, слова ее — светила.

Пришел, увидел, был я побежден:

Как все, я заплатил свой долг пред вами

В единый миг опутан был цепями

И без вины на муки осужден.

Непостижим вердикт, но утвержден.

Надежд лишенный, тешусь я мечтами,

Живу одним — своим служеньем даме

И знаю, что умру не награжден.

Тот, для кого надежда — преступленье,

Не может согрешить и в помышленье, —

Я эту истину познал вполне.

Но, коль, несчастия виной сочли вы,

Конечно же, виновен несчастливый,

И оправдаться не под силу мне.

Пройдя чреду и радостей, и мук

По воле времени, любви, судьбины;

Надежды все утратя до единой

И цепи, ваш подарок, сбросив с рук;

Постигнув суетность всего вокруг —

И вы, и целый мир тому причиной;

Остыв душою — в этом вы повинны —

И честолюбья излечив недуг;

Вкусив покой, хотя его смутила

Угроза, жизнь мрачившая мою

И страх в нее вселившая постылый,

Я обольщеньям веры не даю:

Скрестил я руки перед грозной силой,

Впервые в жизни побежден в бою.

Он, в белоперый облечен убор,

Брат нежный нимф из рощи густолистой,

Стремится вдаль кометой серебристой,

Стихии пенной бороздя простор.

И пусть сатир вперяет острый взор:

Не аквилон вздувает парус чистый,

А тщится белизна красой лучистой

Сравняться с вечными венцами гор.

Так пусть же, сил божественных орудье,

Гладь озера он белой режет грудью

И снега затмевает торжество!

Все воды эти обрекут забвенью:

Мои мольбы, мое уединенье,

Мой вздох завистливый — и песнь его.

Скорей подворья, нежели дворцы;

Кривые улочки, бездомных рати;

Здесь женщины — как жеребцы по стати,

И слабосильней женщин — жеребцы.

Богач епископ, нищие купцы;

В речах уколы — кстати и некстати,

Тьмы санбенито, мало благодати;

Дрянь на виду, в загоне храбрецы;

Прокисший и поблекший Вакх в таверне;

Церера хилая; Гермес — прохвост;

Тончайший Гонгора средь глупой черни

Да провалившийся навеки мост —

Вот Кордова; кто к сей прибавит скверне,

Пускай присочинит к сонету хвост.

Молчанье, в склепе я твоем укрою

Перо слепое, хриплый голос мой,

Чтоб скорбь не обратилась в звук пустой,

В знак на песке, что будет смыт волною.

Ищу в забвенье смерти и покоя,

От опыта, не от годов седой;

Не перед разумом — перед судьбой

Склонюсь, дань времени платя — собою.

Желанья и надежды укрощу

И в ясности, откинув обольщенья,

Жизнь в тесные пределы помещу.

Чтобы меня не одолело мщенье

Того, чьих ков я избежать хочу

В спасительном уединенье.

Хоть аспид злой к твоей груди приник

И, в одоленье доблести напрасной,

Из мук твоих творит свой яд опасный,

В исток отравы обратив родник,

Лови спокойствия блаженный миг

Под ширью неба безмятежно ясной,

Не внемля реву бури своевластной,

Не видя времени свирепый лик.

Так, не склоняясь пред нещадным роком,

Лишь зрителями будем мы с тобой

В театре мира суетно жестоком.

Там недостойный вознесен судьбой.

Следит Фортуна равнодушным оком,

Кто победит, кто проиграет бой.

Сколь малым временем обязан тот,

Кто родился на свет в наш век бесплодный,

Когда обман и зло царят свободно,

Гонима доблесть, низости почет;

Когда ничьей души не увлечет

Пыл бескорыстья, доброты природной,

И должен быть доволен неугодный

Обидами и чередой невзгод.

Ловушки честолюбья, месть, измены;

Одно лишь правда — правый страх того,

Кто, чуя гибель, прочь спешит с арены.

Лесть ярая попрала естество,

Попрала честь, лжи даровав презренной

Всю власть закона, славу, торжество.

Двойная мука мне в удел дана:

Когда молчу, я не в ладу с собою,

А между тем признание любое —

И новый риск, и старая вина.

Вот и сейчас угроза мне слышна:

Сулит мне кары враг, грозит бедою;

Он знает: права нет за правотою,

За все я обречен платить сполна.

Мне суждено Фортуной своенравной

Принять в молчанье смерть и злой навет,

Коль право немо, истина бесправна.

Таков подлейший времени завет:

Сойди с ума, умри в борьбе неравной,

Но воли ни перу, ни слову нет.

Не обольстят меня надежды впредь,

Не огорчат, рассеясь, обольщенья:

Мне дорого дались года ученья,

Смирив себя, сумел я присмиреть.

Зато смогу без горечи смотреть

На перемены все и превращенья,

Как должное приму вражду и мщенье,

Прощу обиды, чтобы их презреть.

Не обманусь, как все, тщетой придворной,

Где выгод ищут в низости позорной,

Чтоб, проиграв, изведать стыд вдвойне.

Обычай общий изменить посмею

И буду горд, коль сохранить сумею

То, что бесценно, хоть и не в цене.