Запретная дверь

1

Сперва ветерок был не сильнее долгого вздоха — он проходил по техасскому нагорью, словно выражая какую-то печаль, присущую самой Природе.

Они сидели на свежем воздухе, в позднем послеполуденном свете, потому что исходили из того, что дом нашпигован «жучками» и всё, что они скажут внутри, будут прослушивать в реальном времени.

Точно так же они не доверяли ни верандам, ни амбару, ни конюшням.

Когда им нужно было обсудить что-то важное, они уходили к садовым креслам под массивным дубом во дворе — креслам из красного дерева, — и смотрели на ровную, распластанную степь, что катится к далёкому горизонту и, насколько хватало взгляда, тянется до самой вечности.

В воскресный день, когда к вечеру стало клониться солнце, Ансел и Клэр Хоук сидели в этих креслах: у неё — мартини, у него — скотч «Macallan» со льдом. Они собирались с духом перед телепрограммой, которую не хотели смотреть, но которая могла изменить их жизнь.

— Что за «бомбу» они обещают? — спросила Клэр.

— Это телевизионные новости, — сказал Ансел. — Они почти каждую историю подают так, будто она сейчас потрясёт основы мира. Так они мыло продают.

Клэр наблюдала за ним: он смотрел на густую, дрожащую траву и на необъятность неба так, будто никогда от них не уставал и всякий раз, обращая на них внимание, видел в них новый смысл. Крупный мужчина с выветренным лицом и руками, искорёженными работой, он выглядел так, словно сердце у него может быть твёрдым, как кость, — хотя Клэр не знала никого нежнее.

За тридцать четыре года брака они пережили трудные времена и разделили немало удач. Но теперь — и, возможно, ещё долго, сколько бы им ни было отпущено вместе, — их жизнь определяли одно благословение и одна невыносимая потеря: рождение единственного ребёнка, Ника, и его смерть в тридцать два года прошлым ноябрём.

— Мне кажется, дело уже не только в продаже мыла, — сказала Клэр. — Скорее это… какой-то злобный, чёртов поворот ножа в ране.

Ансел протянул левую руку, и она крепко сжала её.

— Мы всё обдумали, Клэр. У нас есть план. Мы готовы ко всему.

— Я не готова потерять ещё и Джейн. Никогда не буду готова.

— Этого не случится. Они такие, какие есть, она такая, какая есть, и я бы каждый раз ставил деньги на неё.

И как раз в тот миг, когда небо цвета выцветшего денима начало темнеть, уходя в сапфир, и словно покрываться глянцем, ветерок усилился и заставил дуб зашептать листвой.

Их невестка, Джейн Хоук, которая была им так же близка, как могла бы быть близка родная дочь, недавно оказалась обвинена в шпионаже, измене и семи убийствах — преступлениях, которых она не совершала. Она должна была стать единственной темой сегодняшнего выпуска Sunday Magazine — часовой телепередачи, которая редко посвящала кому бы то ни было больше десяти минут, будь то президент или поп-певец. Самая разыскиваемая беглянка Америки и медийная сенсация, Джейн в таблоидах получила ярлык «прекрасного чудовища» — прозвище, которое звучало в анонсах предстоящего специального выпуска Sunday Magazine .

Ансел сказал:

— Её обвинение этим одураченным большим жюри, теперь вот это телешоу, весь этот шум… ты понимаешь, что это должно означать?

— Ничего хорошего.

— Но я думаю, у неё есть доказательства, которые уничтожат этих сукиных сынов, и они знают, что доказательства у неё. Они в отчаянии. Если она найдёт журналиста или кого-то в Бюро, кому, может быть, сможет довериться…

— Она уже пыталась. Чем больше история, тем меньше тех, кому можно доверять. А история больше этой не бывает.

— Они в отчаянии, — упрямо повторил Ансел. — Швыряют в неё всё, что могут, пытаются настроить против неё всю страну, сделать из неё чудовище, которому никто никогда не поверит.

— И что тогда? — встревожилась Клэр.

— А тогда вот что: этого не будет.

— Не понимаю, откуда у тебя такая уверенность.

— По тому, как они её демонизируют, по этой истерии, которую они раздули в СМИ… Это уже слишком. Слишком много навалено на слишком многое. Люди это чувствуют.

— Те, кто её знает, — да. Но это же не весь мир.

— Люди повсюду, — сказал Ансел. — Говорят о том, что же там на самом деле, не подстава ли это.

— Какие люди? Повсюду — это где?

— Да по всему интернету.

— С каких пор ты вообще проводишь в интернете хоть пять минут?

— С тех пор как началось вот это новое… с ней.

Солнце, казалось, прокатилось за горизонт — хотя на самом деле это горизонт откатывался от солнца. В тот миг, когда весь остававшийся свет дня стал косвенным, разлитым по красному западному небу, ветер снова усилился и рождался уже как настоящий ветер — будто всё вокруг было заведено, как часовой механизм.

Когда с вечнозелёного дуба посыпались свободно державшиеся листья, Клэр отпустила руку Ансела и накрыла ладонью свой бокал; он прикрыл свой.

В доме не было приватности, а они ещё не закончили утешать друг друга — в горе и в надежде, готовясь к надругательству, которым станет эта телепередача. Ветер принёс темноту, темнота принесла холодок; но море звёзд было чудом — и источником утешения.

2

В десяти милях от ранчо Хоуков Эгон Готтфри руководит операцией: взять Ансела и Клэр Хоук под контроль и добиться от них самого полного содействия в поисках их невестки.

Впрочем, «под контроль» — слово чересчур официальное. У каждого в команде Готтфри есть действующие удостоверения Министерства внутренней безопасности. Есть и действительные документы АНБ и ФБР — хотя в этих двух ведомствах они числятся лишь на бумаге. Им начисляют три зарплаты и обеспечивают три пенсии — якобы за то, что они «сохраняют и защищают» Соединённые Штаты, хотя на деле они работают на революцию. Руководители революции следят, чтобы их пехота была щедро вознаграждена той самой системой, которую она намерена свалить.

Благодаря успешной карьере в Министерстве внутренней безопасности Эгону Готтфри предложили примкнуть к техно-аркадийцам — визионерам, которые ведут тайную революцию. Теперь он один из них. А почему бы и нет? Он и в Соединённые Штаты всё равно не верит.

Техно-аркадийцы изменят мир. Они усмирят сварливое человечество, покончат с бедностью, создадут утопию с помощью технологий.

Во всяком случае, так нас хотел бы убедить Неизвестный Драматург.

Хоуков не арестуют. Готтфри и его люди возьмут их в своё распоряжение. Ни адвокатов, ни суда — ничего такого.

Прибыв в Уорстед, штат Техас, вскоре после четырёх пополудни, Эгон Готтфри успевает заскучать в этом городишке уже через полчаса после заселения в Holiday Inn.

В 1896 году, когда эта захолустная дыра стала перевалочным пунктом, через который фермы и ранчо окрестностей отправляли свою продукцию на рынок, она называлась «Станция Стрижки овец» — из-за того, сколько тюкованной шерсти проходило тут по пути к текстильным фабрикам.

Такова история, и нет смысла в ней сомневаться.

К 1901 году, когда поселение получило статус города, основатели решили, что название «Станция Стрижки овец» недостаточно изысканно для их видения будущего. К тому же остряки регулярно называли её «Станцией Овечьего дерьма». Тогда её переименовали в Уорстед — по образцу Уорстеда, прихода в Норфолке, Англия, где впервые начали делать камвольную шерсть.

Во всяком случае, именно в это Готтфри и должен верить.

Теперь здесь живут больше четырнадцати тысяч простых сельских обитателей.

Как бы они ни называли этот город, Эгон Готтфри видит в нём нечто тонкое, недописанное — словно карандашный набросок художника перед тем, как он перейдёт к маслу. Но так ему кажется в любом месте.

На улицах нет тени. Единственные деревья — в парке на городской площади, будто на декорации выделили ограниченный бюджет.

Под закат он бродит по центру: дома тут в основном с плоскими крышами и парапетами — такими, за которыми и злодеи, и шерифы в тысячах старых фильмов приседают, чтобы стрелять друг в друга. Многие здания сложены из местного известняка или из рыжевато-ржавого, пескоструйного кирпича. Архитектура здесь настолько однообразна и проста, что даже торговая палата не назвала бы её «живописной».

У стейкхауса «Хулио», где бар выходит на приподнятую крытую террасу с видом на улицу, Палома Сазерленд и Салли Джонс — две агентки под началом Готтфри, приехавшие из Далласа, — сидят ровно там, где и должны: потягивают напиток за столиком у самой улицы. Он проходит мимо, и они ловят его взгляд.

А в парке, на скамейке, Руперт Болдуин изучает газету. В Hush Puppies, в просторном вельветовом костюме, бежевой рубашке и боло с декоративной бирюзовой пряжкой он выглядит как занудный школьный учитель биологии, но на самом деле он жёсткий и беспощадный.

Когда Готтфри проходит мимо, Руперт лишь прочищает горло.

На другой скамейке сидит Винс Пенн — вдвое шире, чем выше, с плоским лицом и огромными руками прирождённого душителя.

Винс держит пригоршню камешков. Время от времени он со злобной точностью швыряет очередной — метя в беспечных белок, которых уорстедцы приучили доверять людям.

К югу от парка стоит двухзвёздочный семейный мотель «Пёрпл Сейдж Инн» — такая же неубедительная локация, как и любая в этом городе.

Перед номером 12 припаркован кастомный Range Rover от Overfinch North America — с серьёзными доработками по мощности, карбоновым обвесом и титановым выхлопом с двойными заслонками; недавно такая привилегия появилась у некоторых участников революции. Этот Range Rover означает, что двое старших агентов Готтфри — Кристофер Робертс и Дженис Дерн — уже заселились.

Считая самого Эгона Готтфри и двух людей, которые прямо сейчас ведут наблюдение за въездом на ранчо Хоуков в десяти милях к востоку от Уорстеда, группа из девяти человек в сборе.

В этой операции они не используют одноразовые телефоны — даже не рации Midland GXT, которые нередко бывают полезны. В некоторых местах страны, и Техас — одно из них, слишком много параноиков убеждены, что элементы власти и отдельных отраслей плетут злодейские заговоры; среди таких встречаются и действующие силовики, и бывшие военные, и они проводят бессчётные часы, прослушивая СВЧ-передачи в поисках доказательств, которые подтвердили бы их безумные подозрения.

Во всяком случае, так нас хотел бы убедить Неизвестный Драматург.

Готтфри продолжает прогулку по городу уже не для того, чтобы удостовериться в присутствии своей команды, а просто чтобы убить время; солнце клонится к закату и заливает улицы багровым светом. Некогда бледные известняковые стены теперь сияют отражением — и кажутся сложенными из полупрозрачного оникса, подсвеченного изнутри. Светится сам воздух, словно весь невидимый спектр — инфракрасный и прочий — начинает проявляться глазу, будто иллюзия, именуемая миром, сейчас лопнет и покажет, что скрывается под этой так называемой реальностью.

Эгон Готтфри — не просто нигилист, считающий, что жизнь лишена смысла. Он радикальный философский нигилист: он утверждает, что объективного основания для истины не существует, значит, не существует и самой истины; более того, весь мир и его существование — существование всех — это фантазия, яркий морок.

Мир эфемерен, как сон; каждый миг дня — мираж в бесконечных сотах миражей. Единственное, о чём он может с уверенностью сказать, что это существует, — его разум, завернутый в иллюзию физического тела. Мыслю — значит, существую. Но его тело, его жизнь, его страна и его мир — всё это иллюзия.

Приняв такой взгляд на человеческую участь, ум попроще мог бы сойти с ума, капитулировать перед отчаянием. Готтфри же сохранил рассудок, потому что подыгрывает иллюзии, называемой миром, словно это театральная постановка для непостижимой аудитории, словно он — актёр в драме, сценария которой никогда не видел. Это кукольный театр. Он — марионетка, и его это устраивает.

Его это устраивает по двум причинам. Первая — у него до остроты отточено любопытство. Он сам себе фанат и жаждет узнать, что с ним будет дальше.

Вторая — Готтфри нравится его роль фигуры власти, имеющей силу над другими. Пусть всё это ничего не значит, пусть он ничем не управляет и просто плывёт по течению, чтобы не выделяться, — всё равно куда лучше быть тем, через кого Неизвестный Драматург проявляет свою власть, чем тем, на кого эта власть обрушивается.

3

Комната освещалась только потусторонним мерцанием телевизора; по стенам пульсировали едва заметные отблески движущихся на экране фигур — словно призрачные гости…

Энсел, окаменев, сидел прямо в кресле; в его серых глазах отражалась ложь и передёргивания Sunday Magazine …

Клэр не могла больше оставаться на месте, не могла просто смотреть, слушать и ничего не делать. Она поднялась и стала ходить взад-вперёд, огрызаясь в экран: «Дерьмо», «Лжец», «Ты, мерзкий ублюдок».

Это было не похоже ни на один прежний выпуск Sunday Magazine . Раньше программа избегала и слащавых хвалебных сюжетов, и ядовитых нападок, старалась держать баланс, порой даже выглядела почти высоколобой. Но это… Это была самая отвратительная таблоидная эксплуатация и нагнетание истерики. Этот спецвыпуск — «Прекрасное чудовище» — имел одну цель: выставить Джейн злым ангелом, предательницей своей страны, способной не просто на ужасающую жестокость, но, возможно, и получающей удовольствие от бессмысленных убийств.

На получасовой паузе ведущий начал дразнить тем самым «бомбовым» разоблачением, которым они несколько дней торговали в анонсах. Торжественным, зловещим тоном он пообещал показать его в следующем сегменте.

Пока шла первая реклама, Клэр присела на низенькую табуретку, закрыла глаза и обхватила себя руками — её пробирал холод.

— Что это такое, Энсел? Это же не журналистика — ни на йоту.

— Убийство репутации. Пропаганда. Те, против кого она попёрла, — гнилые жилы, что тянутся через правительство и технокомпании. Они готовы на всё, лишь бы уничтожить её, прежде чем она успеет рассказать правду.

— Ты думаешь, после этого люди всё ещё будут её защищать?

— Думаю. Эти идиоты слишком усердствуют, перегибают палку: лепят из неё девчачью версию Дракулы, Чарльза Мэнсона и Бенедикта Арнольда — в одном флаконе.

— Многие поверят… — тревожно сказала Клэр.

— Некоторые — да. Тупые. Доверчивые. Но не все. Может, даже не большинство.

— Я не хочу больше это смотреть.

— Я тоже. Но у нас нет выбора, верно? Мы — одно целое с Джейн. Они взрывают её жизнь — взрывают и нашу. Мы должны увидеть, что от нас останется, когда эта передача закончится.

После паузы Sunday Magazine вернулась к фотографии Джейн, сделанной после завершения подготовки в академии ФБР в Куантико, где она познакомилась с Ником: его тогда прикомандировали к Командованию боевой разработки Корпуса морской пехоты на той же базе. Затем показали свадебные снимки: Ник — в парадной форме морпеха, Джейн — в простом белом платье. Какая потрясающая пара.

Увидев своего погибшего сына и его невесту — такими счастливыми, такими живыми, — Клэр захлестнули эмоции.

Комментарий перешёл на кадры награждения Ника Военно-морским крестом — наградой на одну ступень ниже Медали Почёта ; Джейн смотрела на него с такой любовью и гордостью…

Клэр поднялась с табуретки, подошла к Энселу, присела на подлокотник его кресла и положила руку ему на плечо; он положил ладонь ей на колено, сжал и сказал:

— Я знаю.

И тут диктор заговорил о самоубийстве Ника прошлым ноябрём. Они с Джейн были дома, в Александрии, Вирджиния, готовили ужин, выпили немного вина. Их мальчик, Трэвис, ночевал у соседей — у другого пятилетнего ребёнка, чтобы родители смогли провести романтический вечер вдвоём. Ник пошёл в ванную… и не вернулся. Джейн нашла его одетым, сидящим в ванне. Служебным боевым ножом морской пехоты он так глубоко перерезал себе горло, что задел сонную артерию. Он оставил записку; первая фраза, написанная его аккуратным курсивом, дальше распалась на обрывки: «Со мной что-то не так. Мне нужно. Мне очень нужно. Мне очень нужно умереть».

С тех пор, как Джейн позвонила с той страшной вестью, прошло больше четырёх месяцев. Но слёзы Клэр и сейчас были такими же горячими, как тогда.

— Это, — торжественно произнёс диктор, — была история Джейн Хоук, и расследование полиции Александрии подтвердило каждую деталь. В дни после смерти Ника друзья говорят, что Джейн стала одержима тем, что она считала необъяснимым ростом самоубийств по всей стране. Она обнаружила, что тысячи счастливых, успешных людей — таких, как её муж, — без истории депрессии, лишают себя жизни без видимых причин. Взяв отпуск в ФБР и погрузившись в горе так глубоко, что друзья опасались за её психическое состояние, она начала изучать эту тревожную тенденцию — и вскоре это полностью поглотило её.

На миг показалось, что тон передачи может измениться: будто всё сказанное о Джейн в первые полчаса теперь рассмотрят с более сочувственной точки зрения, посеяв сомнения в официальном образе «предательницы» и «жестокой убийцы».

Затем в эфир вывели профессора университета, специалиста по профилактике суицидов. Он заявил, что в росте самоубийств за последние два года нет ничего необычного: показатели всегда колеблются. Он уверял, что доля обеспеченных, внешне благополучных людей, которые убивают себя, по-прежнему находится в нормальных пределах.

— Так не бывает, — сказала Клэр.

Потом появился эксперт по криминальной психологии — женщина с волосами, туго стянутыми в пучок, сухая, как борзая, с совиными глазами за круглыми линзами в чёрной оправе; на ней был безупречно строгий костюм, столь же суровый, как и её манера говорить о том, что известно о трудном детстве объекта.

Джейн. Фортепианное чудо-ребёнок с четырёх лет. Дочь знаменитого пианиста Мартина Дюрока. Кто-то говорил, что Дюрок был требовательным и холодным; Джейн с ним разошлась. Её мать — тоже талантливая пианистка — покончила с собой. Девятилетняя Джейн обнаружила в ванне окровавленное тело. Год спустя Дюрок женился снова — вопреки возражениям дочери. Ещё через десятилетие Джейн отказалась от полной стипендии в Оберлин, отвернулась от музыкальной карьеры, закончила четыре года колледжа за три и выбрала жизнь в правоохранительных органах.

— И особенно любопытно рассмотреть её шесть лет в ФБР, — сказала психолог. Камера приблизилась, выхватывая бледную, торжественную неподвижность её лица; она понизила голос, словно делясь доверительным: — За время службы в Бюро Джейн работала по делам, находившимся в ведении подразделений поведенческого анализа номер три и номер четыре, которые занимаются массовыми убийцами и серийными преступниками. Она участвовала в десяти расследованиях, восемь из них завершились раскрытием. Для молодой женщины, у которой могло быть давным-давно затаённое чувство обиды на мужчин, погружение в мир смертоносных мужчин-социопатов, необходимость мыслить как они — чтобы найти и задержать их, — могли оказать глубокое травматическое воздействие на её психику.

Клэр передёрнуло: ей почудилось, что сейчас надвигается какая-то мерзость. Она поднялась с подлокотника кресла Энсела.

— Что, чёрт побери, это значит?

Теперь на экране был Джей-Джей Кратчфилд. Диктор пересказал грязную историю этого убийцы, который хранил глаза своих жертв в банках с консервирующей жидкостью. Джейн ранила его и взяла живым.

А дальше — закадровый текст поверх видео с одинокой фермы, где два отморозка изнасиловали и убили двадцать две девочки. Здесь напарника Джейн по делу застрелили, и ей, одной, ночью, пришлось охотиться на двоих убийц, которые охотились на неё. Она уложила обоих; второго — в подвале, в «комнате для изнасилований», где убивали жертв, прежде чем закапывать их в бывшем свинарнике.

Ещё видео той ночи — снаружи фермы, уже после прибытия полиции. Джейн совещается с офицерами в перекрёстном свете проблесковых маячков патрульных машин; ослепительно красивая, как мстительная богиня, — но волосы растрёпаны, а подсвеченное снизу лицо становится чуть зловещим из-за теней, лежащих на нём, как тушь.

Sunday Magazine остановила кадр на крупном плане: красота не отрицалась, но как будто подразумевалось… Что? Тревожная жёсткость? Склонность к жестокости? Безумие?

И вот ведущий идёт по улице в Александрии — том самом городке, где жили Ник и Джейн, — и обращается к камере:

— Насколько тонка грань между героизмом и злодейством?

— Не будь идиотом, — сказала Клэр. — Их не разделяет тонкая грань. Это разные страны. Между ними океан.

Энсел молчал, мрачный.

— Когда хороший человек, — продолжил ведущий, — тяжело искалеченный глубокой детской травмой, слишком долго погружён в тёмный мир серийных убийц… не может ли он сбиться с пути?

Он остановился у здания полиции Александрии.

— После событий последних недель, сделавших Джейн Хоук героиней первых полос, департамент полиции, который первоначально признал смерть её мужа самоубийством, тихо возобновил дело. Тело эксгумировали. Последующее вскрытие и расширенные токсикологические анализы показали: в организме Николаса Хоука был мощный седативный препарат, а угол и характер смертельного пореза на шее не соответствуют самонанесённому ножевому ранению.

Клэр стало холодно — в сердце, в крови, в костях. Какой мир лжи. Какая наглость — и какая бесстыдность. Останки Ника кремировали. В Арлингтонском национальном кладбище похоронен только его прах. Нечего было эксгумировать.

4

Sunday Magazine не входил в поле зрения Джейн.

Несколькими часами раньше она пережила у озера Тахо испытание, которое едва не стало для неё последним, — и теперь была потрясена и опустошена. Ей удалось добыть доказательства убийства, способные помочь вскрыть заговор, стоивший жизни Нику и стольким другим, но достались они ей дорогой ценой — эмоциональной, психологической и нравственной.

В холодный день, потемневший от грозовых туч, ослеплённая потоками снега, она ехала на юг, потом на запад, вырываясь из Сьерра-Невады, выходя из метели — и, после многих миль, выбираясь из той внутренней тьмы, в которой пребывала, к милости и благодарности за то, что выжила.

В Плейсервилле она наличными оплатила ночь в безликом мотеле, предъявив в качестве удостоверения водительские права на имя Элизабет Беннет: на ней был чёрный парик, обкорнанный как попало, тонна косметики и синяя помада — всё это превращало её в Лиз.

Она купила сэндвичи из гастрономии и пинту водки в ближайшем магазинчике, взяла кока-колу и лёд в нише с автоматами у мотеля, приняла душ настолько горячий, насколько могла выдержать, и, сидя на кровати, съела сэндвичи, слушая по радио Мэрайю Кэри. Она выпила водку с колой и допивала второй стакан, благодарная за то, что жива, — когда зазвонил её одноразовый телефон.

Она собиралась позвонить Гэвину и Джессике Вашингтон — там, на востоке Орандж-Каунти, друзьям, у которых она укрыла своего сына Трэвиса, в единственном месте на свете, где его было бы труднее всего найти. Если бы мальчик попал в руки её врагов, они бы убили его, потому что знали: его смерть наконец сломает её. Когда зазвонил одноразовый телефон, Джейн решила, что это Гэвин или Джесси: больше ни у кого этого номера не было.

Но это был Трэвис.

— Мамочка? Дядя Гэвин и тётя Джесси пошли за продуктами, и они так и не вернулись.

Джейн скинула ноги с кровати, встала — и почувствовала себя так, будто стоит перед палачом, а петля уже затянута на шее и под ногами вот-вот распахнётся люк. Она сразу же села — голова закружилась от ужаса.

Он был с Гэвином и Джесси больше двух месяцев. Если с ними что-то случилось, он остался один. Пятилетний — и один.

Сердце грохотало, как барабан похоронной процессии, но гораздо быстрее траурного ритма, отдаваясь эхом в крови и в костях…

Трэвис держался молодцом: старался быть сильным, как, по его представлениям, был бы папа, — испуганный, но собранный. Джейн смогла вытянуть из него подробности. Гэвин и Джесси поняли, что за ними следят, и как-то — неизвестно как — их связали с Джейн. На своём «Лэнд Ровере», с Трэвисом и двумя немецкими овчарками, они ушли из дома в тёмные пустынные холмы. Их преследовали.

— Этот грузовик — прямо огроменный и чокнутый… и, кажется, даже вертолёт, мам, вертолёт, который мог нас видеть в темноте…

…но им удалось уйти от захвата. Они доехали до тайного убежища — места, заранее одобренного Джейн, — в Боррего-Вэлли, к югу от Боррего-Спрингс.

Обосновавшись в небольшом доме на участке, принадлежавшем человеку по имени Корнелл Джасперсон, Гэвин побрил голову, Джесси изменила внешность — париком и макияжем, — и они поехали в город купить припасы. Они собирались вернуться через два часа. Прошло уже восемь.

Они должны быть мертвы. Они не позволили бы взять себя живыми и никогда не уклонились бы от обязанности позаботиться о Трэвисе. Гэвин и Джесси служили в армии; это были одни из самых лучших и самых надёжных людей из всех, кого Джейн когда-либо знала.

Она любила их как брата и сестру ещё до того, как доверила им ребёнка, а теперь любила ещё сильнее — за их безупречную преданность Трэвису. Даже в эти тёмные времена, полные ужаса и смертей, когда каждый день приносил новые угрозы и новые беды, новые удары по разуму и сердцу, она так и не привыкла к утратам. Эта пронзила её — как пуля в душу; и она бы уже захлебнулась слезами и оцепенела от горя, если бы её ребёнок не был в такой опасности.

Она не сказала Трэвису, что они мертвы. По запинке в его голосе она поняла: он и сам подозревает это, — но подтверждать его страх было бы бесполезно. Ей нужно было излучать спокойствие и уверенность, дать ему причину для храбрости.

— Ты где, солнышко? В том доме, где они тебя оставили?

Если бы он всё ещё был в доме, где Гэвин и Джесси собирались переждать вместе с ним, его, вероятнее всего, нашли бы быстрее.

— Нет. Мы с собаками пошли к Корнеллу, как и должны были, если случится беда.

Корнелл жил «вне сети». Его вряд ли скоро свяжут с Гэвином и Джесси. Там Трэвис мог бы быть в безопасности два-три дня — но не намного дольше. Слово мог ударило под дых.

— Милый, ты будешь в безопасности с собаками и с Корнеллом, пока я не приеду за тобой. Я за тобой приду , родной. Ничто меня не остановит.

— Я знаю. Я знаю, что придёшь.

— С Корнеллом всё в порядке? Он тебя не пугает?

— Он немножко странный, но он хороший.

Корнелл был блестящим чудаком; его чудачества осложнялись лёгкой формой аутизма.

— Корнелла нечего бояться. Делай, как он скажет, родной, и я приеду за тобой, как только смогу.

— Ладно. Я не могу дождаться… но дождусь.

— Мы больше не можем разговаривать даже по одноразовым телефонам. Теперь это слишком опасно. Но я приеду за тобой.

Она поднялась на ноги — и на этот раз стояла твёрдо.

— Никто и никогда не любил никого так, как я люблю тебя, Трэвис.

— Я тоже. Я ужасно по тебе скучаю… всё время. А у тебя есть та леди, которую я тебе дал?

«Леди» была камеей — лицом сломанного медальона, который он нашёл и счёл важным, потому что, по его мнению, пусть не по её, профиль, вырезанный в мыльном камне, был похож на Джейн.

Камея лежала на прикроватной тумбочке рядом с другими вещами — складным ножом, зажигалкой на бутане, мини-фонариком, маленьким баллончиком перечного спрея Sabre 5.0, четырьмя пластиковыми стяжками, туго свёрнутыми в кольца и перетянутыми резинкой, — инструментами и простым оружием и средствами связывания, которые она вычистила из карманов своей спортивной куртки, прежде чем повесить её. Сняв камею с тумбочки, она сказала:

— Она у меня в руке.

— Это на удачу. Как будто всё будет хорошо, если у тебя всегда будет леди.

— Я знаю, малыш. Она со мной. Я никогда её не потеряю. Всё будет хорошо.

5

Перед ужином Эгон Готтфри возвращается в свой мотель, чтобы проверить, прибыл ли курьер из лаборатории в Менло-Парке, штат Калифорния.

На стойке регистрации его ждёт большой белый пенопластовый короб — такой, в каком могли бы привезти по почте стейки или десяток пинт джелато экзотических вкусов.

Этот театр марионеток, в котором у него есть роль, поставлен грамотно, и нужный реквизит неизменно появляется там, где требуется.

Он относит термокороб в свой номер и выкидным ножом разрезает ленту, удерживающую крышку. Из проколотых пакетов с сухим льдом, уложенных вокруг контейнера Medexpress — вдвое большего, чем ланчбокс, — вырываются облачка бледного холодного пара.

В отдельном отсеке, без сухого льда, лежат шприцы для инъекций, канюли и прочие принадлежности для внутривенных введений.

В ванной Готтфри ставит контейнер Medexpress на столешницу рядом с раковиной. Цифровой индикатор показывает: внутри тридцать восемь градусов по Фаренгейту. Он откидывает крышку и пересчитывает двенадцать утеплённых чехлов из стёганого серебристого материала — примерно дюйм в диаметре и семь дюймов в длину; в каждом — стеклянная ампула с мутной янтарной жидкостью.

По три ампулы на каждого, кто живёт на ранчо Хоуков. Управляющий ранчо, Хуан Саба, и его жена Мари. И Ансел с Клэр Хоук.

Каждый набор из трёх ампул содержит нанотехнологический мозговой имплант. Механизм контроля. Сотни тысяч деталей, возможно миллионы — и каждая состоит всего из нескольких молекул. Пока не введены — инертны; будучи введёнными и согретыми кровью субъекта, они становятся мозготропными.

Эта идея интригует Готтфри. Хотя такого импланта у него нет, он считает себя марионеткой, управляемой неведомыми силами. И когда он вводит людям эти механизмы, он отчасти становится их кукловодом — марионеткой, которая управляет своими марионетками. Его разум контролирует их разум.

Крошечные наноконструкции мигрируют по венам к сердцу, затем по артериям — к мозгу, где преодолевают гематоэнцефалический барьер и проходят сквозь стенки капилляров так же, как жизненно важные вещества, необходимые мозгу. Они входят в ткань мозга и самособираются в сложную паутиноподобную структуру.

Тем, кому сделали инъекцию, задают программу послушания. Их заставляют забыть, что им что-то вводили. Они не знают, что порабощены. Они становятся «обращёнными». Контроль столь полон, что, если им велят, они покончат с собой.

И правда: сын Клэр и Ансела Хоук, Ник, принадлежал к особому классу обращённых — к тем, кто числится в списке Гамлета. Аркадийцы разработали компьютерную модель, которая выявляет мужчин и женщин, добивающихся выдающихся успехов в своём деле и обладающих чертами, позволяющими предположить, что они станут лидерами с заметным влиянием на культуру; если такие люди занимают позиции по ключевым вопросам, которые противоречат философии и целям аркадийцев, им делают инъекцию и берут под контроль. Чтобы дополнительно гарантировать, что они не повлияют на других своими опасными идеями и не передадут свои уникальные геномы множеству детей, им велят убить себя.

Этот механизм контроля мог бы ужаснуть Готтфри, если бы он не верил, что и мозг, и тело, которым он управляет, — обе иллюзии, как и всё остальное в так называемой реальности. Его бестелесный разум — единственное, что существует. Когда ничто не реально, нечего и бояться. Нужно лишь покориться Неизвестному Драматургу, который выстраивает повествование, и идти туда, куда ведёт тебя пьеса; это похоже на завораживающий сон, из которого никогда не просыпаешься.

Он закрывает контейнер Medexpress и возвращается с ним в спальню, где кладёт его в пенопластовый короб с сухим льдом.

Уходя ужинать, он оставляет свет включённым и вешает на дверную ручку табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ».

6

Сумрачная комната, свет телевизора, который не освещал ничего, темнота за окнами, нравственная тьма Sunday Magazine …

Клэр сдавливало грудь, каждый вдох давался с усилием, пока она стояла и смотрела на детектива по убийствам — человека, которого называли детективом , — мужчину лет сорока, с виду настолько же аккуратного и благообразного, как любой отец семейства в приличном ситкоме 1950-х, но на деле, должно быть, грязнее любого наркоторговца или сутенёра. Он говорил об эксгумации тела, которого не существовало, — ведь оно было пеплом ещё с прошлого ноября, — о токсикологических анализах, которые невозможно провести по пеплу . Он утверждал, что у него есть доказательства: Ника Хоука убили его же морпеховским ножом. Было известно, говорил он, что Джейн уже тогда продавала врагам страны секреты национальной обороны, и он предполагал, что Ник — истинный американский герой, награждённый Военно-морским крестом, — мог заподозрить её, мог предъявить ей свои подозрения.

Ансел поднялся с кресла. По натуре он не был злым человеком. Он всем давал фору, редко повышал голос и с трудными людьми справлялся тем, что просто избегал их. Клэр никогда не видела его в таком бешенстве — хотя кто угодно, кроме неё, мог бы и не заметить: оно проявлялось лишь пульсом на виске, стискиванием челюстей, напряжённой посадкой плеч.

Когда программа подходила к концу, они стояли безмолвными часовыми перед лицом возмутительной лжи, пока у себя дома не начал давать интервью отец Джейн, Мартин Дюрок; на заднем плане виднелось пианино, чтобы напомнить всем о его известности. «Джейн была милым, но эмоционально хрупким ребёнком. И такой маленькой, когда она нашла мать после самоубийства». Казалось, он давится эмоциями. «Боюсь, тогда в ней что-то надломилось. Она замкнулась. Никакие консультации и терапия не помогали. Мне казалось, будто я потерял и жену и дочь . И всё же я и представить не мог, что она станет… тем, кем стала теперь. Я молю Бога, чтобы она сама сдалась».

Джейн знала , что он убил её мать, чтобы жениться на другой женщине. В ту ночь он якобы был за сотни миль от дома, но на самом деле находился в доме, — только доказать его вину она не могла.

Теперь программа закончилась: Дюрок достал из нагрудного кармана пиджака платок-паше, промокнул глаза, и Клэр сказала:

— Боже мой, что нам делать? Что мы можем сделать?

— Я намерен напиться в стельку, — сказал Ансел. — Иначе я сегодня не усну. А для Джейн мы ничего сделать не можем. Да пропади они все пропадом, вся эта продажная шайка.

За всю жизнь Клэр ни разу не видела Ансела пьяным и сейчас не поверила, что он и правда собирается утопить себя в бутылке.

Он подтвердил её догадку: повернулся к ней и затрепетал пальцами одной руки, словно перьями птичьего крыла, — условный знак, означавший: пора улетать .

Возразить она не могла. Джейн предупреждала: заговорщики могут настолько озлобиться от того, что не могут её найти, что придут за родителями её мужа, надеясь использовать их, чтобы добраться до неё. Теперь, после того как эти мерзкие ублюдки устроили этот номер с Sunday Magazine , они будут ждать, что завтра Клэр и Ансел сделают заявление для прессы. Значит, они придут до рассвета.

Зазвонил телефон.

Ансел сказал:

— Это кто-нибудь из друзей. Знает Джейн, видел передачу, хочет сказать, что он с нами. Пусть идёт на голосовую. И это будет не последний звонок. Сегодня я не в настроении. Перезвоним завтра. Я пойду за этой чёртовой бутылкой скотча. А ты?

— Это… меня тошнит от этого, — сказала Клэр. — Я в ярости, я боюсь за неё и… и чувствую себя такой беспомощной.

— Что я могу сделать, милая? Что ты хочешь сделать?

— Ничего мы не можем. Всё это так гнило. Я пойду в постель.

— Ты не уснёшь. Не после этого.

— Я выпью «Амбиен». Я не умею пить виски, как ты, меня будет рвать всю ночь.

Она сама удивилась, насколько убедительно произнесла свои реплики. Они никогда не репетировали сцену вроде этой.

Больше они не разговаривали — собирались уехать ещё до восхода.

Клэр любила этот дом, их первый и единственный: здесь начался их брак, здесь они вырастили Ника, здесь — во время визита Ника и Джейн — узнали, что Джейн беременна их первым… и теперь единственным… внуком. Клэр гадала, когда им удастся вернуться. Клэр гадала: если .

7

Поскольку революция для него — всё, Иван Петро работает семь дней в неделю, и в это первое апрельское воскресенье, похоже, ему предстоит работать ещё и круглые сутки.

Он базируется в Сакраменто, где техно-аркадийцы поддерживают обширную сеть в правительстве штата, столь же коррумпированном, как любое другое, а то и более, чем большинство.

Он ужинает в своём любимом итальянском ресторане, когда, как и тысячи других аркадийцев, начинает получать сообщения о происшествии с Джейн Хоук на озере Тахо — в том числе фотографию, сделанную там же, где видна её нынешняя внешность.

Никакую группу ликвидации, чтобы её устранить, не отправили: поздняя метель в Сьерра-Неваде приковала к земле все вертолёты.

Хотя шоссе в тех местах коварны, проехать по ним можно. Никто не знает, на чём она едет и в какую сторону ушла; но, вероятнее всего, ей захочется уйти из района Тахо, полностью выбраться из бури, прежде чем залечь на ночь.

Если она уйдёт на запад по шоссе США 50, она поедет прямо навстречу Ивану Петро.

Доев порцию сальтимбокки, он смотрит прогноз и узнаёт, что снег идёт лишь до Ривертона. В двадцати милях к западу от Ривертона нет сколько-нибудь крупного городка до самого Плейсервилля, где население — тысяч десять, не больше.

Иван допивает второй бокал кьянти. Он не заказывает две порции канноли, которых с таким удовольствием ждал.

Через час после наступления темноты он уже в Плейсервилле — выслеживает так называемое «прекрасное чудовище» в ночь, которая, похоже, станет, возможно, самой важной ночью в его жизни.

Кажется, у Ивана Петро молекулярная плотность выше, чем у простой плоти и костей, словно вещество, из которого он слеплен, сперва расплавили в коксовой печи, а затем залили в форму человека. Зубы — тупые и белые, как у лошади; лицо широкое и румяное, будто он всю жизнь прожил под жгучим ветром, навсегда оставившим эту окраску. «Большим Парнем» его называют с одиннадцати лет.

Иван — группа ликвидации в одном лице.

Предполагали, что Джейн будет останавливаться в мотелях, расплачиваться наличными и пользоваться поддельными документами, нигде не задерживаясь больше чем на ночь-другую. Национальные гостиничные сети принимают оплату наличными вперёд от человека без кредитной карты, но это далеко не обычная практика. Чтобы не вызывать подозрений и не привлекать лишнего внимания, она, вероятнее всего, предпочитает семейные заведения — одно- и двухзвёздочные мотели, которые куда привычнее к расчётам наличными.

Плейсервилл не настолько велик, чтобы там были десятки семейных мотелей. Благодаря удостоверению Министерства внутренней безопасности и своей властной манере, описывая «Джейн из Тахо», но не называя её имени, он получает содействие администраторов на стойках регистрации — тех заведений, где, скорее всего, могла остановиться беглянка.

В таких делах удача играет роль. Если Джейн решила проехать Плейсервилл насквозь, в Сакраменто и дальше, Иван просто тратит время. Но удача улыбается ему уже после второй проверки. Он сидит в своём Range Rover — в навигатор вбит уже третий адрес мотеля, — стоит на красном сигнале и видит: из супермаркета выходит женщина, представляющая интерес.

С пакетом, похожим на пакет из гастрономии, она проходит мимо Range Rover и пересекает улицу к мотелю на северо-западном углу. Она похожа на фотографию Джейн инкогнито, сделанную на Тахо: стильная рваная стрижка — чёрные волосы «лохматым» каскадом; чуть готический макияж вокруг глаз.

Он не видит, есть ли у неё кольцо в носу и синяя ли помада, как на снимке, но она хороша собой, на ней спортивный пиджак — возможно, скроенный так, чтобы под ним удобно было носить скрытое оружие. И у неё есть характер: она двигается с той грацией и уверенностью, о которых люди часто говорят, когда речь заходит о Джейн Хоук.

Она проходит мимо офисного окошка мотеля и идёт вдоль крытой галереи, ведущей к номерам.

Загорается зелёный, и Иван мягко проходит перекрёсток, подгадав так, чтобы скользнуть мимо как раз в тот миг, когда она открывает дверь в номер 8.

Судя по всему, номера ещё не забронированы на ночь: на стоянке всего четыре машины. И лишь одна из четырёх стоит где-то рядом с номером 8 — припаркована прямо перед дверью: серый металлик Ford Explorer Sport.

На следующем перекрёстке Иван делает разворот и съезжает с улицы на территорию жилого комплекса напротив мотеля.

Квартиры там — ряд безликих штукатуренных коробок, кое-как приукрашенных декоративными железными перилами на лестницах и фальшивыми ставнями в печальной попытке добавить «стиля». Перед зданиями тянется длинная пергола, которая днём даёт тень машинам жильцов и гостей. Сейчас она отбрасывает лунную тень на Range Rover.

Explorer Sport припаркован между фонарными столбами, и Иван в бинокль разглядывает задний номер. Через компьютерный терминал в центральной консоли доработанного Rover он вскрывает систему DMV Калифорнии через «чёрный ход» и вводит номер. Машина зарегистрирована на Леонарда Борланда — адрес в Сан-Франциско.

Иван переключается на Google Street View и смотрит, что стоит по этому адресу: десятиэтажный жилой дом. Он подозревает, что, даже приди он туда, ни один жилец по имени Леонард Борланд там не обнаружится.

Вместо того чтобы возиться с этим, он возвращается к системе DMV и ищет водительские удостоверения, выданные мужчинам по имени Леонард Борланд, — их несколько, с разными вторыми именами. И ни одно из них не привязано к адресу, по которому зарегистрирован Explorer Sport.

Это могло бы означать лишь то, что другим Explorer Sport владеет другой Леонард Борланд и сам на нём не ездит — вообще не ездит.

Но то, что это может означать в данном случае, не стоит даже рассматривать.

Уже некоторое время известно, что у Джейн Хоук есть источник поддельных документов — настолько мастерски сделанных, что изготовитель умеет внедрять их в государственные базы незамеченным, и они выдерживают проверку, если её остановит дорожный патруль.

Через несколько минут после того, как он проверяет всех этих Леонардов Борландов, Иван Петро получает ошеломляющий звонок. Опекуны, которым мать Трэвиса Хоука доверила мальчика, найдены в Боррего-Спрингс — они погибли в перестрелке. Самого мальчика пока не обнаружили. Организован масштабный поиск: прочёсывают каждый дюйм городка и окружающую Боррего-Вэлли.

Почти час спустя, после лихорадочных расчётов, Иван вырабатывает план. Он не станет вызывать подкрепление и отдавать лавры за поимку Джейн Хоук тем аркадийцам, что стоят над ним в революционной иерархии, — многим из них свойственно приписывать себе в резюме достижения, к которым они не имеют отношения.

Он называет их браконьерами — разумеется, не в лицо. Это опасные люди, такие гадюки, что удивительно, как они не травятся силой собственного яда. Он неизменно держится с ними уважительно, хотя презирает.

Впрочем, он достаточно честен с собой, чтобы понимать: будь он принят в их круг и поднимись в их ряды, он бы больше их не презирал — напротив, счёл бы идеальной компанией. Он ненавидит «внутренних» лишь потому, что сам не из них; именно отверженность кормит его ненависть.

С детства он был первоклассным ненавистником. Он ненавидел отца за побои и ненавидел равнодушную мать за то, что она никогда не возражала. Его ненависть загноилась и превратилась в чёрную, как смоль, ядовитую злобу — пока в пятнадцать он не стал достаточно большим и достаточно яростным, чтобы отплатить старикашке с процентами и заодно вколотить немного раскаяния в мать, прежде чем уйти от них навсегда.

Поскольку их не интересовало, чтобы чему-либо учить его, кроме трусливого послушания, они, несомненно, до сих пор не осознают, что своей жестокостью преподали ему самый важный урок в жизни: счастье зависит от того, насколько много власти ты сумеешь накопить, — власти во всех её формах: физической силы, превосходящего знания, денег и ещё денег, политического контроля над другими.

Его родители — невежественные алкоголики, набитые классовой обидой, но по сути они схожи с теми аркадийскими браконьерами, которые до сих пор мешали Ивану подняться в революционной иерархии. Он ненавидит их всех.

Как бы то ни было, у него есть план — хороший план, способный вознести его туда, где, по его убеждению, ему и место.

Мотель — не то место, где он мог бы застать её врасплох, одолеть, взять под контроль и устроить жёсткий допрос, не привлекая нежелательного внимания. Если проявить терпение, представится возможность получше.

Если он сумеет сломать её в одиночку и узнать, где мальчик… он сможет вручить революции обоих — и мать, и ребёнка — единым «пакетом» и так, чтобы заслуги были признаны там, где им положено.

Багажный отсек Range Rover набит оборудованием для наблюдения; из него он выбирает транспондер на литиевой батарее — размером с пачку сигарет. Запрограммировав идентификационный код устройства в свой GPS, он переходит улицу к мотелю.

Лучше всего выполнять такую задачу дерзко — так, будто нет на свете ничего естественнее, чем присесть у чужой машины и прикрепить транспондер. На задней стороне именно этого устройства есть пластиковый пузырёк с мощной эпоксидной смолой. Перочинным ножом Иван вскрывает пузырёк, просовывает руку между шиной и задним крылом и прижимает транспондер к колёсной нише. Эпоксидка схватывается за десять секунд. Поскольку это клей, которым прикрепляют теплоотводящие плитки на космических шаттлах, нет ни малейшего шанса, что устройство оторвётся из-за плохой дороги или при столкновении.

Если кто-то в проезжающих машинах и замечает Ивана за этим занятием, любопытства это не вызывает. Он переходит улицу и без происшествий возвращается к своему Range Rover.

Однако проходит меньше десяти минут, как дверь номера 8 открывается и женщина выходит, неся багаж. Чтобы загрузить вещи в Explorer Sport, ей приходится сходить к машине дважды. Она явно взвинчена и спешит.

Теперь он уверен — уже без малейших сомнений: это Джейн Хоук.

Он подозревает, что она каким-то образом узнала, что случилось с Гэвином и Джессикой Вашингтон — двумя опекунами её мальчика, — и что они погибли в Боррего-Спрингс.

Он смотрит, как она уезжает от мотеля, и не бросается следом сразу. Ему не нужно держать её в поле зрения, чтобы вести за ней хвост. Транспондер, который он закрепил на её Explorer, отображается на экране GPS Range Rover мигающей красной меткой.

Иван ждёт несколько минут, затем сдаёт назад, выезжая из-под перголы. Он поворачивает налево на улицу. Джейн Хоук идёт на запад по шоссе 50 — к Сакраменто и дальше; и Иван Петро — тоже.

8

Страх за её прекрасного мальчика боролся с острой болью утраты — по Гэвину и Джесси. Они понимали, чем рискуют, решившись помогать Джейн и Трэвису. Но они видели, как их собственная свобода оказалась под угрозой из-за клики и её оруэлловских технологий, против которых Джейн подняла оружие. Они приняли этот риск. Теперь они навсегда стали частью её жизни.

Если бы Гэвина и Джесси нашли аркадийцы, те агенты либо пытали бы их, либо поработили бы с помощью наноимплантов, чтобы узнать, где спрятан ребёнок Джейн. А теперь люди, убившие их, будут прочёсывать Боррего-Спрингс и Боррего-Вэлли в поисках Трэвиса.

Она не могла позволить страху парализовать её, но и не могла дать ему загнать себя в безрассудные поступки. За шесть лет в Бюро ей довелось пережить кошмарные столкновения с серийными убийцами и массовыми убийцами, а за последние месяцы — когда за ней гнался целый мир тоталитарных социопатов — она встретила и избежала куда более смертоносных угроз, чем за всю свою карьеру в ФБР. Она выжила потому, что умела сохранять хладнокровие в самых жарких обстоятельствах.

Нет чувства жарче, чем ужас, который вспыхивает в матери, когда её ребёнок в опасности. Потеря мальчика сожгла бы её дотла — эмоционально. И всё же, если она надеялась спасти его, она должна была быть осмотрительной и холодно расчётливой, должна была действовать стратегически и опираться на тактики, доказавшие свою эффективность тяжёлым опытом.

Ей понадобилась бы почти вся ночь, чтобы добраться до Боррего-Вэлли. Враги будут её ждать. Они наверняка нашпигуют долину людьми — в пугающем количестве. Она будет измотана; её будет легко взять. Ей нужно было тянуть время, пока у неё не появится план и пока она не будет в полной форме.

Она не могла уснуть. Значит, ехать, пока сон не станет возможным. Где бы она ни остановилась, к утру она будет на столько же ближе к своему мальчику.

Снова переодевшись в Элизабет Беннет, она сложила багаж в машину. Она поехала на запад, в сторону Сакраменто. Милю за милей она убеждала себя, что мир, катящийся по своим стальным рельсам, устроен не из злобы, что в этом механизме есть милосердие, что её ребёнка — вылитого отца — у неё не отнимут, как отняли мужа, как отняли мать столько лет назад. И всё же страх её был велик.

9

Эгон Готтфри ужинает в одиночестве в кафе «У Кэти» в центре Уорстеда. Хотя чаще всего он ест без компании, одиночество его никогда не тяготит. Ужинал бы он с двумя людьми или с двадцатью — он всё равно был бы один, потому что единственное, существование чего он может доказать, — его собственный разум. Если кафе, город и мир — иллюзии, то, возможно, иллюзорны и умы других людей, занимающих призрачные физические тела, с которыми он взаимодействует.

Точно знает лишь Неизвестный Драматург.

По какой бы то ни было причине Неизвестный Драматург хочет, чтобы еда в кафе «У Кэти» была вкусной, — и она вкусная. Готтфри не может объяснить, как бестелесный разум, оторванный от органов чувств, способен ощущать вкус и запах, видеть, слышать и осязать, — однако он всё это ощущает.

Он мог бы предположить, что его положение похоже на положение Киану Ривза в «Матрице» : парализованное тело подвешено в капсуле, а иллюзия этой жизни — не более чем цифровой поток, поданный прямо в мозг. Но чтобы принять такое объяснение, ему пришлось бы отказаться от радикального философского нигилизма, которого он придерживается со второго курса колледжа; до этого он был глубоко дезориентирован — жизнью и своим предназначением. Он не может доказать существование капсулы, парализованного тела, цифрового потока — и точно так же не может доказать, что существуют фильмы или что есть некая сущность по имени Киану Ривз.

Поэтому он будет держаться за философию, которая так долго направляла его. Ничто не реально. Весь опыт — иллюзия, предоставленная загадочным источником. Он просто едет вместе с этим поездом, если так можно выразиться.

После ужина Готтфри проходит пешком по ближайшим кварталам. Ночью Уорстед ещё менее убедителен, чем днём. Уже в девять вечера по меньшей мере двенадцать тысяч из якобы четырнадцати тысяч жителей городка, должно быть, лежат в постели.

Из немногих мест, где есть хоть какое-то движение, самым оживлённым кажется бар с кантри-музыкой, вокруг которого стоят пикапы и внедорожники. Светящаяся вывеска на крыше называет заведение NASHVILLE WEST, а ниже, более мелкими буквами, написано: ЕШЬ—ПЕЙ—МУЗЫКА.

Если Неизвестный Драматург хочет, чтобы Эгон верил в реальность этого мира, бывают такие моменты, когда он — или она, или оно — допускает ошибки, которые выдают фальшь декорации. Вывеска имела бы смысл, если бы все три слова были существительными: ЕДА—ПИТЬЁ—МУЗЫКА. Или если бы все были глаголами: ЕШЬ—ПЕЙ—СЛУШАЙ. Но в нынешнем виде посетителя приглашают есть и пить музыку — а это лишено смысла.

Иногда Эгону кажется, что он умнее Неизвестного Драматурга; мысль странная, и задерживаться на ней ему не хочется.

Вернувшись в свой номер мотеля, в десять часов он переобувается: снимает городские туфли и надевает туристические ботинки на шнуровке.

Двадцать минут он сидит и смотрит на часы на прикроватной тумбочке.

Он меняет спортивный пиджак на более тёплую куртку, которая всё равно скрывает плечевую кобуру и пистолет.

Он достаёт контейнер Medexpress из ящика с сухим льдом и относит его к своему Rhino GX. Это самый большой люксовый внедорожник, выпускаемый в Америке, продукт компании U.S. Specialty Vehicles. Он похож на бронированный армейский транспорт, но со «стилем», включая матово-чёрную окраску. Rhino — символ того, насколько он ценен для революции, или, по крайней мере, так он должен думать.

На девятимильном пути к ранчо Хоуков даже человек куда менее просветлённый, чем Эгон Готтфри, должен бы понять, что мир нереален, потому что большие его участки так и остались недоделанными. Эти необъятные равнины часто уходят в темноту до самого горизонта. Там и сям крошечные россыпи далёких огней намекают на отдельные жилища. Это всё равно что шагнуть за тщательно собранную сценическую декорацию оживлённой городской улицы — и обнаружить огромный пустой закулисный провал с противовесами, блоками и тросами, с расписными задниками, — всё безлюдно, тихо, и это опровергает «мегаполис», который видит публика.

В восьми милях от Уорстеда он съезжает с дороги и теперь ориентируется по GPS, выводя метку на маячок в Ford Explorer, на котором сидит Педро Лобо — один из двух самых молодых членов группы. Педро и его брат-близнец Алехандро уже тридцать шесть часов ведут наблюдение за въездом на ранчо Хоуков.

За полмили до точки Педро Готтфри выключает фары. Если он пойдёт к Педро по прямой линии, как показано на экранчике приборной панели, то якобы не встретит никакой коварной пересечённой местности.

Луг здесь местами изрезан промоинами, и трава стоит высотой в восемнадцать дюймов. Даже в эту прохладную ночь время от времени слабые стайки крылатых насекомых, слишком смутно различимых в лунном свете, вспугиваются с земли и беспомощно щёлкают хрупкими крылышками и панцирями о Rhino GX.

Педро устроил наблюдательный пост в роще тополей. В бледном лунном свете деревья чернеют — чернее, чем небо, простреленное звёздами.

Готтфри приезжает последним. Среди деревьев, помимо Explorer, стоит Cadillac Escalade, выжимающий восемьсот лошадиных сил, — тюнинг от Specialty Vehicle Engineering; машина закреплена за Паломой Сазерленд и Салли Джонс. Здесь же — Jeep Wrangler с пакетом Poison Spyder от 4 Wheel Parts, поставщика тюнинга; этим Wrangler пользуются Руперт Болдуин и Винс Пенн, — а также заказной Range Rover от Overfinch, закреплённый за Кристофером Робертсом и Дженис Дерн.

В такой операции, проводимой в небольшом городке, важно рассадить команду по разным машинам, чтобы они не выглядели связанными между собой и меньше привлекали к себе внимания, чем группа чужаков, путешествующая вместе.

Пятеро мужчин и три женщины собираются у Explorer — полувидимые тени в густых лунных тенях тополей, — тихо переговариваются, когда Готтфри оставляет Rhino GX и подходит к ним.

Роща стоит в тридцати ярдах от окружной дороги и ровно напротив въезда на ранчо Ансела и Клэр Хоук.

Готтфри видел видеозаписи ранчо. У въезда частную подъездную дорогу фланкируют каменные столбы, на которых держится кованая железная арка с названием ХОУК. Единственная полоса асфальта, ограниченная ранчо-оградой и нависающими живыми дубами, тянется на сто пятьдесят ярдов через сочный травяной простор — к постройкам.

С этого расстояния днём главный дом, конюшни, амбар и дом управляющего не разглядеть за дубовой завесой. Днём, в бинокль, Педро и Алехандро по очереди наблюдали единственный въезд на ранчо — и единственный выезд с него.

Теперь они следят за местом через очки ночного видения ATN PVS7-3, военного стандарта MIL-SPEC, четвёртого поколения: они собирают весь доступный свет по спектру и усиливают его в восемьдесят тысяч раз.

— В 7:30 утра, — говорит Педро Готтфри, — Ансел и Клэр уехали в церковь на своём Ford F-550. Через три минуты за ними последовали Хуан и Мари Саба на пикапе.

— Вы уверены, что они просто ехали в церковь?

— У нас переносная спутниковая тарелка. Даже здесь, в глуши, она подключает нас к интернету. А потом мы через чёрный ход подключаемся к аудиопотоку АНБ из обоих домов.

Готтфри вынужден признать: Неизвестный Драматург заслуживает похвалы за такой колоритный штрих, как церковь, — он добавляет правдоподобия техасским декорациям, которые в остальном временами выглядят чересчур набросанными.

— Хуан и Мари вернулись из церкви в 9:26. После церкви Ансел и Клэр остались в городе позавтракать. На ранчо они вернулись в 10:35, — говорит Алехандро Лобо.

— С тех пор они там и сидят, — добавляет Педро.

— Что у нас сейчас по обстановке?

— В обоих домах тихо, — докладывает Алехандро. — Саба рано легли. Хоуки смотрели Sunday Magazine .

— И какова была их реакция?

— В ярости, их тошнило, они были беспомощны. Он сказал, что намерен основательно напиться. Она выпила «Амбиен». Насколько мы можем судить, они оба вырубились на ночь — тем или иным способом.

— Насколько вы можете судить , разумеется, вероятно, предположительно — как нас просят и ожидают, что мы поверим, — отвечает Готтфри.

— Сэр? — недоумённо произносит Алехандро, и его близнец спрашивает: — Думаете, мы что-то упустили?

— Нет, нет, — успокаивает их Готтфри. Он поворачивается к остальным шести полувидимым фигурам, которые могли бы быть лишь призраками в шекспировской драме; чёрные силуэты тополей похожи на тисовую рощу, где скорбящие мертвецы собираются оплакать своё угасание. — Снаряжайтесь, народ. Ни звука мотора, чтобы их не насторожить. Пойдём пешком.

В багажном отсеке Explorer лежат кевларовые жилеты и пулестойкие шлемы. Они снимают куртки и плечевые кобуры, надевают жилеты, а потом снова вооружаются.

Хотя Ансел и Клэр Хоук вооружены до зубов, Готтфри и его люди не хотят никого убивать — лишь поработить с помощью нанотехнологий.

10

Незадолго до полуночи, обессиленная до тошноты, с мутнеющим от недосыпа зрением, Джейн заплатила наличными за номер в мотеле в Лэтропе, Калифорния.

Ей всегда нужна была кровать размера king-size — не потому, что во сне она металась и ворочалась, чего с ней не бывало, и не потому, что ей нравилось держать пистолет под рукой — под подушкой рядом со своей, что ей как раз нравилось. Шесть лет они с Ником спали на кровати king-size . Если среди ночи она просыпалась наполовину, то тянулась к нему; прикоснувшись, она всегда чувствовала себя в безопасности — защищённой от жизненных бурь — и быстро снова проваливалась в сон. Теперь к нему уже нельзя было прикоснуться. Но пока она оставляла для него место, когда в темноте тянулась рукой, его подушка и его край простыни словно ждали его; если сон был достаточно вязким, она могла поверить, что он всего на минуту встал и скоро вернётся, чтобы согреть постель рядом с ней, — и тогда сны снова становились мягкими и лёгкими. Но даже если, одурманенная сном, она понимала, что он ушёл из её мира навсегда, это — простое место на матрасе — утешало её мыслью о том, что где-то на непостижимом берегу по ту сторону этой жизни он всё ещё остаётся её Ником, любовь его не уменьшается — и он тоже оставляет место для неё.

Хоть она и вымоталась, она боялась, что будет лежать без сна так долго, что придётся вставать, одеваться и снова ехать. Но едва голова коснулась подушки, сон тотчас забрал её.

В эту тяжёлую ночь она ожидала, что сон будет полон сцен, где её ребёнок в опасности, — однако вместо этого ей снились корабли в море, автобусы и поезда. На корабле её спутниками были зловещие незнакомцы из тревожных снов. В поезде — Гэвин Вашингтон, его жена Джесси, Нэйтан Сильверман — прежний наставник Джейн в Бюро, — и её мать: все они были мертвы в мире бодрствования, но здесь вместе куда-то ехали… «Нет, ещё нет», — сказала Джейн матери. «Ещё нет, даже для тебя». Она сошла с поезда, чтобы пересесть на автобус, среди пассажиров которого были двое серийных убийц, которых она застрелила на одинокой ферме, предприниматель с Даркнета, которого ей пришлось убить в порядке самообороны, и Джей-Джей Кратчфилд, собиратель женских глаз, которого она ранила и взяла живым, — и который умер в тюрьме.

Не раз она тянулась к пустой стороне кровати, и каждый раз снова засыпала, — но всякий раз появлялся очередной автобус, поезд, корабль в море.

11

Высокая луна — серебряная монета в расшитой пайетками сумочке ночи; ветхий мотель в Лэтропе освещён скупо, словно признавая: ни неоновый завиток, ни табличка «Есть места» в этот поздний час не заманят сюда ни одного лишнего путника…

Припаркованный через дорогу от этих мрачных ночлежек, Иван Петро пытается просчитать убийство, но расчёты не сходятся.

В мотеле пятнадцать номеров. По количеству машин видно, что занято всего шесть комнат. Если Джейн Хоук в одной из них, то, кроме неё, здесь может быть всего пять постояльцев — а может, и десять. В квартирке над конторой мотеля один или двое хозяев-управляющих лежат в беспокойном сне, мучимом кошмарами банкротства. Всего шесть человек, кроме Джейн, — или целых двенадцать.

Если бы их было шесть — ну пусть даже семь, — он мог бы начать с квартиры и проложить себе дорогу к её номеру убийствами, устраняя возможных свидетелей. С устройством для вскрытия замков-защёлок он может проскользнуть через любую дверь почти бесшумно. Если надеть очки ночного видения, сумрак спален не ослепит его. Ножом он умеет убивать быстро и тихо. Но как бы ни была эта сука Хоук искусна в самообороне, захватить её — значит неизбежно устроить возню, поднять шум, а тогда, услышав драку, кто-нибудь из постояльцев может позвонить 911.

Есть четыре причины, почему Иван превосходен в своём деле. Во-первых, он гораздо умнее остальных аркадийцев в своей ячейке клики. Во-вторых, у него есть не только страсть, но и интеллектуальная основа для разрушения исторического порядка и навязывания утопии, управляемой правящей элитой; он прочёл всего Ницше, Макса Вебера и Фрейда, поэтому понимает, насколько эффективным и устойчивым стало бы общество, если бы с ошеломлённых масс содрали все иллюзии смысла и иллюзии свободы воли. В-третьих, он ненавидит тех аркадийцев, которые до сих пор не пускают его в высшие круги революции, и ненавидит самого себя за то, что не сумел подняться; и вся эта злость — реактивное топливо его честолюбия, гарантия того, что он работает усерднее всех. В-четвёртых, у него огромное терпение. Он не вспыльчивый бунтарь и не вытаращенный анархист, у которого идеология так туго заведена пружиной, что он бросается в дело с боевым кличем.

При таких условиях риск попытаться взять Джейн Хоук слишком велик. Он может подождать. Придёт лучший момент.

На его наручных часах есть будильник. Он ставит его на 5:00 утра. Там, где он припаркован, нет уличных фонарей. Он откидывает сиденье в положение для сна. Он закрывает глаза — и, поскольку он человек, которому нет дела ни до кого, кроме себя, и который слишком уверен в своём будущем, чтобы тревожиться о себе, засыпает за считаные секунды.

12

Педро и Алехандро остаются у машин в тополиной роще.

Винс Пенн — армейский танк на ногах, в очках ночного видения, — ведёт группу через луг, пока насекомые поют луне.

Контейнер Medexpress несёт Палома Сазерленд; она идёт второй. Третьим — Эгон Готтфри, а остальные четверо идут следом за ним цепочкой.

В этот поздний час дорога настолько пуста, что кажется: она уже не ведёт никуда, где всё ещё существуют человек или машина. Прерывистая разметка мягко светится — словно закодированное послание, которое ещё предстоит расшифровать.

К дому по частной подъездной дороге группа не идёт — это могло бы выдать их. Они перелезают через ограду и продолжают путь по полю.

Ветер, поднявшийся на закате, унёсся на запад, оставив после себя неподвижность.

Двухэтажный главный дом — белый, обшитый досками, — стоит под старыми дубами с раскидистыми кронами. Свет горит в окнах и внизу, и наверху.

Очевидно, Хоуки засиделись допоздна — несмотря на «Амбиен» и скотч. Грузовик Ансела Ford F-550 стоит на гравийной парковке.

Конюшни и амбар темны, как и дом управляющего ранчо — едва различимая геометрическая форма ярдах в трёхстах к северо-западу.

Тишина здесь глубже, чем где бы то ни было, — без песен насекомых.

Они занимают позиции вокруг дома; только Палома остаётся в стороне с контейнером Medexpress.

Руперт и Крис поднимаются по ступеням заднего крыльца, а Винс и Готтфри заходят с фасада. У них пистолеты LockAid для отпирания замков — они вскрывают ригели почти без шума.

Сигнализации нет: Хоуки считают себя самодостаточными в вопросах самообороны. В конце концов, они техасцы, они ранчеры; если они не родились со знанием огнестрельного оружия, то родились с предрасположенностью к этому знанию. Любого из людей Готтфри могут застрелить, включая самого Эгона.

С оружием наготове Эгон и Винс входят в освещённый холл, а Руперт и Крис заходят через кухонную дверь.

Они заранее выучили планировку дома по чертежам, загруженным в ноутбуки.

Руперт и Крис прочёсывают первый этаж. Винс и Готтфри идут прямо к лестнице и поднимаются.

Дом построен крепко, но они всё же производят какой-то шум. Однако в коридор второго этажа они выходят, никого не встретив.

Каждая открытая дверь — опасность, каждая закрытая — угроза ещё больше, если верить, что ты существо телесное и потому можешь умереть. На лбу у Винса выступает мелкий пот. Эгон Готтфри остаётся сухим. Они прочёсывают второй этаж комнату за комнатой — и не находят никого.

Возвращаясь к лестнице, Готтфри видит внизу, в холле, Руперта и Криса. Крис пожимает плечами, Руперт смотрит с отвращением.

Дальше — огромный амбар. Щёлк — включают свет. Пылинки кружат, как спиральные галактики. Запах сена. В одном углу Хоуки держат ещё две машины — седан Chevrolet и внедорожник Ford; обе на месте.

Винс Пенн — здоровенный, могучий, крепкий, но Неизвестный Драматург назначил ему самый медленный ум во всей команде. Он, бубня, приходит к выводу, который всем остальным очевиден сразу:

— Эй, а вы не думаете, что они могли уехать верхом? Могли, а? Если верхом — они могли уйти по полям. Тогда Педро и Алехандро и не знали бы, что они выскользнули.

Дальше — конюшни. Когда свет разгорается, лошади высовывают головы над дверцами денников и тихо ржут. Восемь стойл. Всего три лошади.

«Сколько же у них, чёрт возьми, лошадей?» — думает Готтфри. — «Если они уехали верхом, управляющий будет знать, куда они направились».

К дому управляющего ведёт единственная асфальтовая дорожка — потрескавшаяся от непогоды, по краям крошащаяся.

Снаружи и внутри темно; бунгало в стиле крафтсман прячется под ещё одним дубом.

Готтфри собирается взять его так же, как они взяли предыдущий дом. Но когда до места остаётся ярдов пятнадцать, все окна вспыхивают светом, загораются и наружные лампы, отбрасывая конусы света. Они замирают, когда открывается входная дверь.

Узнаваемые по фотографиям в досье АНБ на Джейн Хоук, Хуан и Мари Саба выходят из бунгало. В руках у него, похоже, винтовка .22-го калибра, а она сжимает длинноклинковое мачете.

Готтфри знаком с понятием юмора, хотя в его «сценарном» существовании смешного не так уж много. Однако его забавляет намерение этой пары — с такими жалким «оружием» — противостоять семерым тяжело вооружённым профессионалам.

Из двери позади Саба появляются двое, четверо… восемь других мужчин и женщин — с куда более внушительным арсеналом.

И с обеих сторон бунгало выходят другие — мужчины и женщины, несколько подростков; все с огнестрельным оружием, некоторые — тоже с мачете в ножнах. Примерно половина, похоже, латиноамериканцы.

Среди этой суровой маленькой армии «гражданских солдат» никто не выглядит развеселённым — и, по правде говоря, Готтфри тоже не удаётся удержать улыбку.

Как долго эта толпа собиралась в молчании, что Педро и его брат, наблюдая за территорией, не услышали ни единого слова?

— Нам неприятности не нужны, — говорит Хуан Саба. — Уезжайте.

— ФБР, — заявляет Готтфри вместо того, чтобы светить удостоверением Министерства внутренней безопасности. У ФБР больше истории, больше лоска, и его воспринимают серьёзнее, чем Министерство внутренней безопасности. — Мы здесь с ордерами на арест.

Никаких ордеров у них нет, но ложь — не ложь, когда не существует такой вещи, как истина. Слова — всего лишь слова, инструмент.

Он поднимает удостоверение повыше, чтобы им было видно.

— Опустите оружие.

— ФБР, — говорит Саба. — Да, конечно. ФБР — и мы должны поверить.

Любопытно. Саба, похоже, выражает сомнение человека, который, как и Готтфри, придерживается радикального философского нигилизма. Это, по-видимому, должно означать, что его разум столь же реален, как разум Эгона.

— Тут есть храбрые дяди, тёти, двоюродные, — говорит Хуан Саба. — Есть соседи, храбрые друзья мистера и миссис Хоук — и друзья Джейн.

— Джейн Хоук, — говорит Готтфри, — виновна в многочисленных убийствах и государственной измене. Любой, кто помогает ей сейчас, является соучастником постфактум, будет обвинён и предан суду.

Перед домом выстроилось, пожалуй, человек тридцать; ни на одном лице — ни злости, ни страха. Все без выражения, словно хотят показать, что их сопротивление продиктовано не эмоциями, которые могли бы ослабнуть под давлением, а преданностью, или справедливостью, или каким-нибудь столь же благородным качеством.

В ответ на их вызывающее молчание Готтфри говорит:

— Если вы намерены стоять за предательницу и убийцу, если вы не поможете нам найти Ансела и Клэр, я вызову подкрепление. Вам не выдержать федеральную осаду этой собственности. Очнитесь, мистер Саба.

После полуминуты молчания — будто призванного показать, что угроза его не тронула, — Хуан Саба говорит:

— Вам не нужно тут ничего громкого и большого. Вы пришли со своими иглами, чтобы сделать рабов из Ансела и Клэр. Такое дьявольское дело можно делать только в тихой темноте. Их здесь больше нет. Вы не заставите нас помогать вам искать их. Мы поднимем много шума и осветим вас светом справедливости.

Вот этого поворота Эгон Готтфри не ожидал. Джейн рассказала родителям мужа о мозговых имплантах, а они поделились этим с Хуаном Саба, который поделился с остальными. И все они достаточно доверчивы, чтобы поверить: эта история про контроль разума — факт.

У Руперта Болдуина мало терпения к таким вот претензиям простонародья, верящего в миф о конституционных правах. Достаточно громко, чтобы Саба услышал, он говорит:

— Мы же не позволим этой шайке деревенщин нами помыкать, а?

Готтфри не возражает против перестрелки. Его физическое существование — иллюзия; убить его невозможно. Было бы интересно посмотреть, чем закончится такая ближняя, ожесточённая схватка.

Однако, как он каким-то образом может видеть, слышать, ощущать, пробовать на вкус и нюхать в этой иллюзии физического тела, так же он способен и испытывать боль.

У Готтфри нет сценария. Всегда кажется, что Неизвестный Драматург доверяет ему интуитивно угадывать, что он должен сказать и сделать. Готтфри пришёл к мысли: когда его интуиция недостаточно остра, чтобы распознать, что от него требуется, Неизвестный Драматург причиняет ему боль — в той или иной форме, — чтобы побудить его в будущем стараться больше и быть вернее повествованию.

Готтфри и его люди не закованы в кевлар с головы до ног. Много боли можно причинить раной ноги, раной руки.

По опыту Готтфри обычно ожидается именно тайное действие. Его вряд ли наградят за то, что он устроит перестрелку.

Саба говорит:

— Эти друзья будут с нами — со мной и с Мари — пока мы делаем дела по хозяйству и присматриваем за дневными рабочими, и пока мы спим. Нас не возьмут врасплох. Мы не будем лёгкой добычей.

— Даже если они уехали верхом, — говорит Готтфри, — у нас есть способы отслеживать их, способы находить их.

— Тогда и ступайте своей дорогой, — советует Саба.

— Ты ещё пожалеешь об этом.

— Нет сожалений, когда поступаешь правильно. Ступайте своей дорогой.

— Самодовольный деревенщина, — рычит Руперт Болдуин.

Прежде чем ситуация выйдет из-под контроля, Готтфри приказывает своим людям уступить и вернуться в тополиную рощу.

Когда они оказываются рядом с Педро и Алехандро — в ткани тополиных теней, прошитой лунным светом, — он забирает контейнер Medexpress у Паломы и отправляет людей обратно по мотелям.

Задание получает только Руперт Болдуин — в надежде, что он успеет выполнить его до полудня. Руперт блестяще выслеживает добычу среди миллионов сухих, немигающих глаз, что следят за зданиями и улицами страны, смотрят из камер наблюдения в вонючих проулках и со спутников на безвоздушной орбите. Кроме того, Руперт надёжно быстр и свиреп перед лицом любой угрозы.

Ансела и Клэр найдут довольно скоро. А со временем и Саба — Хуан и Мари — будут унижены и жестоко использованы.

А почему бы и нет? Как и все прочие, Саба — всего лишь понятия, реальность которых нельзя доказать. Символы, которые никогда не поддаются расшифровке, фантомы, бессмысленные искажения света.

13

Корнелл Джасперсон многое знал. Например, он знал тысячи книг — потому что посвятил жизнь чтению.

На его участке в пять акров стоял обшарпанный маленький домик из голубой штукатурки, с белой металлической крышей, затенённой неухоженными веерными пальмами. Чуть поодаль от дома — мрачный, перекошенный сарай, который, казалось, дрожит на грани обрушения.

Корнелл Джасперсон знал — как мало кто знал, — что сарай этот конструктивно прочен и что внутри, доступный только через стальные двери с электронными замками, спрятан «бункер-библиотека» на случай конца света.

Идя сейчас по этой библиотеке, он понимал: она всё так же дорога ему, как и задумывалось, когда он строил её, — но при этом она уже не была таким надёжным убежищем, каким казалась раньше.

Скрытая, без окон, квадратная комната — сорок футов на сорок — была обставлена стеллажами на трёх стенах и частично на четвёртой: всего — тысяча триста погонных футов книг. Полированный бетонный пол согревали четыре затейливо узорчатых персидских ковра. Мест для сидения — сколько угодно: кресла и шезлонги, и ни одно не повторяло другое ни стилем, ни эпохой. Он так хорошо знал планировку, что, читая, мог пересесть туда, где ему лучше подходит под настроение, не отрывая глаз от страницы. Приставные столики и пуфики. Лампы, лампы, лампы. Настольные лампы, торшеры. Абажуры из витражного стекла «Тиффани», выдувное стекло, матированное стекло, цветной гранёный хрусталь. Корнелл любил свет — отфильтрованный и смягчённый цветом и фактурой, — и эта библиотека лежала, будто драгоценность, в оправе из света.

Корнелл знал: цивилизация — штука шаткая; в истории человечества многие цивилизации рушились. Он знал — или, по крайней мере, верил, — что и нынешняя цивилизация рухнет. Он был тем, кого называют преппером: готовился к финалу, был готов переждать тридцать месяцев хаоса и насилия, за которыми из руин нынешнего порядка, возможно, поднимется новый.

На шестистах тысячах мрачных акров пустынного парка штата Анза-Боррего маленький Боррего-Спрингс был единственным городком.

А на этом южном краю Боррего-Вэлли жилья было мало. Когда далёкие города останутся без электричества, воды и доступа к бензину, когда рухнет сеть распределения продовольствия, погибнут миллионы. Отчаявшиеся выжившие могут искать плодородную землю, удобную для обороны, — но у них не будет причин тащиться в выжженные, бесплодные пустоши Анза-Боррего. Здесь, по крайней мере, не пришлось бы отбиваться от диких орд.

Впрочем, библиотека не была тем местом, где он собирался затаиться в дни крови и ужаса. Этой сокровищнице книг он отводил роль «зала ожидания»: спрятанного от мира, но не такого мрачного, как подземный бункер, куда — в самый последний момент — он уйдёт через тщательно замаскированный тайный ход, чтобы жить под землёй, как Призрак Оперы или какой-нибудь тролль.

Корнелл знал, что большинство считают его странным, даже жутковатым. Ему ставили синдром Аспергера и разные формы аутизма. Может, все эти диагнозы были верны, а может — ни один. IQ у него был очень высоким, и он заработал кучу денег, сидя один в комнате и разрабатывая приложения, оказавшиеся невероятно популярными. Когда он был богат — ничуть не меньше, чем когда был беден, — люди всё равно считали его странным, даже жутковатым.

Шесть футов девять дюймов ростом, долговязый, с крупными суставами, с большими, неуклюже посаженными лопатками, которые напоминали ему пластины на спинах некоторых динозавров, с сильными руками — такими большими, что ими можно было жонглировать дынями сорта «медовая роса»… или человеческими головами, — Корнелл знал: за эти годы он напугал многих, кто неожиданно оказывался рядом с ним. Некоторые так и не смогли полностью подавить вскрик — стартовый крик страха.

Его двоюродный брат Гэвин и жена Гэвина, Джесси, уверяли, что у него доброе круглое лицо — как у младенца Иисуса, молочно-шоколадного цвета, — и кое-кто говорил ему примерно то же, но, вероятно, просто из вежливости. Когда Корнелл смотрел на себя в зеркало, он не мог понять, приятен его облик или пугающ. Лицо было его лицом, и он слишком к нему привык, чтобы прийти к окончательному выводу. Иногда ему казалось, что он похож на чернокожего актёра Дензела Вашингтона, а иногда — на Франкенштейна .

Корнелл знал, что женщины никогда не будут гоняться за ним так, как, вероятно, гонялись за Дензелом. Он навсегда останется мишенью для ехидных подростков и пьяниц, которым надо что-то кому-то доказать. Но это было нормально. В рамках его расстройства личности — или как там это называлось — он всё равно не выносил прикосновений; он был счастливее всего один на один с книгой.

Как пел мистер Пол Саймон: «Я — скала, я — остров».

Корнелл знал всё это и многое другое, но он не знал, что ему делать с мальчиком.

Он остановился у кресла-реклайнера, где Трэвис, свернувшись калачиком, спал в золотистом свете лампы «Тиффани».

Пять лет.

Корнеллу с трудом верилось, что он сам когда-то был таким маленьким. Трэвис был пугающе крошечным — будто мог развалиться, если просто скатится с кресла.

Теперь, когда Гэвин и Джесси ушли и не вернулись, у мальчика не осталось никого, кто бы о нём заботился, — кроме шаркающего, словно неправильно собранного, мужчины, который не умел заботиться ни о ком, кроме себя.

Собаки Гэвина и Джесси — большие, на вид опасные немецкие овчарки — пришли вместе с Трэвисом. Теперь они прошли по библиотеке и встали по другую сторону реклайнера, наблюдая за Корнеллом так же внимательно, как Корнелл наблюдал за мальчиком. Будто думали, что он может попытаться причинить Трэвису вред.

Корнелл сказал:

— Только не кусайте и не царапайте меня, пожалуйста и спасибо.

Собаки ничего не сказали, хотя их глаза, казалось, говорили без слов — в основном о том, что они не доверяют этому большому странному человеку.

— У меня никогда не было собак, — сказал он им. — И сына у меня никогда не было. Нельзя завести сына, если я не выношу прикосновений — даже женских.

Собаки наклонили головы, словно обдумывая это откровение.

— Мне нравится быть одному.

Мальчик что-то пробормотал во сне.

— Или я думал, что нравится, — сказал Корнелл.

14

Эгон Готтфри за рулём громадного Rhino GX; фары рассекают тьму прерии впереди, по обе стороны окружной дороги — бесконечная чернота, мягкое свечение приборной панели и гул шин по асфальту так убедительны, что он почти может поверить: и машина, и дорога, и ночь — реальны…

Вскоре снова Уорстед — набросанный едва-едва, как городок в дешёвом вестерне: здания — одни фасады, после полуночи на улицах ни души; одинокий дерзкий койот скользит мимо тёмной аптеки, глаза сияют в свете фар…

Готтфри не злится и даже не разочарован тем, как обернулось дело на ранчо Хоуков. В этой соте иллюзий, которая и есть его существование, ничто не важно настолько, чтобы заслуживать сильных чувств.

Проехав свой мотель, Готтфри не знает, куда едет. Он просто едет вместе с этим.

И всё же он не удивляется, когда минует Nashville West, прижимается к бордюру в полуквартале от придорожного бара, выключает свет и глушит двигатель.

Хотя закрытие уже, должно быть, близко, на стоянке остаётся несколько машин.

Выйдя из Rhino GX, Готтфри слышит кантри — играет живая группа, не джукбокс.

ЕШЬ—ПЕЙ—МУЗЫКА.

Он отходит в угол у здания, где перегоревший фонарь приветствует тени — и тех, кому они нужны.

Ждать долго не приходится. Из Nashville West выходит бывалый, ветрами битый мужик — в ковбойских сапогах, выцветших джинсах, клетчатой фланелевой рубахе и белом стетсоне. Он, запинаясь на словах, вполголоса напевает песню, которую группа только что закончила играть.

Даже тот, кто верит в реальность всего сущего, мог бы решить, что этот человек — слишком уж ходячее клише, чтобы быть настоящим. Он подходит — чего ещё ожидать — к пикапу Ford, на бампере которого наклейка заявляет: TEXAS TRUE.

— Эй, ковбой, — говорит Готтфри, подступая сзади вплотную.

Он большим пальцем нажимает кнопку на рукояти телескопической дубинки. Дубинка мгновенно выщёлкивается, вытягиваясь до двадцати дюймов, и он поднимает её высоко. Когда Уайатт Эрп поворачивается, одаривая его расхлябанной улыбкой, Готтфри вгоняет стальной набалдашник на конце дубинки ему в лицо, раскрасневшееся от виски.

Хруст дробимой кости, всплеск вырвавшейся крови, шок внезапной трезвости в расширяющихся глазах, стетсон, взмывающий вверх, когда ковбой валится вниз, — джинса и фланель на чёрный асфальт…

Готтфри добивает поднятые для защиты руки, пальцы ломаются, как хлебные палочки, и выбивает из мужчины тот слабый зов о помощи, который больше похож на жалкий рвотный хрип, чем на крик.

Пять ударов спустя — дело сделано — Эгон Готтфри снова нажимает кнопку, и дубинка складывается.

Он возвращается к Rhino и уезжает. Пульс у него, может быть, ударов шестьдесят в минуту. Он даже не дышит тяжело. То, что он сделал, потребовало мало усилий и не вызвало ни злости, ни иных сильных чувств.

Ковбой — как и все остальные, и всё остальное, — для него ничего не значит. Готтфри не сердится из-за того, как всё обернулось на ранчо Хоуков, и не питает ни злобы — тем более ни ярости — к незнакомцу на стоянке у бара. Как всегда, он просто интуитивно угадывает, чего требует от него сценарий. Он не самостоятельный игрок.

Нет объективной основы, с которой можно было бы определить, что истинно и что реально. Следовательно, ничто не истинно и не реально, кроме его разума. Он просто едет вместе с этим.

15

Уходящий постоялец хлопнул дверью. Джейн наполовину проснулась в мотельном номере в Лэтропе после пяти часов тяжёлого сна.

Она какое-то время лежала в темноте, в постепенно расползающейся паутине сна, пытаясь представить, что ей лишь приснилась смерть мужа и опасность, грозящая её ребёнку, — что она проснулась в мире, где они с Ником и Трэвисом по-прежнему живут в Вирджинии и впереди их ждёт будущее, полное обещаний мира и благодати.

Она умела быстро приспосабливаться к переменам и угрозам — но не прибегая к отрицанию, к которому у неё не было ни малейшего таланта. Она отбросила одеяло, спустила ноги с кровати и знала: это всё ещё мир убийства, клеветы, зависти, воровства, обмана и неумолимого зла; мир, в котором мир нужно завоёвывать каждый день; мир, где легионы не знают благодати и, даже увидев её, считают её слабостью.

Приняв душ ещё вечером, она оделась и накрасилась так, чтобы походить на фотографию в ещё одном из поддельных водительских удостоверений, которые у неё были, — на этот раз на имя Элинор Дэшвуд.

Когда всё это началось, у неё были светлые волосы до плеч, но теперь они были острижены коротко. Она надела каштановый парик «под пикси», безрецептурные контактные линзы превратили её голубые глаза в карие. Очки-бутафория в чёрной оправе придали ей вид прилежной умницы.

Хорошая маскировка — простая маскировка. Отражение в зеркале ванной не обмануло бы её сына, но на улице она уже не была достаточно похожа на изменницу из новостей, чтобы её узнали.

Никакая «обычная» маскировка не способна обмануть программы распознавания лиц, встроенные в системы безопасности в аэропортах, на вокзалах и автобусных станциях, — поэтому путешествовать она могла только на машине.

Она загрузила багаж в свой Explorer Sport — украденную и переделанную машину, без GPS, купленную за наличные у серого перекупщика в Аризоне. Она выехала из Лэтропа и пошла на юг по межштатной автомагистрали I-5.

Часами позже она съехала с магистрали на трак-стоп, заправила бак внедорожника и купила еду навынос — сэндвичи с ветчиной, чёрный кофе. Она ела в «Эксплорере», в дальнем углу стоянки, подальше от того места, откуда её легко могли бы разглядывать водители, приезжающие и уезжающие.

Она всё ещё была больше чем в часе езды к северу от Лос-Анджелеса — среди этого деловитого коммерческого муравейника, кишащего фурами и прочими машинами, — а вокруг лежала величественная, малонаселённая долина Сан-Хоакин, и над ней — голубое небо, такое безмятежное, каким мир под ним быть не мог.

С одного из одноразовых телефонов она позвонила на другой, такой же одноразовый, который оставила у друга, потерявшего жену и одну из двух дочерей в этой тайной гражданской войне. Теперь он скрывался в Техасе. Его имя связывали с её именем в новостях. Когда Лютер Тиллман ответил на третий гудок, она сказала:

— Это я.

— Лучшие два слова, что я слышал за последние дни, — знать, что ты там, на свободе.

— И я рада слышать твой голос.

В мегаполисах у Агентства национальной безопасности были планы, которые можно было запускать, чтобы перехватывать телеком-сигналы из тех диапазонов, что выделены под одноразовые телефоны, и применять технологии «отслеживание до источника», чтобы находить террористов, общающихся перед атакой. Ни Джейн, ни Лютер не находились в большом городе. Не было ни единого шанса, что кто-то будет прослушивать этот разговор в реальном времени.

И всё же они не называли имён и говорили осторожно. То, что вчера было невозможно, сегодня могло стать возможным.

Имея в виду дочь Лютера, Джоли, которой едва не сделали инъекцию механизма контроля, чья сестра и мать теперь были порабощены и потеряны для неё, Джейн спросила:

— Как девочка?

— Злая. Но уже не на меня за то, что я во всё это влез. Она понимает: у меня, по правде, не было выбора. Она умная, крепкая.

— А ты как?

— Плохо. Чувствую себя потерянным. Но держусь.

Джейн набрала воздуха, чтобы заговорить, замялась, вздрогнула и вдохнула снова.

— Чёрт, как же я ненавижу то, что сейчас собираюсь сделать.

— Если я могу чем-то помочь — скажи. Я тут понемногу схожу с ума. Не по мне это — быть не при деле.

— Джоли нужно, чтобы ты был рядом.

— Она хочет, чтобы их раздавили за то, что случилось с её мамой и сестрой. Очень хочет. Я хочу дать ей это.

— А если она потеряет ещё и тебя?

— Если мы не раскроем всё это настежь, она потеряет не только меня. Она потеряет саму себя, своё будущее, свою свободу.

Джейн помолчала, наблюдая, как по стоянке маневрирует большой автодом. Потом сказала:

— Ты знаешь, что для меня важнее всего на свете?

— Да. Ты показывала мне камею.

— Теперь мне нужно залезть в очень тесное место и вытащить его оттуда, прежде чем они найдут его. Одна я не справлюсь.

— Ох, чёрт.

— Да. По уши.

— Где ты? Где мне нужно быть?

— Мои друзья — там, где ты сейчас, — утром переправят тебя самолётом в Палм-Спрингс, а потом отвезут в Индио.

Она продиктовала ему адрес.

— Что мне взять с собой?

— То, что ты раньше каждый день носил на работу, — сказала она.

Он был шерифом в Миннесоте, и что бы ещё он ни брал с собой на работу каждый день, оружие при нём было всегда.

Она сказала:

— Первым делом после того, как мы закончим разговор, пусть кто-нибудь там сделает тебе фотографию — портрет.

Она продиктовала адрес электронной почты.

— В теме письма поставь «Срочно». Единственное сообщение — «Ты ожидаешь приложенное фото».

Лютер прочитал адрес вслух, и она подтвердила.

— Можешь не сомневаться: мы это сделаем, — сказал он, — чего бы это ни стоило.

— Я верю. Я должна верить, иначе развалюсь, — сказала она. — С тобой я верю, что мы справимся. Мы это сделаем.

— Я у тебя в долгу за то, что у меня осталось… ради Джоли. Я люблю тебя за это.

— Ты лучший. Только держи себя в руках.

— Чёрт, да у меня уже несколько дней вместо крови лёд по венам.

16

Вдалеке на юго-востоке — возделанные поля, влажные от орошения, и над дышащей землёй стелется тонкая дымка… Гораздо ближе и южнее — заросшее бурьяном поле, ведущее к редкой роще вечнозелёных дубов…

На стоянке у трак-стопа Джейн ещё раз перебрала варианты — к кому из людей, способных помочь, она могла бы обратиться. Ей нужен был кто-то в дополнение к Лютеру Тиллману. Среди возможных кандидатур предпочтение, на первый взгляд, падало на крайне маловероятный выбор, и всё же мысли снова и снова возвращались к нему.

Неделей раньше, в Техасе, она ехала сквозь пустынную ночь на чёрном Ford Escape, когда её остановил патрульный Техасской дорожной полиции. Она оставила его прикованным наручниками к своей машине — к той самой, что однажды «засветилась» и была привязана к ней, — а сама уехала на его служебном автомобиле, чёрно-белом Dodge Charger. Уверенная, что не сумеет прорваться через блокпосты, она использовала проблесковую балку патрульной машины, чтобы остановить Mercedes E350, намереваясь забрать автомобиль и использовать водителя как прикрытие: полиция будет искать одинокую женщину. Она не ожидала, что проведёт вместе с восьмидесятиоднолетним вдовцом — владельцем E350, Берни Ригговицем, — больше двенадцати часов и что они так крепко привяжутся друг к другу.

Теперь она достала из бумажника фотографию его покойной жены, Мириам, которую он подарил ей: с Мириам они колесили по стране в долгих дорожных поездках. Мириам была прекрасна; лицо — портрет доброты.

Джейн набрала мобильный номер Берни. Когда он ответил, она сказала:

— Я смотрю на фотографию Мириам, которую вы мне дали, и не могу не спросить себя: как такой парень, как вы, сумел завоевать такую куколку, как она?

— Я не плошер , так что не стану утверждать, будто в те времена я был дублёром Кэри Гранта. Но я был сладкий, как халва. Халва да хуцпа — далеко парня заведут, да и танцевать я умел чуток. Как ты там, Элис?

Она сказала ему, что её зовут Элис Лидделл. А поскольку он никогда не следил за новостями — Фе! Всё либо враньё, либо тоска смертная , — он не знал, что она самый разыскиваемый беглец в Америке; знал лишь, что она «ввязалась в такое, из чего надо самой же и выпутываться».

— Может, теперь, — сказала Джейн, — вы знаете обо мне больше.

— Ох, да ты теперь повсюду. Я знаю о тебе всяких шмонцесов . Я бы поверил хоть одному проценту, если бы был идиотом. А если кому-то надо, чтобы я про тебя что-то выболтал, пусть идёт разговаривать со стеной.

— Вы золото. Где вы, Берни?

— Я тут, в Скоттсдейле, Насия с Сегевом вокруг меня хлопочут, делают мне всё тип-топ. Но…

Насия была его дочерью, Сегев — зятем.

— Но? — сказала она.

— Но они хотят, чтобы я перестал ездить, перебрался к ним сюда и чтобы меня залюбили до смерти. Они думают, что Мириам в той могиле. Они не поймут, что она там, снаружи, повсюду, где мы когда-то бывали вместе за все те годы в дороге. На дороге мне не одиноко — потому что она всегда со мной.

— Насия — ваш единственный ребёнок, да?

— Моё главное благословение теперь, когда Мириам ушла. Так что мне приходится делать вид, будто я, может, завяжу с дорогой. А я не завяжу.

— У меня тоже есть такое благословение.

— Ещё бы! С тех пор как я узнал, я от беспокойства спать не могу. Ты и словом не обмолвилась, когда мы с тобой вместе катались.

— Тогда вы не знали, кто я такая. А мой ребёнок вдруг оказался в очень большой беде. Я не могу его… — Стоило ей заговорить о своей беспомощности, как грудь сжало, ком эмоций перехватил голос на мгновение. — Я не могу вытащить его из этой беды одна.

— По тому, как ты говоришь, можно подумать, что я тебе чужой. Ты не можешь просто сказать, что мне делать?

— Это будет чертовски опасно. Я не имею права…

— Мы что, мишпохе , или как?

— Я не знаю, что это значит.

— Это значит — семья .

— Это очень мило. Но на самом деле мы не семья.

— Я свою семью знаю, бубеле , — кто семья, а кто нет. Разве ты в Техасе как-то не назвала меня дедушкой? И разве я тому славному полицейскому не сказал, что ты моя внучка? Значит, решено. Говори: что, когда, где.

Под этим спокойным голубым небом, на бурлящей поверхности земли, пока существуют такие Берни и такие Лютеры, есть надежда.

Джейн сказала:

— Вы с Мириам иногда путешествовали в автодоме.

— Большинство поездок мы делали на машине, а кое-какие — на Fleetwood Southwind. В одном направлении это одна страна, в другом — другая, но красиво всегда.

— Вы и сейчас смогли бы вести автодом?

— Я что — ходить умею? говорить умею? большими пальцами крутить умею? Я бы тебя от океана до океана довёз — ни одной кочки не заметишь.

— А какого размера был ваш Fleetwood?

— Тридцать два фута, но я могу и побольше. Бензин лучше дизеля. Дизель-пушер — мотор сзади — будет куда тяжелее и рулится хуже. Куда мы едем?

— Скажу завтра. Встретимся в Индио, рядом с Палм-Спрингс. — Она продиктовала адрес. — Вы сможете быть там завтра после обеда?

— До Индио отсюда пять часов. Я бы успел туда-обратно-туда и ещё раз туда — и остановиться перекусить. У тебя есть автодом?

— Будет. От Энрике, того парня, к которому мы тогда ездили в Ногалесе. А пока пусть кто-нибудь тебя сфотографирует — портрет. — И она продиктовала адрес электронной почты, который уже давала Лютеру.

— Не переживай, — сказал Берни. — Что бы нам ни понадобилось сделать, мы сделаем это дважды.

— Я никогда не смогу отблагодарить вас достаточно, Берни.

— Тогда, прежде чем положишь трубку, скажи для меня это слово.

— Какое слово?

— То, чем мы были и чем всегда будем.

Её снова перехватило горло.

— Мишпохе .

— Неплохо. Только надо, чтобы это «х» у тебя чуть лучше тарахтело о нёбо, но для первого раза — вполне, бубеле .

17

Готтфри никогда не спит больше нескольких часов. Он не понимает, зачем ему вообще нужен хоть какой-то сон. Сон — потребность тела, а его тело нереально. Бестелесный разум должен бы обходиться без сна.

Но он не автор этой драмы, не отвечает за противоречивые детали, которые выдают небрежного драматурга.

Он лишь едет вместе с этим.

После позднего завтрака в кофейне при Holiday Inn он проходит два квартала до Best Western, где остановился Руперт Болдуин.

Небо над Уорстедом — клочковатое и серое. Воздух застыл, тяжёлой лужей разлёгся в неподвижности; но предрассветный ветерок раньше разровнял по водостоку слой светлой пыли, и теперь в неё то входя, то выходя, тянутся отпечатки лап — оставленные собакой или тем койотом, которого он видел прошлой ночью.

В Best Western, когда Готтфри стучит в дверь номера 16, Руперт отзывается:

— Не заперто.

В тех же самых туфлях Hush Puppies, в мятом вельветовом костюме, бежевой рубашке и галстуке-боло, в которых он был на операции на ранчо Хоуков, Руперт сидит за маленьким столиком с двумя стульями. Сквозь очки для чтения он щурится в экран одного из двух ноутбуков — оба раскрыты и работают.

Покрывало на кровати не откинуто, хотя слегка смято — будто Руперт ненадолго прилёг на него, не раздеваясь и не засыпая, прежде чем продолжить поиск Ансела и Клэр Хоук.

Закрыв за собой дверь, Готтфри говорит:

— Не спалось?

— Не было нужды.

Заинтригованный, Готтфри спрашивает:

— Вообще никогда?

Не поднимая головы, Руперт уточняет:

— Вообще никогда что?

— Спать.

— Не тогда, когда у меня есть Hershey’s Special Dark и можно запивать кранк «Ред Буллом». — Он постукивает по банке высококофеинового энергетика, рядом с которой лежит пакетик миниатюрных шоколадных батончиков из тёмного шоколада.

— «Кранк»? Ты на метамфетамине?

— Не часто. Только с тех пор, как взялись за это дело. Я ненавижу эту шлюху. Я хочу, чтобы она была мертва — и чем раньше, тем лучше. Я хочу, чтобы её свёкрам вкололи эту дрянь, чтобы они лизали мне ботинки, а потом я хочу, чтобы они тоже сдохли.

— Тут ещё одно, — говорит Готтфри. — Противоречивая деталь. Ты никогда не носишь ботинки.

Наконец Руперт отрывается от ноутбука и поднимает взгляд, хмурясь, — взгляд у него острый, как зубцы мясной вилки.

— С тобой что-то не так?

Готтфри пожимает плечами.

— Вчера ночью всё должно было пройти лучше.

— Лучше? Чёрт, хуже уже быть не могло. — Руперт снова впивается в ноутбук. — Когда все Хоуки будут мертвы, включая её братца, я заявлюсь к этому говногону Хуану Саба, отрежу ему хозяйство и скормлю его жене, прежде чем вышибу ей мозги.

— Ты прямо горишь этим. Предан миссии.

— Если ты ещё не додумал, это либо мы, либо они. И, чёрт возьми, точно не я . Одна отмороженная сука из Бюро и её деревенские свёкры не могут нас одолеть. Мы — вышибающая мозги, крушильная машина , таких, как мы, ещё не было.

Встав за спиной Руперта, Готтфри вглядывается в экран ноутбука. Аналитическая программа оценивает и улучшает изображение, снятое с орбиты. Изменения происходят так быстро, что он не успевает понять, что именно у него перед глазами.

— Что-нибудь нашёл? Куда они могли уйти верхом?

— Я влез в наши спутники через «чёрный ход» — правительственные, коммерческие, — и после вчерашнего заката на этом куске Техаса не нашёл ни хрена.

— А Китай?

Китай озабочен милитаризацией космоса и орбитальным наблюдением, так что АНБ внедрило руткит в их военную компьютерную сеть. Хакер вроде Руперта может нырнуть туда и плыть по китайской системе так низко, что они и не поймут, что там кто-то плавает.

— Наконец-то нашёл подходящее видео чикомов, — подтверждает Руперт.

Хотя в ночи эти равнины темны, как сатанинская задница, китайцы ещё больше интересуются тем, что Америка делает в темноте, чем тем, что она делает днём. Они боятся, что у США есть мобильные ракетные платформы, которые перемещают по ночам. У чикомов чрезвычайно чувствительная система «смотри-и-обнаруживай» в инфракрасном диапазоне, и Руперт работает с фрагментом потокового видео, который он клонировал из их архивов.

— В той пойме, после прохладного дня, когда земля не успела накопить тепло, фонового инфракрасного излучения почти нет — фильтровать особо нечего.

— Но там же дикая живность, — говорит Готтфри.

— В основном слишком мелкая, чтобы иметь значение, кроме оленей. А олени ходят небольшими «семьями», обычно больше двух. Там в основном федеральные земли, выпас не лицензирован — значит, нам не надо отсекать от картины кучу скота.

Указывая на изображение на экране, которое непрерывно плавится и вновь схватывается, Готтфри спрашивает:

— Что я увижу, когда это прояснится?

— Лошади крупные: пятнадцать—шестнадцать сотен фунтов у кобылы Клэр Хоук, две тысячи — у жеребца Ансела. Они дают мощную тепловую подпись, особенно когда несут всадника и работают. Я уже один раз прогнал обработку, сейчас просто делаю финальную чистку.

Когда сцена наконец «собирается» и замирает, это уже не сырое изображение со спутника. Его проанализировали и улучшили — «перевели» — чтобы человеческому глазу было понятнее. Вид строго сверху на пойму дан в оттенках серого; слабые завитки и «перьевые» штрихи показывают, как порывистый ветерок шевелит траву. Тут и там бледные красноватые дымки обозначают тепло, идущее от земли, а разбросанные мелкие ало-горячие точки могут быть дикой живностью.

Самые заметные детали на картинке — две рубиново-красные тепловые подписи, ярче и больше остальных.

Пока Руперт работает клавиатурой, статичное изображение превращается в видеопоток. Красные отметки движутся по серым «перьям» к поперечной полосе без рисунка; возле этой полосы сгрудились красноватые геометрические формы — обозначения шести или восьми строений.

— К тому времени, как чикомовский спутник прошёл над этим местом, Хоуки уже ушли почти на двадцать миль от своего ранчо.

— Откуда ты знаешь, что это не пара оленей?

— Самка обычно идёт за самцом — чуть позади и немного в стороне. И олени не двигаются так прямо. Они петляют. А это лошади под управлением всадников.

— Но мы же не можем знать, что это Клэр и Ансел Хоук.

— Спутник снял их в два десять ночи. Вряд ли в такой час там были бы какие-то другие двое верхом.

— Что это за здания?

— Другое ранчо. А серая полоса без рисунка — трасса штата, которая проходит через Уорстед, прежде чем дойти до этого места.

Когда видео заканчивается, Эгон Готтфри говорит:

— И это всё?

— Спутник, чёрт возьми, летит быстро. Полнометражный фильм из чего угодно ты не получишь.

— А если они не остановились на том ранчо? Могли проехать мимо, пересечь дорогу и уйти куда-то ещё.

Руперт разворачивается ко второму ноутбуку и открывает файл.

— Я как раз закончил собирать это, прежде чем ты постучал.

Первая фотография, снятая в Google Street View, показывает въезд с воротами на частную территорию и табличку: КОНЮШНИ ЛОНГРИНОВ.

Руперт убирает первую фотографию и делит экран, выводя два изображения водительских прав техасского DMV: одни — на Чейза Лонгрина, другие — на Алексис Лонгрин. Судя по виду, им чуть за тридцать; даже при паршивом качестве снимков DMV они красивы.

— Муж и жена, — говорит Руперт. — Мы недавно ими заинтересовались. Может, они — канал для сообщений от Джейн к её свёкрам. Ник Хоук и Чейз Лонгрин были лучшими друзьями в старшей школе.

Готтфри разглядывает два лица. Чейз и сейчас выглядит школьным спортсменом. Алексис — красивая женщина.

Полдень. Почти десять часов прошло с того момента, как двое верхом — если это и правда были всадники и лошади — попали в объектив спутника.

Готтфри говорит:

— Поехали поговорим с Лонгринами.

18

Женщина из Реседы, известная как Джуди Уайт, а ещё как Лоис Джонс — и ни одно из этих имён не было её настоящим, — утверждала, будто она сирийская беженка, хотя её акцент порой звучал как восточноевропейский славянский, а порой — как откровенно русский. На звонки она не отвечала «по-людски», по заведённому обычаю.

— Вы ошиблись номером, уходите.

По опыту Джейн знала: ни Джуди, ни Лоис не повесит трубку.

— Мы уже работали с вами.

— Я не в бизнес. Ладони читаю. Судьбы говорю. Дар мой. Миссия жизни — не бизнес.

— Энрике нас познакомил.

— Вы ошиблись номером, уходите.

— Когда я видела вас неделю назад или около того, последнее, что вы мне сказали, было: «Иди. Иди, куда идёшь. Ты хочешь умереть — так иди умирай».

— Ничего личного. Просто мнение. Наблюдение. Дар мой.

— Я пришлю вам на почту две фотографии, — объяснила Джейн, что ей нужно. — Я хочу заехать и забрать всё через три часа.

— Хочу, хочу, хочу. Все хотят. Невозможно, три часа.

— Я заплачу втрое больше обычного.

— Не умри по дороге сюда — некому будет платить.

— Постараюсь доехать живой.

— Ну да, конечно. — Джуди — она же Лоис — отключилась.

19

Этот тип сказал, что знает типа, который покупал машины у Энрике де Сото и переделывал колёса так, чтобы уйти от чего угодно, на чём коп мог бы попытаться их догнать. Этот тип, который знал типа, держался развязно, как звезда телевизионного рестлинга.

«Товар» Энрике начинался с угнанного и проходил «тюнинг» в Ногалесе, Мексика, где с машины снимали все идентификаторы и выдирали GPS. Двигатель либо меняли на такой, чтобы подошёл «Бэтмобилю», либо просто как следует форсировали. Всё, что ты покупал у Энрике, шло с действующей регистрацией калифорнийского DMV — или, по твоему выбору, с регистрацией DMV любой канадской провинции.

Этот тип, который знал типа, ещё и знал, по каким сладким ценам Энрике отпускал свой товар, и был достаточно туп, чтобы решить: Энрике держит у себя на месте наличных на целый банк.

Рикки де Сото работал на нескольких обветшавших амбарах на месте бывшего конного ранчо неподалёку от Ногалеса, Аризона, прямо через границу от Ногалеса, Мексика. В переднем амбаре никаких машин не было — он был забит старым хламом, мебелью и прочими вещами, чтобы у Рикки была легенда: торговец антиквариатом.

И вот в то утро этот тип, который знал типа, явился в кабинет Рикки без всякой записи, неся на себе одеколон какого-то педика. Явный культурист. Сбритая, навощённая пулей голова. Татуировка змеи вокруг горла. Тёплым сухим утром — свободный чёрный плащ-дождевик. С ним был нервный мужик, похожий на Мика Джаггера, только ещё худее, — и с такими плохими зубами, как у метового торчка.

Судя по всему, они не думали, что выглядят ровно так, как они и есть. Тот, со змеёй, упомянул какого-то «хорошего клиента» Энрике и завёл разговоры про тачки — кучу дерьма, подсмотренного в плохих фильмах. Метовый торчок делал вид, будто расслаблен, неторопливо прохаживался по кабинету, притворяясь, что любуется дешёвыми вазочками и каминными часами, которые тут выдавали за коллекционные, — но на самом деле он отдалялся от дружка и выходил на запасную огневую позицию.

Плащ на Пулеголовом сидел не так, как должен был: на левой стороне не было веса, который уравновесил бы скрытый под правым полотнищем ткани обрез — он висел на ремне.

Рикки не переживал, что мог неверно оценить гостей. Если он ошибся — что ж, сожалений у него не будет.

Когда тип в плаще спросил, можно ли закурить, — просто чтобы объяснить, почему он тянется в правый карман, — Рикки резко вдавил педаль в нише под столом, у своих коленей. К центральной рейке, поддерживавшей столешницу, был закреплён двенадцатикалиберный дробовик. Педаль натягивала трос, который дёргал спуск. Передняя «юбка» стола была всего лишь четвертьдюймовой панелью из масонита. С такого расстояния выстрел рассёк Типа в плаще главным образом в пах и низ живота — и сбил его с ног.

У Тощего Мика — надо же — пистолет оказался в кобуре на щиколотке. Пока этот идиот согнулся и шарил за ним, Рикки выхватил пистолет из кобуры, закреплённой на боковине его офисного кресла, встал и дважды выстрелил метовому торчку. Потом обошёл стол и пристрелил орущего типа в плаще — который, впрочем, и так уже недолго задержался бы в этом мире.

Пальба в тесном помещении оставила Рикки де Сото наполовину глухим. Он переступил через тела, вышел из кабинета и плотно закрыл дверь.

«Грабители» приехали на Cadillac Escalade — возможно, угнанном; в любом случае теперь он был «горячий». Его придётся отправить в Мексику в контейнере и выдать за другую машину. Поскольку Рикки не платил никакому пацану, чтобы тот «бустнул» внедорожник, прибыль выйдет хорошая, когда Escalade подготовят к продаже.

Разумеется, он работал не один, — но остальные ребята были в амбарах, стоявших дальше всего от шоссе. Пока он дошёл до них — а кузнечики выпрыгивали из высокой травы вдоль промасленной грунтовой подъездной дорожки, будто приветствуя его, — слух у него постепенно вернулся, хотя звон в ушах ещё некоторое время оставался.

Он сказал Дэнни и Тио, что произошло. Они и без инструктажа знали, что делать, и сразу направились к его кабинету.

Одно из преимуществ большого участка — множество мест, где можно незаметно выкопать могилу экскаватором-погрузчиком.

Рикки не пошёл следом за Дэнни и Тио сразу: он стоял и нарочито зевал, пытаясь «выгнать» звон из ушей.

Зазвонил iPhone, и, как обычно, определителя номера не было: его клиентура предпочитала анонимность. Он принял вызов.

— Да?

Она сказала:

— Ещё и недели не прошло, как я видела тебя. Должно быть, я — лучшая твоя клиентка.

Какой бы сексуальной она ни была, он знал её голос не меньше по снам, чем по тем случаям, когда они встречались и работали лицом к лицу.

Он сказал:

— Ты теперь такая крупная, что, может, мне и не стоит рисковать — больше не иметь с тобой дел.

— Да ну, будто я поверю, что у тебя яйца отвалились. Я всего в нескольких сотнях миль — услышала бы, как они брякнулись об землю.

Он рассмеялся.

— Бонита чика , может, у тебя они и побольше моих.

— Мне нужен автодом. Уверена, ты и раньше делал в них милые маленькие тайнички, которые не так-то просто найти.

— Может, у меня прямо сейчас есть парочка.

— Бензиновый, не дизель-пушер. Тридцать шесть—сорок футов.

— Есть Tiffin Allegro тридцатишестифутовый. Полный рефит, кастомная покраска. Никто, кто её знал раньше, теперь не узнает, — такая красавица.

Она сказала, какого размера ей нужны скрытые отсеки.

Она также уточнила, какой пистолет ей требуется.

Он сказал:

— Сделаем и то и другое.

— Мне нужно, чтобы всё было готово завтра к позднему утру.

— Да ну нахрен — нет.

— Я заплачу сверху.

— Tiffin Allegro, тридцать шесть футов, новый, прямо с витрины, обошёлся бы тебе в сто восемьдесят тысяч.

— Как будто ты его прямо с витрины купил. Сколько у тебя оптовая цена — четыре штуки какому-нибудь угонщику?

— Плюс работа, которую ты хочешь сделать за ночь.

— Рикки, Рикки, Рикки. Ты что, будешь изображать, будто обязан взять налог с продаж? Слушай, одно, что тебе точно нужно добавить к сумме, — это доставка.

— Думаешь, я тебе Amazon, что ли?

— Ты знаешь адрес возле Палм-Спрингс. Ты когда-то сам рекомендовал мне тамошнего парня, но до сих пор он мне не был нужен.

Племянник Энрике, Ферранте, вёл легальный бизнес в Индио: занимался доработкой лимузинов, люксовых внедорожников и других машин — не только делая их ещё роскошнее, чем задумали производители, но и бронируя их, ставя пулестойкие стёкла и шины run-flat для богатых людей, которые смотрели, как мир темнеет, и слышали, как с трибун и кафедр оправдывают смертоносное насилие.

Кроме того, в качестве страховки на случай очередного правительственного косяка, который снова утопит экономику и разнесёт его бизнес по тюнингу, Ферранте торговал нелегальным оружием — из тайного подвала под одним из его цехов. Поскольку мать — Хосефина, сестра Энрике, — зачем-то воспитала мальчика в Церкви, он не продавал оружие преступникам, а только «порядочным гражданам», покупавшим у него бронированные машины: титанам промышленности, банковского дела и соцсетевых компаний — и, вероятно, «сбившемуся с курса» агенту ФБР, который, быть может, праведнее тех, кто обвинял её в измене.

— Я так понимаю, — сказала Джейн Хоук, — твой контакт там позволит поставить мою машину к нему на площадку и даст мне время подготовиться к поездке, которую я должна сделать.

— Мы с ним в теме. Но скажу честно: он странная утка. Каждый день на мессу ходит, розарий бормочет, как какая-нибудь старая абуела , что в мантии даже в душ лезет. И у него ещё эта… одержимость кровью.

— «Одержимость кровью»?

— Встретишь — сама увидишь. Но он не локо . Он умный. Он понимает, как устроен мир. Гарантирую: встречу там провести можно.

— Я так понимаю, Tiffin Allegro способен тащить на буксире внедорожник.

— Какой внедорожник ты хочешь, чтобы он тащил?

Она сказала ему.

— Ну и на сколько ты меня ограбишь?

Он стоял и думал, наблюдая, как подпрыгивают насекомые, как внезапная стая ворон хохочущим вихрем падает с солнца, выхватывая жучков в прыжке, — глянцево-чёрные крылья хлещут по золотой траве и кипрею, а пение кузнечиков теперь похоже на тонкие крики.

— Сто двадцать тысяч, с доставкой. У тебя есть столько?

— Да. Но ты настоящий бандит, Рикки.

— Есть способ отдать тебе за семьдесят.

— И что это за способ?

— Отдохни от своих дел. Поживи со мной месяц.

— Месяц с тобой, Рикки, — меня бы выжали досуха, измотали, и я бы больше ни на что не годилась.

— Я был бы нежным. Удивишься.

— Я знаю, что ты был бы нежным. Ты рыцарственен. Но я вдова, понимаешь, и, образно говоря, я ношу чёрное.

— Я на минуту забыл про всю эту историю с вдовством. Прошу прощения.

— Принято. И не переживай насчёт ста двадцати — всё будет чистыми купюрами. Никто их не ищет.

— За тебя я не переживаю, — сказал он. — Я знаю, ты меня не кинешь… во всяком случае не так, и, думаю, никак иначе.

— Бизнес и романтика всё равно не смешиваются, — сказала она.

— Тип, у которого эта «операция» была до меня, — сказал Энрике, — связался с такой вот клиенткой — и кончил с отрезанной головой.

— Вот и славно. Давай сохраним головы, Рикки.

Она завершила звонок.

Там, у амбара, где у Энрике был кабинет, у двери, которую не видно с шоссе, Дэнни и Тио сгружали труп в открытый грузовой кузов Mule — славной маленькой электрической машинки, удобной для самых разных дел.

20

Тени фонарных столбов на стоянке — в полдень укрытые под самыми опорами — теперь медленно тянулись на запад по чёрному асфальту трак-стопа, словно мечи, обнажённые для защиты от драконьего рыка дизельных двигателей…

Энрике де Сото попал в поле зрения Джейн Хоук, когда она выследила Маркуса Пола Хедсмана — серийного убийцу, угнавшего у Энрике машину. У ФБР было слишком мало агентов и слишком много дел, чтобы разбираться с мелким автодилером де Сото. Хедсман же был крупной добычей. Точно так же и в Министерстве юстиции из-за перегруза обвинителей приходилось действовать по принципу сортировки — решать, против каких преступников вести дело в первую очередь. Вскоре после того, как она пустилась в бега, Джейн впервые купила у Рикки Ford Escape. Она дала ему понять, будто закон никогда его не трогал, потому что она «уничтожила» на него досье, — что не было ни правдой, ни необходимостью. Рикки был достаточно мачо, чтобы убедить себя: привлекательная агент ФБР настолько к нему потянется, что «отрубит руки правосудия», лишь бы те не смогли его схватить.

Одним из самых удручающих обстоятельств её нынешнего положения была необходимость работать с преступниками, которых ей хотелось бы видеть за решёткой. Однако зло бывает разной степени, и в эти тёмные времена, которые, казалось, с каждым днём темнели всё глубже, абсолютная чистота поступков означала бы поражение. Воинов добродетели либо было слишком мало, либо они были слишком подавлены шквалом политической ненависти, чтобы на них можно было положиться. Договариваясь с меньшим злом ради того, что необходимо, чтобы вести войну против Зла с заглавной буквы, она удержалась бы на ногах, если бы всегда помнила о пятне, которое это оставляет на ней, если бы не забывала о необходимости покаяния и если бы — при условии, что выживет, — со временем довела до правосудия таких, как Рикки де Сото, с которыми ей пришлось иметь дело.

Теперь, в дальнем углу огромной стоянки, где внедорожник Explorer Sport прикрывал её от взглядов тех, кто приезжал на трак-стоп и уезжал с него, она опустилась на колени на асфальте и молотком вогнала отвёртку в разъём зарядки одноразового телефона, уничтожив аккумулятор и вместе с ним — идентификатор, по которому телефон могли бы отследить. Она разбила экран и вскрыла корпус, намереваясь пересечь пятьдесят ярдов заросшего бурьяном поля и выбросить обломки в овраг, к которому спускалась земля.

В век, когда каждый телефон, компьютер, ноутбук и каждый автомобиль с GPS, и даже каждые «умные» часы — маячок, по которому тебя можно отследить, выверенная паранойя была условием выживания. Если первый звонок она делала кому-то, кто хотя бы теоретически мог оказаться объектом внимания правоохранителей, она выбрасывала одноразовый телефон после единственного использования. Местонахождение Лютера Тиллмана было неизвестно всем властям, а Берни Ригговиц — крайне маловероятная цель для слежки; однако, поговорив с Энрике де Сото, она должна была избавиться от телефона, чтобы кто-нибудь, наблюдающий за Энрике, не узнал его идентификационный код и не бросил уже сейчас все ресурсы страны на то, чтобы найти и задержать её.

В последнее время она уничтожила немало одноразовых телефонов.

Разумеется, если в эти дни Энрике и впрямь был «горячей» целью того или иного ведомства, один только заказ автодома почти гарантировал Джейн гибель. Когда в Индио появится Tiffin Allegro 36, за рулём которого будет один из людей Рикки, вскоре следом туда ворвётся демоническая орда аркадийцев в экипировке SWAT. Однако у неё не было выбора: оставалось лишь верить, что Рикки предпринял достаточные меры, чтобы скрыть свою настоящую личность, когда покупал смартфон и заключал договор с оператором связи.

Она подняла разбитый одноразовый телефон, встала — и краем глаза первой заметила мужчину. Он шёл через жёсткую, колючую траву — со стороны дубов и оврага, — быстро, с поднятым и готовым к выстрелу дробовиком.

21

Из своего «Ровера», глядя в бинокль, Иван Петро наблюдает, как Джейн Хоук выходит из придорожной закусочной при трак-стопе с пакетом еды навынос и высоким стаканом напитка. Спина прямая, плечи расправлены; в ней — грация и уверенность прирождённой спортсменки, и ни тени крадущейся настороженности, которая выдала бы беглянку. Парик со стрижкой «пикси» не тот, что был на ней прошлой ночью — тогда волосы были растрёпанные, чёрные, — но ни причёска, ни очки в роговой оправе не способны скрыть её неизменной «джейновости».

Она возвращается к «Эксплореру» и отъезжает так далеко от суетливой деловой части, насколько позволяет асфальт, — паркуется у открытого поля.

Переставив свой внедорожник, Иван снова подносит бинокль к глазам, приближает её — и видит, что она обедает. Она опустила стекло. Лёгкий ветерок шевелит волосы — значит, вероятно, опущено и переднее стекло со стороны пассажирского сиденья.

Он наблюдает, думает. Когда ему кажется, что она говорит по телефону, он решает: лучше воспользоваться случаем.

Его полноприводная машина оснащена специальным GPS, разработанным АНБ, — он показывает не только шоссе, дороги и улицы, но и внедорожный рельеф, причём довольно подробно. Поскольку Джейн выбрала для обеда самый дальний угол территории, Иван понимает: есть путь подобраться к ней так, чтобы не привлечь внимания ни к своему «Рейндж Роверу», ни к себе.

С трак-стопа он выезжает не по выездной полосе, а напрямую — по земле. «Эксплорер» стоит носом точно на восток. Иван проходит у неё за спиной — ярдах в ста к западу. Если она и увидит его, то разве что в зеркале заднего вида.

Он пересекает пятьдесят ярдов открытого пространства и въезжает между двумя вечнозелёными дубами — под громадными, похожими на анаконд, ветвями, закрученными в застывшей извилистости. Он проходит длинный спуск — ковёр жёстких, жуковидных листьев хрустит под колёсами, гонит белок вверх по стволам — и уходит вниз, в царство готических теней: тёмная земля в пятнах света, рассыпанного сквозь ветви и листву над головой.

У подножия ложбины он едет на восток, пока мигающие метки на GPS-дисплее — красная у «Эксплорера», зелёная у его «Ровера» — не оказываются на одной линии; после чего он останавливается и глушит двигатель.

Склон к северу — футов двести длиной, но не настолько крутой, чтобы по нему нельзя было подняться. Когда он выйдет наверх, между ним и «Эксплорером» будет около пятидесяти ярдов открытой земли.

Пистолет при нём — Colt .45, но валить её из него он не хочет. Ему нужно захватить её, а не убить, если он собирается узнать, где искать её ребёнка и где она спрятала доказательства, способные отправить за решётку некоторых аркадийцев.

Он выходит из «Ровера» и поднимает заднюю дверь. Расстёгивает чехол для дробовика и достаёт беспроводной «Тейзер» XREP 12-го калибра. Это помповое оружие с магазином на пять выстрелов; оно выпускает электронный снаряд увеличенной дальности — весом меньше унции, — но этот снаряд даёт пятисотвольтовый удар током продолжительностью двадцать секунд.

Классический «Тейзер» даёт дугу до пятидесяти тысяч вольт, но этот «снаряд» делает больше маленьким: форма импульса точно подогнана под электрические сигналы человеческой нервной системы. Четыре зазубренных электрода на носу снаряда цепляются за кожу или одежду, вызывая сильнейшую боль и паралич мышц, выводя цель из строя при малом риске необратимых повреждений и почти без риска смерти.

Поскольку её машина прикрывает атаку от глаз тех, кто остался на трак-стопе, ему нужно обездвижить её лишь на время, достаточное, чтобы защёлкнуть наручники на запястьях и щиколотках, — а потом дать хлороформ через ингалятор.

Иван по меньшей мере на сто фунтов тяжелее неё — сплошные пласты мышц. Он без труда утащит её в деревья, а потом либо понесёт дальше, либо волоком спустит по склону к «Рейндж Роверу».

Он поднимается вверх, сквозь потрескивающие заносы сухих листьев. Земля укрыта камуфляжем дубовых теней и мерцающих пятен солнца. Легко неверно поставить ногу и подвернуть щиколотку. До гребня он добирается дольше, чем ожидал.

Задержка играет ему на руку. Когда он выходит на кромку ложбины и прячется среди последних деревьев, он видит: ему не нужно беспокоиться о том, что пассажирское окно опущено и даёт ему чистый выстрел по Джейн на водительском месте. Она уже не в внедорожнике — она на коленях на чёрном асфальте, молотком добивает то, что может быть одноразовым телефоном.

Хотя обычный «Тейзер» на проводах способен вывести цель из строя на дистанции до тридцати пяти футов, у XREP 12-го калибра эффективная дальность — сто футов. Он примерно в полтора раза дальше этого расстояния от женщины, и ему нужно сократить дистанцию, прежде чем стрелять.

Когда он выходит из-под прикрытия деревьев, есть риск, что она заметит его, даже будучи отвлечённой телефоном. Поле перед ним щетинится бурьяном и выжженной лентовидной травой; но, продираясь сквозь неё, он почти не будет шуметь.

Он движется быстро, держа оружие двумя руками, в нескольких дюймах над поясом, готовый вскинуть его, остановиться и взять её на лазерный прицел перед выстрелом. Пороха в патроне XREP меньше, чем в обычном; снаряд, сравнительно лёгкий, никогда не набирает скорость, способную убить или серьёзно ранить.

Снаряд — чудо миниатюризации: три стабилизатора, которые раскрываются, когда он покидает ствол дробовика, заставляя его вращаться и удерживаться на траектории; электроника, спрятанная внутри ударопоглощающего пластика; микропроцессор, который отдаёт команду вольтному конденсатору «выстрелить» и при этом модулирует форму, силу и длительность импульса; две крошечные литиевые батарейки, питающие микропроцессор и обеспечивающие обездвиживающий заряд; трансформатор, превращающий энергию батарей в оглушающий эффект.

До неё, может быть, футов сто двадцать; он ещё не привлёк её внимания — и решает сократить до восьмидесяти, чтобы наверняка «уронить» её первым выстрелом.

И тут она видит его.

22

Заметив краем глаза мужчину, Джейн могла бы уронить молоток и потянуться к «Хеклеру» в наплечной кобуре. Но интуиция подсказала другое: разворачиваясь к нападавшему, она швырнула молоток.

Он держал оружие не так, как держат то, от чего ждут сильной отдачи. Выстрел прозвучал куда тише, чем должен был, и Джейн сразу поняла: это «Тэйзер» XREP.

Сейчас решали доли секунды.

Когда она пошла на бросок, лазерная точка с её груди сместилась на левую руку, но стрелок именно в этот момент нажал на спуск — молоток уже слетел с её ладони.

Сразу же она начала стаскивать спортивный пиджак.

Ударившись, четыре наэлектризованных шипа на «носу» снаряда зацепили рукав пиджака у плеча, вместо того чтобы пробить тонкую футболку на груди — там разряд вывел бы её из строя.

Пока корпус снаряда отделялся от «носа» и повисал на медном проводе — ровно так, как и было задумано, — Джейн вскрикнула от первого, более слабого, локального разряда, ударившего по левому бицепсу через ткань. Но рукава, подбитые атласом, уже соскальзывали с рук.

Почти все, получив такой удар, инстинктивно хватаются за свисающий провод — его называют «ловушкой для руки», — чтобы выдернуть шипы, которые дают мучительный локальный разряд. Но если схватиться за провод под напряжением, кисть непроизвольно сожмётся. Вцепившись в провод и не в силах разжать пальцы, она получила бы куда более сильный удар, потому что электричество пошло бы через всё тело. Её скрутило бы, она упала бы и пролежала бы парализованной двадцать секунд, а потом ещё какое-то время была бы дезориентирована.

А если не схватиться за провод, шесть более длинных шипов пробьют ткань рукава и всё равно дадут парализующий разряд.

Через полсекунды после того, как носовые шипы зацепились за её пиджак, — в тот момент, когда корпус снаряда отделялся от «носа», чтобы вывести наружу провод, — правая рука у неё уже освободилась. Когда левая рука выскользнула из рукава, короткий адский разряд ужалил пальцы, но пиджак свалился на землю, и она избежала полной силы первого удара.

Хотя она не чувствовала на теле лазерной точки, она знала: нападавший, должно быть, уже выпускает второй заряд. Она рухнула вниз, одновременно выхватывая «Хеклер»; второй снаряд разлетелся о «Эксплорер», и она перекатилась к переднему бамперу.

23

Эта ненавистная сука, эта самодовольная, самоназначенная «спасительница мира», эта контрреволюционная свинья — с реакцией кошки, чёртовой гиперактивной кошки .

Она уже уходит от лазерной точки и выскальзывает из пиджака в тот самый миг, когда Иван жмёт на спуск, — так что, на всякий случай, он тут же стреляет снова.

Он не думает о молотке; это всего лишь отчаянный бросок, чтобы отвлечь его, а Иван Петро не отвлечётся — чёрта с два, — он сосредоточен на ней, и он выжимает третий выстрел.

Меткость у неё почти такая же, как и реакция. Молоток, словно снаряд какого-то олимпийского вида, взмывает высоко, вращаясь, и попадает ему как раз в тот момент, когда он стреляет в третий раз. Он задевает левую руку — ту, которой Иван держит цевьё, досылая каждый патрон.

Боль мгновенно приносит онемение — так что удержать дробовик левой рукой он уже не может. И работать с ним одной правой тоже не может.

В «Тейзере» остаются ещё два заряда, но сейчас они для него бесполезны. Сука на земле — трудная, почти невозможная цель с такого расстояния, когда у него осталась только одна рабочая рука. Она перекатывается и потом извивается по асфальту к передку «Эксплорера», ища хоть какое-то прикрытие, из-за которого сможет подняться на одно колено и открыть огонь; ещё секунды — и он станет для неё мишенью на стрельбище. Укрыться здесь ему негде: открытое поле, лишь бурьян по колено да ленточная трава. Вместо того чтобы тянуть пистолет, он швыряет на землю двенадцатикалиберный «Тейзер» и, пригнувшись, бежит к дубам.

24

Из травы поднялось облако мошкары и закружило у неё над головой — словно венец проклятия, предвещающий скорую смерть; солнце вдруг показалось куда жарче, чем мгновение назад, и при этом на затылке выступил тонкий холодный пот…

Тихоходные заряды из двенадцатикалиберного «Тейзера» вряд ли привлекли бы внимание кого-то на далёком трак-стопе — не при рёве полудюжины восемнадцатиколёсных фур, которые то прибывают, то уезжают. А вот треск «Хеклера», пожалуй, мог пробить этот гул и насторожить кого-нибудь.

Как бы то ни было, она не решалась рискнуть и убить ублюдка. Его нужно было обезвредить и вытянуть из него ответы. Как он её нашёл? На её «Эксплорере» стоит транспондер? Если да — кто ещё об этом знает? Сколько их ещё едет?

Убрав пистолет в кобуру, она вскочила на ноги, наступила на корпус тэйзеровского снаряда, который висел на конце медного провода, цепляясь за её пиджак, раздавила его — и наступила ещё раз, отделяя «нос» от провода; резиновые подошвы кроссовок защитили её. Она схватила пиджак, встряхнула, стряхнув мусор, и рванула следом за нападавшим.

Он был быком на двух ногах, минотавром без лабиринта. Ей нельзя было сходиться с ним вплотную; нужно было застать его врасплох.

Она думала: молоток всё-таки задел его, мог нанести какой-то ущерб — поэтому он и отбросил двенадцатикалиберный «Тейзер» и побежал.

Быстрый для своих размеров, да ещё с приличной форой, он доберётся до прикрытия деревьев задолго до неё. Если она ворвётся в рощицу по его следу, то, скорее всего, ворвётся и под пулю.

Она на миг заколебалась возле брошенного тэйзеровского «дробовика», но всё же подхватила его — чтобы он не вернулся за ним. Она взяла западнее, заставила себя прибавить и надеялась добраться до линии деревьев раньше, чем он решится остановиться, обернуться и посмотреть, куда она исчезла.

После яркого солнца внезапные тени, сгустившиеся в широкой ложбине, казались материальными — осязаемая темнота, прохладная на коже и давящая на глаза; её тяжесть навязывала дубовой роще неподвижность и душила все звуки, кроме её собственного дыхания.

Она опустила двенадцатикалиберный «Тейзер», просунула руки в рукава пиджака и встала спиной к массивному стволу. Вытащила «Хеклер» и держала его двумя руками, прижав к груди; ствол был направлен вверх, в перекрёстье слоистых ветвей, а преследователь где-то позади неё — в пятидесяти-шестидесяти футах к востоку.

Ждя, пока широко распахнутые глаза привыкнут к темноте, стараясь унять дыхание, она напряжённо вслушивалась — но слышала лишь далёкие «Питербилты» и «Мэки», поблизости ничего. Фуры были так далеко, что вместо рыка их гул звучал гортанным, угрожающим мурлыканьем — словно это гигантские саблезубые тигры, которые перешагнули через пропасть времени и охотятся спустя долгие эпохи после вымирания своего вида.

Настроенная на любой звук со стороны преследователя, она знала: он тоже прислушивается, ловит малейший намёк на её положение. Осторожно она отлепилась от ствола и повернула голову, чтобы выглянуть из-за него.

Если бы кроны дубов не позволили нескольким солнечным копьям ударить вниз по чёрному Range Rover, она могла бы и не заметить его на дне ложбины — примерно в шестидесяти футах к востоку и к югу от того места, где она припарковала свой «Эксплорер». Машина ждала — лоснящаяся тёмная, зловещая, как катафалк; в окнах — пятна солнца, похожие на бледные, светящиеся лица давно умерших.

Нижняя половина южной стенки ложбины, поднимаясь за Range Rover, лежала под тяжёлой кровлей ветвей. Там тени были сплошными. Ей нравились эти тени — то укрытие, которое они давали.

Он будет избегать машины, рассуждая, что она ждёт, будто он рванёт к ней, и тогда снимет его на открытом месте. По той же причине он и не предположит, что она сама подойдёт к ней.

Двигаться где бы то ни было было трудно: земля была усыпана мёртвыми листьями, которые выдадут её, стоит на них наступить, и мелкими камнями, которые могут застучать под ногой.

Молчание большого мужчины подсказывало, что терпение — одна из его добродетелей. Судя по всему, он вполне готов был её выжидать.

Она не могла себе позволить терпение. Если он вызвал подмогу, сюда уже могла мчаться маленькая армия этих аркадийских уродов.

Она снова прижалась спиной к дереву и подумала о Range Rover и о тёмном склоне за ним. Она посмотрела вниз, оценивая частоту деревьев, и похлопала по карманам пиджака, проверяя, где что лежит.

Она убрала пистолет в кобуру, села на землю и тихо сняла кроссовки, стащила носки и снова сунула босые ноги в обувь, туго затянув шнурки. Выкидным ножом она прорезала отверстие в ребристой верхней части одного носка. Действуя быстро, она связала носки вместе, достала из кармана пиджака одну из пластиковых стяжек, освободила её от резинки, которая держала её туго свернутой, продела стяжку в сделанное отверстие и затянула крепко — поверх носка. Потом снова свернула пластик и сунула его вместе с носками за пояс джинсов спереди.

Она поднялась на ноги, снова встала спиной к дереву, медленно, глубоко вдохнула несколько раз и попыталась придумать другой план. Другого плана не было.

25

Эгон Готтфри и его команда из восьми человек налетают на конюшни Лонгринов на пяти машинах — мчатся по подъездной дорожке, взбивая за собой тучи пыли, словно подожгли прерию.

Эта когда-то провалившаяся собственность теперь — процветающее коневодческое хозяйство, поднятое собственным потом и трудом: здесь разводят стандартбредов для бегов в упряжке, выставочных теннессийских прогулочных лошадей и породу National Show Horse — помесь арабской и американской верховой.

Готтфри нет дела ни до тяжёлой работы Лонгринов, ни до красоты лошадей, ни до пыли, укрывающей его и всю команду, когда они с визгом тормозят на приёмном дворе и вываливаются из машин — кое-кто уже чихает.

Его занимает лишь одно: понять, чего дальше требует от него сценарий Неизвестного Драматурга. Он почти уверен, что они здесь, чтобы найти Ансела и Клэр Хоук любой ценой , а значит, при необходимости придётся крушить головы и ломать колени.

Кевларовых жилетов на них нет: законопослушные Лонгрины вряд ли станут первыми затевать насилие. У каждого — гарнитура-рация, и каждый знает, что ему или ей делать.

Последняя машина в колонне — внедорожник Cadillac Escalade, за рулём Палома Сазерленд, — встаёт поперёк проезда, перекрывая выезд. Она и Салли Джонс выскакивают наружу и занимают позиции, пистолеты наготове.

Крис Робертс и Дженис Дерн паркуются у дома в викторианском стиле и быстро поднимаются на крыльцо: он — сзади, она — у парадной двери. Дженис яростно колотит в дверь.

— ФБР! ФБР!

Педро и Алехандро идут искать конюхов и согнать их в огороженный выгульник возле конюшни № 5.

Готтфри, вместе с Винсом Пенном и Рупертом Болдуином, быстро направляются к конюшне № 3: у Чейза Лонгрина там офис — в одном конце здания, напротив сбруйной.

Винс чихает, а Руперт, между яростными приступами кашля, ругается. Готтфри снова и снова пытается сплюнуть вкус пыли.

Желтоватые облака дрейфуют вместе с ними; свежего воздуха не вдохнуть. Эта въедливая пыль, наверное, заставила бы человека и слабее Готтфри признать её реальность. Но раздражает его не пыль — такая же нереальная, как и конюшни, — а Неизвестный Драматург, который внезапно, похоже, вознамерился снабдить сцену куда более правдоподобными деталями, чем делал в последнее время.

Когда они входят в конюшню № 3 — стойла по обе стороны, любопытные лошади тянутся к незваным гостям, — запах навоза, соломы и конского тела кажется почти божественным по сравнению с пылью снаружи. Они глубоко дышат, шагая к дальнему концу строения, и Готтфри окликает:

— Чейз Лонгрин? ФБР! ФБР, мистер Лонгрин.

Чейз Лонгрин — шесть футов два дюйма ростом, волосы выгорели на солнце, лицо бронзовое от загара — стоит за столом в своём офисе, прямо напротив открытой двери; выражение лица — жёсткое, как у защитника Аламо.

Войдя в комнату, а следом за ним — Винс и Руперт, Готтфри говорит, показывая удостоверение:

— Эгон Готтфри. ФБР.

— Да, — говорит Лонгрин, — слышал. Впечатляюще вы ворвались. Мистер Дж. Эдгар Гувер гордился бы.

— У нас ордер на арест Ансела и Клэр Хоук.

— Вы не туда приехали. Они живут на другой стороне Уорстеда — миль девятнадцать по трассе штата.

— Они приехали сюда верхом после двух ночи. И прежде чем вы это станете отрицать, мистер Лонгрин, я обязан предупредить: лгать агенту ФБР — преступление, даже если вы не под присягой.

Оглядев Руперта Болдуина с ног до головы, Лонгрин говорит:

— А у ФБР разве не было когда-то дресс-кода?

— Мы нашли спутниковое видео — инфракрасное, оно ведёт их от ранчо до вашего, — лжёт Готтфри.

— Я хочу увидеть ваш ордер, агент Готтфри.

— Ордер на арест выписан на Ансела и Клэр Хоук, а не на вас.

— Я имею в виду ордер на обыск моей собственности.

— Мы ведём активное и срочное преследование подозреваемых по делу национальной безопасности, и у нас есть основания считать, что те, кого мы ищем, находятся здесь. Мы действуем в рамках широкого постановления суда FISA. Копия ордера, оформленная задним числом, — максимум, на что вы можете рассчитывать.

Руперт Болдуин, лицо которого, возможно, стало ещё суше и резче от того, что его задела реплика про дресс-код, трогает Готтфри за плечо. Он привлекает внимание начальника к компьютерному экрану на столе Лонгрина.

Экран разделён на четыре изображения: на каждом — картинка с камер наблюдения, показывающая часть территории, включая приёмный двор, где пыль уже осела вокруг Rhino GX и других машин.

— Мистер Лонгрин, — говорит Готтфри, — напомню: лгать агенту ФБР — тяжкое преступление. Где хранится архив видеозаписей вашей системы безопасности? Нам нужно просмотреть прибытие Ансела и Клэр Хоук прошлой ночью, чтобы определить, уехали ли они отсюда — и на какой машине.

26

Иван Петро, на одном колене за деревом, держится как можно ниже к земле; в нём — терпение дзэн-мастера, страстная преданность революции, а его яростное честолюбие подпитывается ядовитой завистью к тем дуракам, что стоят в аркадийских рядах выше него; он умнее их, способен цитировать длинные пассажи Ницше, Вебера, и Фрейда слово в слово…

Несмотря на свои превосходные качества и преимущества, он думает: не вызвать ли всё-таки помощь, не дать ли другим знать, что он нашёл Джейн Хоук. Его тревожит, с какой стремительностью она ушла от двенадцатикалиберного «Тейзера».

Нет, она всего лишь женщина, бывший агент ФБР, прошедшая подготовку в Куантико, да, конечно, — но всё равно всего лишь женщина. Иван не из тех мужчин, которым женщины ни к чему. Женщины ему нужны — для одного; и он часто пользуется ими умело, пока они не начинают умолять о пощаде. Он не отступит от этой золотой возможности — и не отступит ради подмоги. Она — его билет наверх. Она принадлежит ему. Она и её мальчишка — его.

Он ждёт и слушает.

Левая рука ноет от удара молотком; на двух сбитых костяшках сочится тонкая кровяная сукровица, пальцы начинают распухать и деревенеть. Пистолет у него в правой руке.

В двадцати футах к востоку от него Джейн выдаёт себя стуком и долгим шуршанием: по склону съезжают вниз мелкие камни и сухие листья.

Он поворачивается на звук.

27

Вечнозелёные дубы были старые, вросшие корнями в века, и нижние их ветви висели высоко над её головой. Суть приёма была в том, чтобы бросать камни сильно и далеко — как можно выше, чтобы выиграть расстояние, но не так высоко, чтобы они не упали раньше времени, задев по пути ветку. Она вышла из укрытия, надеясь, что он не смотрит в эту сторону. Она бросила один камень, второй, подхватила «Тейзер» XREP и длинными, дикими шагами понеслась вниз по склону, неизбежно производя какой-то шум, который, возможно, заглушал грохот, поднятый её двумя «снарядами», — она боялась пули, но была на подъёме, потому что действие лучше паралича.

Она проскочила одно дерево и, скользнув, остановилась за следующим. В футе перед ней на горке мёртвых листьев разлилось пятно солнечного света. Она наклонилась и, чиркнув бутановой зажигалкой, подожгла листья.

Никакой угрозы катастрофического лесного пожара не было: лишь отдельная рощица — тридцать-сорок деревьев — зеленела в этой ложбине. Деревья были старые, великолепные. Было бы жаль, если бы они сгорели так, что их уже не спасти. Но если ради спасения себя и сына ей придётся разорить весь этот лесок, она не пожалеет.

Она выпрямилась, убрала зажигалку в карман и вытащила пистолет. Держа «Тейзер» в левой руке, а «Хеклер» — в правой, она быстро двинулась сквозь укрывающую мглу, пока огонь ещё не разгорелся достаточно ярко, чтобы её выдать. На бегу она выпустила четыре выстрела, рассчитывая, что хлопки и эхо заглушат прочие звуки, которые она производит; стреляла на запад, в никуда, чтобы по вспышке выстрела ему было не понять, где она, пока он ждёт к востоку от неё. Треск выстрелов отозвался от стенок ложбины, от деревьев, и определить, откуда стреляли, стало трудно — это должно было убедить его, что она его заметила и ему лучше не высовываться.

У подножия склона, на дне ложбины, Джейн оглянулась и увидела отблески пламени, трепещущие среди деревьев, — тени пульсировали, переплетаясь с этими крыльями света. Огонь уже был достаточно ярким, чтобы привлечь внимание врага и отвлечь его, если он поднимет голову.

Она поспешила на восток, избегая полос солнечного света, радуясь, что на ней тёмная одежда; пригибаясь, она мчалась к Range Rover и выпустила ещё шесть выстрелов на запад.

28

Где-то к востоку от Ивана Петро стук сорвавшихся камней тащит за собой шорох целой массы мёртвых дубовых листьев.

Он выходит из-за дерева, у которого прятался, и оглядывает затенённую ложбину. В той стороне, откуда донёсся звук, лесная мгла густа; её пронзают лишь несколько тонких золотых стеблей солнечного света, почти ничего не освещая, — как стебли сияющих цветов, которые тянутся сквозь дубовый полог, чтобы распуститься где-то наверху, вне поля зрения.

Треск пистолета напоминает ему, что Джейн была в Куантико лучшей в выпуске по стрельбе. Он падает на землю под хруст сухой травы; мошкара поднимается облачком, облепляет ему нос и выманивает один-единственный, тут же проклятый чих. Он лежит пластом ещё при трёх выстрелах; звук рикошетит от стенки ложбины к стенке и, приглушённый, рассеянный деревьями, теряет направление.

После паузы Иван уже собирается приподнять голову и осмотреться, как она начинает стрелять снова. Шесть выстрелов один за другим. Слишком много — и это убеждает его, что целится она не в него, что точного положения его не знает. Если она предпочитает пистолет со стандартной ёмкостью магазина в десять патронов, то сейчас она просто опустошила магазин, не видя цели, — значит, её задача была прижать его к земле, пока она перемещается с места на место.

У неё запасные магазины.

Запасные магазины — и план.

Поднимаясь на колени, он сразу замечает огонь. Футах в пятидесяти-шестидесяти к западу. Примерно посередине между дном ложбины и её северной кромкой. Низкая, яркая рябь пламени расползается не от ветерка — воздух неподвижен, — а потому что огонь жадно питается сухими листьями и бурьяном. Вдруг пламя взмывает почти на два фута, хлещет по ближайшим деревьям оранжевым светом, и змейка бледного дыма раскручивается, как кобра, качающаяся под флейту.

Это отвлекающий манёвр — как и те десять выстрелов. Как и грохот камней и шуршание скользнувшего листопада, которые на миг заставили его обратить внимание на восток.

От чего отвлекающий?

29

На дне лощины Джейн, присев на корточки с южной стороны «Рейндж Ровера», была скрыта от противника, где бы тот ни находился на северном склоне. Она опустила «Тейзер» XREP. Вынула из «Хеклера» опустевший магазин, защёлкнула на его место новый и убрала оружие в кобуру.

Теперь успех зависел от скорости: нужно было сбить громилу с толку ещё одним развитием событий, пока он всё ещё пытался понять, что означают первоначальный пожар и выстрелы, — прежде чем он выберет линию поведения, которой она не хотела.

Она откинула лючок на заднем крыле «Ровера» и отвернула крышку бензобака. Вытащила узлом завязанные носки из переднего кармана джинсов и затолкала их в горловину, проталкивая глубже жёсткой пластиковой стяжкой, пока ткань не ушла внутрь бака. Когда бензин начал просачиваться через носки за счёт экзосмоса, она почувствовала, как пары становятся всё сильнее.

Она подождала, пока ткань как следует напиталась. Держа сухой конец жёсткой пластиковой стяжки, вытащила из бака импровизированный факел, стараясь не накапать на себя и особенно — не попасть ни каплей на правую руку. Закрутила крышку. Захлопнула лючок.

Отвернувшись от «Ровера», она всмотрелась в самую тёмную часть лощины: в ближайший участок южного склона, который поднимался вверх под густой кровлей ветвей и листьев. Здесь земля казалась менее крутой, чем на северном борту лощины, но опора под ногами всё равно могла быть коварной.

Далеко впереди кромка лощины угадывалась узкой, неровной полосой света, а со всех сторон теснилась чернота. Джейн поднималась, держа на вытянутой руке слева капающую массу хлопковых носков. Здесь, куда солнце почти не проникало, не было ни травы, ни сорняков. Под ногами хрустел дубовый опад, но она решила, что её преследователь слишком далеко, чтобы услышать. Корни, выпирающие на поверхность, заставляли её спотыкаться, но она удерживала равновесие и быстро продвинулась ещё футов на сорок-пятьдесят.

Она бросила пропитанные бензином носки в сухие листья, отступила на десять футов и правой рукой поднесла бутановое пламя к новой порции листвы ниже по склону, у этого грубого самодельного зажигательного приспособления. Когда огонь занялся, ещё до того, как свет успел разгореться достаточно ярко, чтобы выдать её, она поспешила к «Роверу» и снова присела там.

Она наблюдала, как второй костёр разгорается низко, сперва рывками, пока не нашёл дорожку бензина, которую она оставила, поднимаясь по склону; тогда огонь вспыхнул яркой огненной молнией и, шипя, понёсся прямо к источнику. Пламя взметнулось высоко, словно демоническое явление, отхлынуло, потом снова рвануло вверх; клочки горящих листьев закручивались спиралью в восходящих тёплых потоках, уносились в темноту и там дрожали, как рой светлячков.

Она посмотрела на запад и увидела, что первый пожар расползается к северной кромке, но также стекает вниз, к дну лощины, ещё не взбираясь на деревья, хотя некоторые ветви уже были увешаны дымом, как бородами испанского мха.

Он был терпелив, уверенный, что, если затаится и будет ждать, она ошибётся и выдаст себя. Его терпение дало ей время перевернуть ситуацию, пошатнуть его ожидания.

Он был очень крупным человеком, а крупные люди в его ремесле обычно склонны к самоуверенности, к бессознательной вере в собственную почти что неуязвимость. Некоторые ещё и путали силу с умом, приписывая себе больше разума и хитрости, чем имели на деле.

Если он относился к таким, его могла глодать неудача — он не сумел подняться по служебной лестнице до должности, которую считал соразмерной своей ценности для дела. Джейн видела таких в ФБР и не только.

Эта досада объясняла бы, почему, обнаружив её, он пошёл за ней один, вместо того чтобы дождаться подкрепления, как поступил бы любой трезво мыслящий аркадиец. Она была добычей добыч, лекарством от его досады, и он, должно быть, не хотел делить заслугу её поимки.

Когда она сорвала атаку «Тейзером», особенно если молоток его ранил, его уверенность должна была пошатнуться. Теперь же, всего за несколько минут, она агрессивно двигалась в тенях, выпустила десять патронов и устроила два пожара, рассчитывая, что хаос ещё сильнее выбьет его из колеи. Когда человек, который редко допускал в себе серьёзные сомнения, начинал задумываться, не уязвим ли он всё-таки, то те добродетели, что у него имелись, — например терпение, — часто его покидали.

Огонь способен создавать собственную тягу. Жар второго пожара тянул к себе прохладный воздух лощины — ветерок, который стлался по земле и гнал пламя к вершине склона. Но возникали и встречные потоки, и когда нижняя тяга подбрасывала горящие обломки достаточно высоко, их закручивало обратно в эту маленькую долину: часть оседала безвредным пеплом, а часть, всё ещё горя, падала на горючий материал.

Может быть, она неверно его оценила. Может быть, хаос, который она посеяла, выйдет из-под контроля и поглотит её вместе с ним. Может быть, игра с огнём — в которую она играла много недель, сначала образно, а теперь и буквально, — привела к ней дьявола, или её к нему, и это теперь огонь её последнего суда.

Она проползла под «Рейндж Ровер».

30

В доме Лонгринов настойчивый стук Дженис Дерн и её громкое объявление о том, что она из ФБР, приводят к двери веснушчатую девчонку лет двенадцати, сорванца в кедах, вытертых синих джинсах и в футболке с надписью SEMPER FI.

Девчонка говорит:

— Господи помилуй, тётенька, мы не глухие.

— Ты кто такая? — требует ответа Дженис.

— Лори Лонгрин. Если хотите, можете сесть на веранде, а я принесу вам холодного чая или лимонада — что предпочтёте.

— Где твоя мать, твой отец?

— Папа у себя в кабинете, в конюшне номер три. А мама на картофельной грядке, семена сажает.

— И где это?

Девчонка показывает примерно на северо-запад, потом переступает порог, захлопывает дверь и, протиснувшись мимо Дженис, говорит:

— Пойдём, я покажу.

Дженис — младшая из четырёх сестёр. В силу этого опыта она решила никогда не заводить детей и, по правде говоря, никогда не доверять ребёнку.

— Эй-эй, подожди-ка, — говорит она, останавливая Лори у ступенек веранды. — Это не ферма. Это коневодческое хозяйство.

— Мы разносторонние, — отвечает Лори. — Мы выращиваем лошадей и картошку. Ещё морковь, лук и редис. И стегаем очень красивые одеяла.

— Я вас, таких, знаю, — говорит Дженис. — Хитрая мелкая дрянь, да?

Не успевает девчонка ответить, как Дженис поворачивается к двери, распахивает её, кричит:

— ФБР, ФБР! — и входит в дом.

Эта несносная малявка протискивается мимо Дженис в прихожую, видит, что из кухни по коридору к ним идёт Кристофер Робертс, и мчится вверх по лестнице.

— Мам, они идут, и это ни хрена не ФБР!

Дженис бросается за ребёнком и успевает увидеть, как та исчезает в комнате ближе к концу коридора. Дверь хлопает. К тому времени, как Дженис добирается туда, дверь уже заперта.

Если бы она и вправду была агентом ФБР, а не только на бумаге, эта ситуация поставила бы Дженис Дерн перед проблемой незаконного обыска и изъятия. Однако, поскольку ей не грозит отвечать ни перед кем ни в Бюро, ни в Министерстве внутренней безопасности — только перед своими начальниками-техно-аркадийцами, которые требуют результата любыми средствами, — она выхватывает пистолет, изо всех сил бьёт в дверь ногой и бьёт снова.

Засова нет — только простая защёлка «для уединения»; она разваливается на втором ударе, и дверь распахивается.

Пистолет в обеих руках, хотя Дженис и не ждёт серьёзного сопротивления, не говоря уж о перестрелке, она врывается в комнату пригнувшись и так быстро, что распахнувшаяся обратно дверь её не задевает.

Домашний кабинет. Лори слева — слишком уж довольная собой. Подлая мелкая сучка. Её мать, Алексис, сидит за столом, так сосредоточенно работая за компьютером, что даже не поднимает головы, когда дверь с грохотом распахивается.

— Что ты делаешь? — требует Дженис от матери. — Уйди от компьютера.

Кристофер Робертс пересекает комнату несколькими широкими шагами, хватает кресло на колёсиках и отталкивает женщину от стола.

— Поздно! — выкрикивает эта раздражающая малявка.

⁂

В кабинете Чейза Лонгрина в конюшне номер 3 из динамика на настольном двенадцатилинейном телефоне вдруг доносится шум, а затем — голос Дженис Дерн: «Что ты делаешь? Уйди от компьютера».

Эгон Готтфри до этого не замечал красный индикатор над словом INTERCOM. Раз они пришли в конюшню и объявили о себе ещё до того, как нашли этот кабинет, Лонгрин, должно быть, открыл линию между этим местом и где-то в доме.

По интеркому звучит голос девочки: «Поздно!»

Готтфри поднимает взгляд на Чейза Лонгрина — тот улыбается.

⁂

Разглядывая экран компьютера, Кристофер Робертс говорит:

— Думаю, она только что удалила видеоархивы системы безопасности.

Энсел и Клэр Хоук приехали сюда ночью, верхом, а уехали на каком-то транспортном средстве — и его должны были снять камеры наблюдения.

Дженис нависает над самодовольной девчонкой, вперившись в неё взглядом; ей хочется схватить её за волосы в кулак, дёрнуть изо всех сил и сбить с ног.

— Я тебя знаю. О да, я тебя знаю, ты, мелкая умничающая гадина.

Не дрогнув, девочка говорит:

— Какой болван поверит, что картошка растёт из семян?

Поднимая пистолет так, словно собирается полоснуть стволом по лицу Лори, Дженис не намерена ударить девчонку — только согнать это самодовольное, выводящее из себя выражение с веснушчатой физиономии. Это фирменный «франсиновский» взгляд. Точь-в-точь как у сестры Дженис, Франсины.

Мать вытаскивает пистолет из-под своего кресла и стреляет в потолок, обрушивая дождь гипсовой крошки.

Дженис разворачивается к матери — и вот они: обе с пистолетами, обе держат оружие двумя руками, обе на расстоянии одного нажатия на спуск от крови и, возможно, смерти.

— Эй, эй, эй! Никому этого не надо, — говорит Крис, осторожно не вынимая своё оружие.

— А может, мне надо, — возражает Дженис.

— Это на тебя не похоже, — говорит Крис. — Чего ты так взбесилась?

— Маленькая мисс Semper Fi , эта страшная веснушчатая дрянь, думает, что правила на неё не распространяются.

— Я не страшная, — заявляет девочка. — Я это точно знаю.

— Это ты, — обвиняет мать Дженис, — считаешь, что правила на неё не распространяются. Ты и эти другие ублюдки. Вон из моего дома.

— Это наш дом, — говорит Дженис, — пока мы не вернём его тебе.

Кристоферу Робертсу требуется две напряжённые минуты, чтобы договориться о развязке этого противостояния в домашнем кабинете Алексис Лонгрин.

31

Почти у самой вершины северного склона Иван Петро стоит в тени и смотрит, как огненный свет захватывает темноту, а тонкий дым сгущается. Едкий запах жжёт ему ноздри.

Теперь он как никогда прежде понимает, что такое смутная тревога. Он давно гордился тем, что стоит выше всякого страха, что сам несёт страх и приносит его другим. Будучи человеком образованным, пусть и самоучкой, он может дать определение смутной тревоге: самая мягкая степень страха, общее беспокойство, прошитое нитями сомнения. Но знать определение и быть охваченным смутной тревогой — разные вещи, потому что на деле эти нити сомнения больше похожи на провода, вибрирующие у него в жилах.

Среди революционеров есть те, кто придерживается тревожного объяснения, почему Джейн Хоук так неуловима и так успешна, валя всех, кого выбирает мишенью. Они считают, что дело не только в её бюровской подготовке и врождённых талантах, делающих её угрозой особого рода. Они говорят, что её подпитывает ещё и безумие — особая разновидность бешеной ярости из-за убийства мужа и угрозы её ребёнку. Некоторые серийные убийцы прорубают себе путь через длинный список жертв и годами остаются на свободе до поимки, потому что их безумие странным образом сочетается с рассудком, а не расходится с ним, и потому что у них есть обострённая интуиция, так что они не просто мыслят вне рамок, но и вне той коробки, в которой принесли первую коробку.

Иван считал эту версию Безумной Джейн в лучшем случае фантазией, а по правде — нелепостью. Он втайне презирал тех, кому эта идея казалась убедительной.

Теперь он уже не уверен, что думать о ней, и сейчас, пожалуй, не существует ни одной теории, которую он бы презирал.

Разглядеть её в этой затенённой долине невозможно: повсюду пляшет расползающийся огонь, и в своём плясе он отбрасывает тысячу призрачных фигур из тени, света и дыма. Его многочисленные голоса — одни шипящие, другие полные хрипа и треска — маскируют любые звуки, которые она может издать.

Раненая рука пульсирует, деревянная и почти бесполезная. Тонкая дымка заставляет глаза чесаться и слезиться. Хотя он стоит на месте, он ловит себя на том, что дышит так часто, словно бежит.

«Рейндж Ровер» пока ещё не под угрозой пожара, но вдруг он уверен: её намерение — вывести его из строя, чтобы он не смог уехать из леса. Она хочет оставить его здесь и потом преследовать среди сбивающих с толку, меняющихся очертаний огня и тени.

Он человек разума, самоучка, но весьма учёный, человек, живущий фактами, числами и точными расчётами, с воображением, к которому он прибегает редко, без вкуса к фантастике ни в литературе, ни в кино. Он также гордился тем, что свободен от всякого суеверия. Мозгов и грубой силы ему всегда хватало. Но теперь по позвоночнику ползёт прежде неведомое ощущение, покалывает нервы, и, несмотря на растущий жар в лощине, в груди поднимается холод.

В ярости от того, что в нём сидит какая-то первобытная вера в сверхъестественное, терпеливо ждущая подходящих обстоятельств, чтобы ожить, Иван твёрдо намерен задавить её и утвердить себя как человека разума, бесстрашного действия и неудержимой силы.

«Рейндж Роверу» угрожают две вещи: расползающийся огонь и женщина, которая его устроила. Если, чтобы успеть вывести машину из лощины до того, как пожар её поглотит, ему придётся убить её вместо того, чтобы захватить, — значит, он убьёт.

А когда он принесёт своим самодовольным начальникам окровавленное, изломанное тело Джейн Хоук, то, может быть, пристрелит и их тоже — если они не повысят его так, как он давно заслужил.

Пистолет в правой руке, рука вытянута прямо перед ним, он стремительно спускается по затенённому склону — бесстрашный, как робот-терминатор из будущего, — поворачивая голову влево и вправо, высматривая цель в лесу, время от времени оглядываясь и двигаясь быстро, потому что она ожидала бы, что он будет идти медленно, если вообще решится идти.

32

Под «Рейндж Ровером» было так мало просвета, что Джейн пришлось лежать, повернув голову набок, прижав одну щёку к земле.

Он мог предположить, что она заняла позицию на ровном дне лощины, за тем или иным деревом, там, где тени ещё не разогнал огненный свет. Или мог подумать, что она забралась в «Ровер», намереваясь устроить ему засаду, когда он подойдёт и откроет водительскую дверь.

Она не верила, что он вообще допустит мысль, будто она лежит, спрятавшись под машиной.

Во-первых, из-за его комплекции он сам не смог бы протиснуться под внедорожником; значит, решил бы, что и она туда не поместится. В хаотические минуты охотники вроде него сильно склонны просчитывать варианты, доступные их цели, исходя из собственных ограничений — если бы охотились на них.

Кроме того, ему должно было показаться безрассудством — загнать себя в столь тесное пространство. Учитывая её репутацию и успехи в устранении людей на самом верху заговора, он не ожидал бы от неё такой неосторожности.

То, что для человека вроде него выглядело бы опрометчивым поступком, для матери, чей ребёнок оставался за пару сотен миль отсюда, в опасности, а она сама — возможно, второй по разыскиваемости беглец в Америке, — было простой необходимостью.

Если бы она намеревалась убить этого человека, она бы сделала это иначе. Но у неё были вопросы, на которые ей отчаянно нужны ответы.

С жадным аппетитом второй пожар полз по южному склону — голодный, но ещё не неистовый. Если не поднимется более сильный ветер, пламя вряд ли доберётся до «Ровера» раньше, чем появится её добыча.

Большая часть дыма поднималась сквозь деревья, его тянуло к более прохладному воздуху, но тонкая дымка стлалась и под «Ровером». Хотя разрастающийся пожар имел множество голосов, той завесы, которую он мог дать ей при движении, было недостаточно, чтобы скрыть кашель. Джейн дышала в сгиб локтя, прижав рукав спортивного пиджака к носу, и, выглядывая поверх предплечья, всматривалась в дно лощины, откуда, возможно, появится громила.

Она беззвучно проклинала его, силой мысли требовала, чтобы он пришёл, приказывала ему явиться — словно обладала над ним той властью, какую он имел бы над «обращёнными», которым ввели наномеханизмы, — молилась, чтобы он сам попал ей в руки. И вдруг он появился — видимый ей лишь от щиколоток и ниже, очевидно решившийся на дерзость, двигался быстро и шёл прямо к «Рейндж Роверу».

И тут он сделал то, чего она не ожидала.

33

С тех пор как вспыхнул первый огонь, прошло меньше пяти минут, но за этот короткий срок лесная долина успела преобразиться — от Торо к По, от спокойного лесного убежища к хэллоуинской ночной сцене: ещё недавно благородные деревья теперь стали гротескными чёрными силуэтами на фоне прожилок пламени, которое истекает всё более обильным разливом…

Ивану Петро осторожничать незачем. Долина — сцена, и сука управляет ею так, словно она одновременно и автор, и режиссёр. Она выставила мизансцену, придумала «картинку», поставила «Ровер» в центр портала сцены — и оставила ему только один вход в этот спектакль: вниз по тропе, по которой он спустился, и прямо к водительской двери. Если она не воспользовалась этим отвлекающим манёвром, чтобы уйти, если она наблюдает, то видит, как он подходит, и сама решает позволить ему подойти ближе к машине.

Каждый древний, пятнистый от мха ствол даёт убийце укрытие, и Иван тревожится: сука могла даже забраться на один из этих долговечных дубов, лечь на крепкий сук и сверху смотреть на него сквозь кружево листьев.

Он изменился не меньше, чем долина. Он чувствует запах собственного кислого пота, и желудок будто стянуло узлом. Впервые, пожалуй, за восемнадцать лет — с тех пор как он отплатил отцу за жестокость собственной жестокостью и вырвал себя из того ада, что зовётся семьёй, — его накрывает такая волна изжоги, что на задней стенке горла поднимается горечь.

Если сука прячется в «Ровере», то не в багажнике: даже лежа плашмя в этом отсеке, она оказалась бы всего на дюйм-два ниже окон — слишком заметно. Не на переднем сиденье тоже: там слишком много препятствий — руль, педали, консоль — и негде припасть к полу, разве что в нише для ног пассажира, но и там её было бы видно, несмотря на темноту внутри машины.

Значит, если она там, то должна лежать на полу за передним пассажирским сиденьем, прижавшись спиной к двери, уперев ноги в трансмиссионный тоннель, держа пистолет обеими руками и дожидаясь, когда он появится — подсвеченный огнём — в одном из боковых окон.

Если же она присела у противоположного борта машины, не внутри, — тоже ничего: то, что он сейчас сделает, скорее всего заставит её действовать, а действуя, она сама сделает себя мишенью.

Подходя к водительской стороне, прежде чем она успеет его увидеть изнутри, он делает три быстрых выстрела: разбивает окно на заднее сиденье, выносит окно с другой стороны. Он дёрганый, ему больно, он в ярости — и потому одна пуля уходит мимо и крошит стекло в водительской двери.

Если она там, её должно было дёрнуть, она должна была ответить огнём.

Но она не отвечает.

И не поднимается с другой стороны «Ровера», чтобы уложить его.

Иван обводит взглядом ведьмовские деревья, тенистый северный склон, южный склон, перевитый лентами огня, — но её нигде нет.

Ожидая пулю в затылок или прямо в лицо, пульсирующей левой рукой он на ощупь берётся за ручку и открывает водительскую дверь. Загорается салонный свет. Он видит и передние, и задние сиденья — Джейн нет ни там, ни там.

Он садится за руль, морщась от боли, захлопывает дверь.

Теперь всё сводится к одному: выбраться отсюда как можно быстрее.

Электронный ключ у него в кармане. У «Рейндж Ровера» запуск кнопкой. Он не убирает пистолет, держит его наготове, а больной рукой заводит двигатель.

Сорвавшиеся со скошенной южной стенки лощины призрачные змеи дыма извиваются и заползают в салон через прострелянное заднее окно со стороны пассажира, и Ивана скручивает приступ кашля. На мгновение он забывает, как отпустить стояночный тормоз, нащупывает рычаг, который помнит по другой машине.

Огонь уже бурлит близко на южном склоне. Горящие обломки подожгли слой листьев на дне лощины прямо перед ним. Вдруг он больше боится оказаться запертым огнём, чем Джейн Хоук.

И это ошибка.

Когда он отрывает взгляд от южного склона, пытаясь вспомнить, где здесь отпирается тормоз, он сразу же ощущает присутствие, поднимающееся за проломленным окном в водительской двери.

Это она.

У неё «Тэйзер» XREP 12-го калибра. Прежде чем Иван успевает развернуть свой «Кольт» .45 и убить её, она стреляет в упор.

Четыре электрода на носике патрона цепляют бок его голой шеи, и первый разряд — локальный — жалит так, словно он сунул голову в осиное гнездо. Он успевает заметить, как пистолет выпадает у него из руки. Когда корпус отделяется от носовой части снаряда «Тэйзера», он не хватает провод, на котором тот болтается, — но тут раскрывается второй комплект, более длинных электродов. Его накрывает главным разрядом: зрение на миг ослепляет внутренними фейерверками, яркими, как любое шоу в День независимости; зубы стучат, пока челюсти не сводит; боль прокатывается от темени до подошв; каждый пучок нервных волокон замыкает. Паралич.

34

На мгновение Иван Петро снова ребёнок: его трясёт от боли, он жмётся в тени отца, давится рефлюксной кислотой, которая жжёт ему горло и собирается горькой лужицей во рту, как это так часто бывало в те годы, когда он жил, нервно ожидая вспышек насилия от старика. Иван слишком слаб, чтобы бежать, слишком растерян, чтобы спрятаться; он стискивает челюсти, чтобы не выдать голую свирепость своей ненависти — ведь за это он заслужит только ещё более тяжёлые оплеухи, ещё больше ударов, ещё более жестокие щипки.

Он пытается сглотнуть, но не может, и потому опускает голову и даёт кислотной слюне стечь изо рта ему на колени. Когда он поднимает голову, ему кажется, что их дом горит, и он не понимает, отчего случилась эта беда. Потом он осознаёт, что он взрослый человек, давно оставивший детство позади. Он сидит в машине, запястья притянуты стяжками к рулю, и к нему возвращается истина времени и места.

Он поворачивает голову налево. Она стоит в нескольких футах от отсутствующего окна; на лице у неё играет отблеск огня с южного склона — это совершенное лицо, лучезарное, как лицо богини, один глаз карий, другой голубой.

Сначала говорить ему трудно.

— Глаза у тебя двух цветов. Ты потеряла линзу. Я знаю, что правда. Голубой — правда. У Джейн Хоук глаза голубые.

— А ты Иван Петро.

— Ты забрала мой бумажник.

Она бросает бумажник в открытое окно. Он ударяет Ивана в лицо и падает в желудочную кислоту на его брюках.

Воздух пахнет дымом. В «Ровере» стоит дымка. На дне лощины низко горят листья и сухая трава.

— Где ты впервые засёк меня? — спрашивает она.

Поскольку разум у него ещё не так ясен, как надо, он говорит:

— Пласервилл. Ты вышла из какого-то магазина с пакетом из деликатесного отдела.

— Где это? — спрашивает она.

— Пласервилл? Ты знаешь, где это. Ты там была.

— Не морочь мне голову. Время на исходе. Куда ты закрепил транспондер?

Ему не следовало упоминать Пласервилл.

— Ты спала, вот я и засунул его тебе в твою красивую задницу.

Она поднимает пистолет, «Хеклер», и наводит ему в лицо.

Он презрительно улыбается.

— Думаешь, я куплюсь на эту чушь про то, что ты хладнокровная убийца? Убавь своё дурное око.

— Я убью сотню таких, как ты, лишь бы спасти моего мальчика.

— Он уже мёртв. Они сняли это для тебя. Вспороли ему брюхо и дали ему кричать, пока он не умер.

Она просто смотрит на Ивана. Один глаз голубой, другой карий — и ещё круглое чёрное око дульного среза.

Капля пота стекает у него между глаз и вниз по носу.

Она опускает пистолет.

— Ты стоишь на сухих листьях. Огонь скоро доберётся до бензобака. Может, он и сделает всю работу за меня.

Двигатель не работает. Она его выключила. Иван мог бы вести машину, даже когда его руки привязаны к рулю, но, даже если она не забрала электронный ключ, он не дотянется ни до кнопки запуска двигателя, ни до рычага снятия со стояночного тормоза.

Его пистолет всё ещё лежит на пассажирском сиденье, куда он его уронил.

Он хрипит, словно дым собрался у него в лёгких. Он изображает приступ кашля, одновременно пытаясь вырвать зубцы стяжки на правом запястье — стяжка затянута низко на руле, вне её линии зрения. Это храповая защёлка: тянешь — и она затягивается сильнее; ослабить её нельзя, когда она уже затянута; её можно только разрезать. Он кашляет и тужится всё равно, потому что запястья у него толщиной с лодыжки, потому что в нём двести семьдесят пять фунтов натренированной мышцы и кости, и потому что ненависть к этой суке у него сильнее, чем когда-либо была ненависть к отцу. Нет на земле силы больше ненависти: она способна разрушать государства и разжигать геноциды, где гибнут миллионы. Ненависть в нём такая ядовитая и непримиримая, что никакие узы не удержат его.

Она отступает на шаг или два.

— Транспондер. Быстро. А не то я сама пойду его искать, а тебя оставлю гореть.

Он не может притворяться, будто его бесконечно корёжит кашлем. Продолжая тужиться против стяжки, он покупает время тем, что говорит ей то, что она хочет узнать.

— Мальчика не убили. Его даже ещё не нашли.

— Тогда, может быть, у тебя есть шанс.

— Транспондер приклеен эпоксидкой. Его не снять.

— Если хочешь жить, говори правду.

— Правда. Тебе нужен молоток. Разбей его.

Белая, раскалённая боль в правой руке теперь сильнее, чем в левой; пластиковая стяжка режет плоть, пальцы скользкие от крови. Но он живёт болью, ест её и питается ею: он вырос из ребёнка в мужчину на диете из боли.

— Он в нише заднего колеса. Со стороны пассажира.

— Кому ты рассказал про мой «Эксплорер», про номер?

— Никому. Эти ублюдки-браконьеры схватили бы тебя, забрали бы себе всю славу и держали бы меня внизу.

Он чувствует запах своей горячей крови, капающей с руки. По краю зрения пульсирует темнота. Боль настолько страшная, что поднимает ему к горлу новую волну горькой кислоты, которую он с трудом глотает, стараясь подавить.

— Что с тобой такое? — удивляется она.

— Ты. Ты, скрученная, сумасшедшая сука. Ты. Ты — то, что со мной не так.

— Ты потеешь сильнее, чем нужно при такой жаре.

— От твоих слов у меня пот градом: что меня оставят гореть.

— Ты там что-то делаешь. — Отступив, она снова подходит. — Что ты делаешь?

Его захлёстывает ещё один поток кислоты; она пенится у него из носа, а дыхание смердит так, словно это выдох трупа.

35

Сидя за рулём, Иван Петро напоминал Джейн реалистично проработанный манекен со спецэффектами — из тех, что иногда использовали в старых фильмах ужасов, снятых ещё до того, как компьютерная анимация стала и лучше, и дешевле, — когда по сюжету требовалось, чтобы голова взорвалась. Жгуты мышц на шее у него были натянуты, как тросы лебёдки. Казалось, череп вот-вот раздуется: лицо побагровело, распухло и лилось потом, ноздри раздувались, глаза выпирали, артериолы на висках вздулись и пульсировали. Вдруг из его ноздрей хлынула желтоватая пена, и он издал крик, в котором поровну было ярости и отчаяния, а вслед за криком из его рта брызнули злобные непристойности вместе с фонтанчиком мерзкой слюны — словно он хотел убить её одной только силой своей ненависти.

Когда она подошла вплотную к выбитому окну в водительской двери, она увидела его правую руку на руле — как высеченный из камня кулак какого-то гневного бога, способного одним ударом расколоть планету; пластиковая стяжка врезалась в плоть запястья, кровь сочилась — чёрная, как смола в полумраке, — рукав рубашки промок до локтя.

Эта полоса твёрдого, стягивающего пластика была толщиной в четверть дюйма, а скошенные зубцы односторонней храповой защёлки были чудом инженерной мысли. Пластиковая стяжка оказалась куда надёжнее наручников. Джейн никогда не знала никого, кто сумел бы освободиться, если его как следует заковали. Это попросту было невозможно.

Иван Петро, конечно, понимал бесполезность этой борьбы. Но ярость в нём росла, ненависть усиливалась, усилие нарастало — словно это краткое заточение загнало его в буйное безумие, и теперь он будет рваться на свободу, пока не лопнет мозговая артерия и смерть не затопит ему мозг.

Пластиковая стяжка лопнула.

Его кулак-кувалда сорвался с руля, запястье было охвачено кровавым пластиком; град кровяных капель забрызгал приборную панель и лобовое стекло, а повреждённая рука уже тянулась к пистолету на пассажирском сиденье. Рассечённые мышцы, растянутые сухожилия, травмированные нервы на него не действовали — словно в него вселилась какая-то мистическая сущность, какой-то тёмный дух, не связанный законами природы.

Джейн сказала: «Нет», он сказал: «Да», — и она дважды выстрелила ему в шею, когда его рука сорвала пистолет с пассажирского сиденья.

Ошеломлённая, Джейн отступила на несколько шагов, чувствуя, будто перешла из бодрствующего мира в маниакальный сон — и даже не надо засыпать. Если он сумел порвать стяжку, значит, могло случиться что угодно. Может быть, изуродованная, разорванная пулями плоть его горла могла затянуться у неё на глазах, а пули — со свистом уйти назад сквозь дымный воздух, вернуться в ствол её «Хеклера» и лечь обратно в магазин, словно выстрелов никогда не было.

Однако Иван Петро так и остался обмякшим в водительском кресле, и этот сновидческий ужас начал отпускать — пока вокруг «Ровера» в листьях не вспыхнул огонь; тогда уловила что-то пугающее в наклоне головы мертвеца. Она была чуть подана вперёд и к его правому плечу. Поза Петро за рулём «Ровера» была похожа на позу Ника, когда Джейн нашла его сидящим в ванне, убитым собственной рукой. Нет, не просто похожа. Та же самая. Наклон головы, окровавленное горло.

Сутки после того, как её прекрасный Ник ушёл из этого мира, она пребывала в состоянии шока. Прежде чем в голове у неё прояснилось, прежде чем она убедилась, что он не мог покончить с собой ни при каких обстоятельствах, эти первые двадцать четыре часа были как век в Чистилище. В растерянности и горе она искала в себе, какая вина могла быть на ней. Что она могла сделать, чтобы отвернуть его от саморазрушения? Чем она могла быть для него — и не была? Почему не распознала его шаткого душевного состояния?

Однако она слишком хорошо знала его, чтобы долго принимать мысль, будто он сам оборвал свою жизнь. Они были не просто любовниками, не просто мужем и женой, не просто создателями своего чудесного мальчика; их души были так точно подогнаны друг к другу, что они с Ником были пазлом из двух частей — пазлом, который решился в тот миг, когда они произнесли брачные клятвы, и смысл жизни стал для них кристально ясен, когда они стали единым целым.

Теперь наклон головы Ивана Петро и его жуткая рана в горле вернули её в Вирджинию, в тот страшный вечер, всего за несколько дней до Дня благодарения. На мгновение мир показался таким странным, что ей уже не верилось, будто она когда-нибудь сумеет пройти через него к месту покоя — но только на мгновение.

Часть Ника оставалась живой — их мальчик, — и она не могла подвести Трэвиса. Подвести его значило бы подвести и Ника, на этот раз по-настоящему.

— К чёрту это, — сказала она.

Она отвернулась от Ивана Петро и, рванув через лощину, побежала вверх по северному склону, где тонкие пласты бледного дыма двигались с запада на восток, как слоистые призраки, плывущие к иной охоте. Деревья, укутанные тенями, нависали с торжественной угрозой, как непреклонные судьи на последнем суде.

Поднимаясь, она чувствовала, как щиплет глаза, жжёт ноздри и ломит в груди. Когда она приблизилась к кромке, по ней пробежали ударные волны от взрыва бензобака «Рейндж Ровера», но она не оглянулась.

Она вырвалась из-под деревьев на поле бурьяна и ленточной травы, жадно вдыхая чистый воздух и выдувая из лёгких запах дыма.

Проходя мимо молотка, который бросила в Петро, она подняла его с земли. У «Эксплорера» она схватила отвёртку и осколки разбитого одноразового телефона и бросила всё на пассажирское сиденье.

Обходя машину к водительской двери, она увидела, как над верхушками деревьев в лощине только-только начал подниматься тёмный, бурлящий столб, а кое-где тянутся вверх более светлые дымные пряди.

Она объехала по периметру парковку трак-стопа, к выездной полосе. Похоже, люди на трак-стопе увидели пожар в рощице только после взрыва и внезапного, более сильного вала дыма, который за ним последовал. Насколько она могла судить, никто не связал её с этими событиями.

С трак-стопа — быстро на межштатную автомагистраль I-5, на юг. Вдали — сирены. Вой нарастал, поднимался выше, потом стих, и она так и не увидела, откуда он доносился, и не смогла понять, откуда приехали.

В лощине прошло меньше десяти минут. Она была в часе езды к северу от Лос-Анджелеса, достаточно рано, чтобы проскочить до часа пик, который забьёт каждую «артерию» на въезд в город и на выезд из него.

Она думала о мертвеце в лесу. Её трясло. Другие, возможно, надеялись бы завтра на удачу в Индио, а потом — в долине Боррего, но во времена столь тревожные она не возлагала надежд на жестоких богов фортуны. Она верила только в собственную подготовку и поступки — и в силу любви, которая помогает ей делать самое мудрое из того, что ей по силам.

Она свернула на площадку отдыха перед перевалом Техон, подождала, пока вокруг никого не останется, нашла транспондер в нише колеса своего «Эксплорера» и молотком вывела его из строя. Заднюю пластину устройства нельзя было отделить от эпоксидки, которой он был приклеен к машине. Но, рассмотрев осколки, упавшие на асфальт, она убедилась, что внедорожник больше не отслеживается.

Снова мчась на юг по I-5, она захотела музыки — песни, написанной из глубокой любви. Она выбрала пианиста Дэвида Бенуа с «Kei’s Song», которую он написал для своей жены. Она прибавила громкость.

Фортепианные аккорды и ноты известны не только её ушам — она чувствует их кончиками пальцев: они проходят сквозь сердце, питают душу так, как молоко укрепляет кости.

36

Скорбящий мальчик, которому понадобилась почти вся ночь, чтобы уснуть, всё ещё спал и спал. Собак надо было вывести в туалет и покормить, но оставлять мальчика одного казалось неправильным. Корнеллу следовало что-то сделать — что? — чтобы быть готовым к тому моменту, когда мать приедет забрать ребёнка.

Как пел мистер Пол Саймон, воссоединение матери и ребёнка — всего лишь в одном движении отсюда.

Это была куда большая ответственность, чем та, что обычно ложилась на плечи Корнелла. Когда он пытался сесть рядом с мальчиком и читать, он не мог сосредоточиться на прозе. Он тревожился, что сделает что-то — или не сделает чего-то, — и этим подвергнет Трэвиса опасности.

Теперь он снова стоял над креслом-реклайнером La-Z-Boy и смотрел на ребёнка. Трэвис дышал так тихо, что, может быть, и вовсе не дышал. Корнелл хотел дотронуться до него, проверить, жив ли он, но не решался.

Всю ночь немецкие овчарки патрулировали библиотеку, по очереди спали, обнюхивали Корнелла, старались побудить его погладить их, а он не мог, потому что это могло бы оказаться похоже на прикосновение к человеку.

Любое место, где к нему прикасался другой человек, было раной, которая не кровоточит кровью, а кровоточит самой его сущностью — разумом и душой. Одним прикосновением другой мог бы вытянуть Корнелла из него самого и оставить его тело бездумной оболочкой.

Это был ложный страх, связанный с его расстройством личности. Но то, что он знал: страх ложный, — не делало его менее боязливым. Странно. Во всём прочем он уважал доводы разума. Но эта прожилка неразумности была впечена в него, как жилка корицы в утренней булочке, хотя корица — это хорошо, а неразумность — плохо.

Собаки беспокоились. Им нужно было в туалет.

Корнелл не хотел, чтобы собаки сделали свои дела на его персидских коврах.

Если он попытается пристегнуть к их ошейникам поводки, они могут его коснуться. Нехорошо, нехорошо, нехорошо.

Собаки, возможно, были выдрессированы так, чтобы не убегать. Но что, если всё-таки убегут? Мальчик любил их. Он будет убит горем, если собаки убегут.

Вот что значила ответственность. Это значило принимать решения, которые влияют на кого-то, кроме самого Корнелла.

Когда собаки заскулили, он сказал:

— Всё хорошо, я выведу вас. Только не убегайте от меня, пожалуйста и спасибо.

Снаружи день был тёплый и яркий — без тех мягких оттенков света библиотечной лампы, которые он так любил.

Собаки отбежали на несколько ярдов от двери, прежде чем пописать. Потом минуту обнюхивали всё вокруг, и наконец обе присели покакать.

Корнелл смущался, наблюдая, как собаки справляют нужду, но одновременно был и заворожён: они казались самосознательными, косились на него виновато — может быть, потому, что раньше он на них так не смотрел.

Когда они покакали, они встали и уставились на него выжидающе, уши насторожены. Через минуту растерянности он понял: они ожидали, что он подберёт за ними в пластиковые пакеты, как делают люди.

Пластиковых пакетов у него не было. К тому же, кроме гравийной площадки вокруг синего домика, где из «ландшафтного дизайна» были только кактусы и суккуленты, остальная часть участка — включая окрестности амбара — представляла собой месиво из сухой травы, шалфея, длинностебельной гречихи, разномастных сорняков и голой земли. Оставить всё как есть было не так уж оскорбительно, как было бы на поле для гольфа или на церковной лужайке.

Когда Корнелл двинулся к дому, ярмарочно-уродливая громоздкая его тень шла перед ним, собаки смотрели. Когда он позвал их, они бросили взгляд на «кучу» и посмотрели на него с недоумением — возможно, удивляясь, почему он так плохо обучен. Но в конце концов они всё же пошли к дому вместе с ним.

Большой мешок сухого корма стоял на кухне там, где мальчик и говорил. Его чемодан с запасной одеждой и прочими вещами находился в меньшей из двух спален.

Заперев дверь, Корнелл вернулся к амбару, неся в одной руке корм, а в другой — чемодан.

— Идёмте со мной, пожалуйста и спасибо, — сказал он собакам, и его порадовало, что они трусцой пошли рядом: одна слева, другая справа — как будто заботились о нём так же, как заботились о мальчике.

Электронный ключ в кармане его брюк автоматически отпер то, что выглядело хлипкой дверью амбара в человеческий рост, но на самом деле за гнилой дощатой облицовкой скрывалась сталь. Он и собаки вошли в белый тамбур. Он закрыл за собой дверь. Через несколько секунд замок сработал с твёрдым клак . Электронный замок на двери перед ним отреагировал на его руку на ручке и сам отперся, и он смог пройти в библиотеку.

Слева от двери, через которую вошёл Корнелл, другая дверь вела в ванную. Справа была часть четвёртой стены, не занятая книгами: вместо них — кухонная стойка, шкафчики, двойная раковина, два больших холодильника Sub-Zero, две микроволновки и духовка.

Мальчик стоял и заглядывал внутрь одного из Sub-Zero.

Собаки радостно заскулили и поспешили к мальчику.

Трэвис обернулся к Корнеллу:

— Мистер Джасперсон, можно спросить?

— Можно? Да. Конечно. И зови меня Корнелл.

— А что питает холодильники?

Корнелл моргнул. Он поставил на пол корм и чемодан.

— Э-э. Питает? Ну… энергетическая компания.

— А что будет, когда мир кончится?

— Мир не кончится. Только цивилизация.

Когда мальчик нахмурился, Корнелл объяснил:

— Просто города и всё такое, не планета. Не планета. Не планета.

— Тогда что будет питать холодильники?

— Генератор. Большой бак с пропаном зарыт там, снаружи. Он сможет питать библиотеку и бункер четырнадцать месяцев, или только бункер — тридцать.

— А потом? — спросил мальчик.

— Может, начнётся новая цивилизация.

— А если ничего не начнётся?

— Э-э. Э-э. Тогда я, наверное, буду мёртв.

— Наверное, — согласился Трэвис. — Я думал, вы никогда не ездите в город.

— Я больше совсем не езжу в город. И раньше почти не ездил, даже когда жил в маленьком синем домике. Я не хочу пугать людей.

— Тогда откуда у вас берутся шоколадное молоко и всякое такое, если вы никогда не ездите в город?

— Гэвин приезжает сюда раз в месяц, как часы. Он пополняет холодильники.

— Может, приедет. Если он не…

— Э-э. Если он не мёртв. Если он не мёртв. Если он не мёртв.

Мальчик закрыл холодильник и посмотрел на Корнелла торжественно; так же посмотрели и собаки.

— Мистер Джасперсон, почему вы говорите некоторые вещи три раза?

— Можешь звать меня Корнелл. Я не всё говорю три раза.

— Но некоторые вещи вы говорите три раза.

— Э-э. То, чего я не хочу, чтобы случилось, или хотел бы, чтобы не было правдой. Или иногда — то, что, по-моему, не правда, но хотелось бы, чтобы было.

— И это помогает?

— Нет. Но мне становится чуть легче. Хочешь чего-нибудь поесть?

— Я вроде как голодный.

— Я могу сделать яичницу-болтунью или простую, с сыром или без, или яйца по-другому. С тостами. Я могу сделать бутерброды с болоньей. Горчицу или майонез, или и то и другое. Я могу сделать много разных блюд.

— А вы голодный? — спросил мальчик.

— Да. Я голодный.

— Тогда я буду то же, что и вы, — сказал мальчик.

Собаки подошли к мешку с кормом, обнюхивая его в возбуждении.

— Мне нужно покормить собак, — Корнелл наклонился к мешку. — Они пока что хорошие собаки. Пока что не кусаются. Пока что. Пока что нет.

— Вы им нравитесь, — сказал Трэвис.

Корнелл замер. Ссутулившись над мешком, он повернул голову и уставился на мальчика.

— Откуда ты знаешь?

— А вы не видите? Вы им нравитесь.

— Я не вижу. Я не знаю, как это увидеть.

— Ну, нравитесь. Вы им нравитесь.

Корнелл посмотрел на одну собаку, на другую. Они виляли хвостами.

— Э-э. Может, просто потому, что у меня еда.

— Нет, вы им правда нравитесь.

Рядом с другими людьми Корнелл всегда чувствовал себя слишком большим, неуклюжим и странным — даже рядом со своим кузеном Гэвином, — и рядом с животными он чувствовал то же самое. Прежде собаки на него лаяли. Кошки шипели, скалили зубы и убегали.

— Э-э. Может быть, да, может быть, и нет. Но это было бы… что-то. Это было бы что-то. Это точно было бы что-то.

37

Если бы он верил, что они реальны, Эгон Готтфри ненавидел бы техасцев, а если бы верил, что Техас — реальное место, а не концепция, он никогда больше туда не поехал бы.

Чейз и Алексис Лонгрин с тремя дочерьми — Лори, Дафной и Артемидой — временно задержаны в гостиной.

Когда Крис Робертс и Джэнис Дерн пытаются допросить семью, все пятеро задержанных ведут себя так, будто собрались здесь по собственному желанию. Они делают вид, что не замечают никаких незваных гостей, и разговаривают только друг с другом — в основном о телешоу, которые недавно смотрели. Они уверены, что Готтфри и его команда — не законные представители власти; или, по крайней мере, что они не верны ни Бюро, ни стране. Очевидно, через своих свёкров Джейн Хоук отравила этим людям мозги.

Эгон Готтфри наблюдает за этой дерзостью, пока она не начинает его докучать. Потом он идёт в огороженный выгульный загон при Конюшне № 5, куда Педро и Алехандро согнали всех работников: восемь мужчин и двух женщин. Девять из этих десяти — дневные рабочие, и они могут утверждать, что их не было на территории в два часа ночи, когда Ансел и Клэр Хоук прибыли верхом — и, возможно, вскоре после этого уехали на более удобном виде транспорта.

Только один из них — Боди Хьюстон, поджарый, жилистый, выжженный солнцем парень лет тридцати с иссиня-чёрными волосами — был здесь всю ночь, в маленьком домике управляющего ранчо. Он уверяет, что так восхищается ФБР, его историей, высокими стандартами и неподкупными агентами, что горько сожалеет: спал слишком крепко и ничего не видел. Горько сожалеет. «В детстве, понимаете, я больше всего на свете хотел стать агентом ФБР. Для меня было бы честью помочь вам, ребята. Чёрт, да я же сейчас чувствую себя таким же бесполезным, как пятая нога у лошади».

Готтфри молча смотрит на него после этой речи, пытаясь понять, чего хочет от него Неизвестный Драматург: заковать Боди Хьюстона в наручники, отвезти в глушь и сбросить со скалы — или просто уйти.

Он выбирает уйти.

38

Библиотека Корнелла для конца света. Без окон. Тихая. Крепость из книг. В одном из читальных уголков четыре несочетающихся — но красивых — кресла стояли друг напротив друга кругом. Между креслами — старинные столики, каждый из другой эпохи. На столиках — лампы с витражными абажурами. Свет цветной, такой мягкий и приятный. Кресла и всё, что стояло на ковре «Тебриз» конца девятнадцатого века — в оттенках красного и золотого.

Корнелл пытался сделать библиотеку похожей на своё представление о том, каким будет Рай, только он надеялся, что в Раю он будет не один и что он не будет там пугать людей и что он будет знать, что говорить тем другим людям, которых встретит.

Теперь у него появилась компания, и казалось, будто это испытание: готов ли он к загробной жизни, в которой он будет не один.

Две большие собаки лежали на ковре, каждая поджав хвост между лап, одна из них храпела. Корнеллу быстро стало с собаками уютнее, чем он думал в первую минуту, когда встретил их. Во-первых, с собаками не надо было поддерживать разговор.

Корнелл сидел в кресле с высокими «крыльями» по бокам. Мальчик утонул в большом клубном кресле. На их фоне Корнелл казался птеродактилем, сложившимся на жердочке до воробья. Ноги — на пуфиках, они сидели друг напротив друга на северной и южной точках читального круга. Подносы для еды были зацеплены за подлокотники.

— Сэндвичи правда вкусные, — сказал мальчик.

Корнелл не знал, что ответить, но показалось безопасным просто описать сэндвич.

— Намазанный маслом хлеб, два ломтика болоньи, два ломтика сыра, один Velveeta и один проволоне, ломтики помидора, немного майонеза, всё в сэндвич-пресс и поджарить.

Это, похоже, понравилось, и он добавил:

— Два сладких корнишона на гарнир и маленький пакет картофельных чипсов каждому из нас.

— Колу хорошо пить с сэндвичами, — сказал мальчик.

Прочитав всё, что было написано на банке с газировкой, обладая эйдетической памятью, Корнелл решил не перечислять состав напитка, но процитировал одну показавшуюся ему интересной строку:

— «Консервировано под контролем компании Coca-Cola, Атланта, Джорджия, 30313, члена Ассоциации разливщиков Coca-Cola, Атланта, Джорджия, 30327».

— Я никогда не был в Атланте, — сказал мальчик.

— И я тоже, — сказал Корнелл.

— Надо бы когда-нибудь съездить.

— Нет, это страшная идея.

— Почему страшная?

— Слишком далеко. Слишком большой, — сказал Корнелл.

— Ну, раз ты так говоришь.

Этот разговор с новым человеком давался Корнеллу легче, чем обычно.

После паузы мальчик сказал:

— Ты двоюродный брат дяди Гэвина.

— Моя мать, Шамира, была сестрой его матери. Но семья отреклась от неё, а она отреклась от них, когда ей было шестнадцать, ещё до моего рождения. Семья никогда обо мне не знала.

— А как это… отречься от кого-то?

— Выталкиваешь, захлопываешь дверь и больше никогда не видишь.

— Ух ты. Это жестоко. Зачем они так?

— Моя мать была ужасной, злой наркоманкой и проституткой.

— А что такое «проситут»?

— Она продавала секс. Ой. Ты этого не слышал. Ты не слышал. Ты не слышал. Она… она… она занималась любовью за деньги.

От этого разговора Корнелл весь вспотел.

Мальчик сказал:

— Заниматься любовью — это делать детей. Она делала детей?

— Только меня. Я когда-то был малышом.

— А кто твой папа?

— Никто не знает. Это большая загадка.

— А твоя мама не помнит? Надо у неё спросить.

— Моя мама умерла, когда мне было восемнадцать.

Мальчик отложил сэндвич.

— Это правда грустно.

— Это было давно. Ешь. Видишь, я ем. Она умерла от передозировки, она не могла иначе. Мы должны есть, мы не можем иначе.

Мальчик сидел и смотрел на свой сэндвич. Потом сказал:

— Неправильно, что людям приходится умирать.

— Нет. Нет, неправильно. Неправильно. Неправильно. Но так оно устроено. И мы должны есть.

— А если семья о тебе не знала, откуда дядя Гэвин знает?

— Когда я разбогател, я нанял детектива, чтобы найти мою семью и рассказать мне про них. Гэвин был тем, кто, как мне казалось, может мне понравиться. И он мне нравится… или нравился. Он единственный, кому я рассказал про себя. Вот почему, может быть, ты всё ещё в безопасности здесь. Ты всё ещё в безопасности здесь. Ты в безопасности здесь.

— Мне вроде как безопасно.

— Это хорошо. Это приятно. А теперь ешь свой сэндвич, пожалуйста и спасибо.

Мальчик откусил, задумчиво пожевал, проглотил и сказал:

— А ты насколько богатый?

— Примерно триста миллионов.

— Ух ты. Я так много считать не умею.

— Это страшно, — сказал Корнелл. Мысль обо всех этих деньгах была такой пугающей, что он чуть не отложил сэндвич. Но ему нужно было быть для мальчика хорошим примером, и он продолжил есть.

— А как ты заработал все эти деньги?

— Я придумал несколько очень популярных приложений.

— Я слышал про приложения, но ни одного не знаю.

— Когда-нибудь узнаешь. В любом случае, к двадцати четырём годам я сделал столько денег, что меня это до чёртиков испугало.

— Почему деньги должны тебя пугать?

— Я начинал с десяти долларов. Через четыре года, после налогов, у меня было триста миллионов. Так не бывает, если только цивилизация — если только всё это, как мы живём, — не карточный гробик.

— Что?

— Извини, пожалуйста и спасибо. Иногда из меня выскакивает неправильное слово. Домик. Наша цивилизация должна быть карточным домиком. Поэтому я решил готовиться к Апокагеддону.

— И ты построил эту тайную библиотеку.

— И ещё более тайный бункер. Ты думаешь, я сумасшедший?

— Нет, ты не сумасшедший. Ты очень умный.

Довольный похвалой мальчика, Корнелл сказал:

— Я бы не смог сделать это и сохранить в тайне без всех тех филиппинских рабочих, которые не могли сказать по-английски ни слова.

39

Начиная гадать, не предусматривает ли сценарий, что его остановит кучка упрямых техасских барыг-лошадников, Эгон Готтфри заходит проверить, как дела у Руперта Болдуина, который возится в кабинете Чейза Лонгрина в Конюшне № 3.

Руперт перерыл письменный стол и картотечный шкаф, но ничего интересного не нашёл, а бумаги разметал по полу — возможно, в отместку за реплику Чейза насчёт дресс-кода Бюро. Руперт считает себя бунтарём в одежде; он обожает вельветовые костюмы и галстуки боло.

С Лонгриновского компьютера он залез в DMV и проверил по базам штата машины, зарегистрированные на Лонгринов или на Longrin Stables. Пикапы, коневозы, два внедорожника, фордовский седан…

— Список я отдал Винсу. Он проверяет, нет ли тут колёс, которые должны быть, но почему-то отсутствуют.

Неизвестный Драматург сегодня настроен на эффектную оперативность: едва Руперт договорил, как Винс Пенн вваливается в кабинет — как тяжеловесная звезда какого-нибудь бывшего циркового номера с медведем.

— Все машины на месте, кроме Mercury Mountaineer. Я проверил гараж, все конюшни, сеновал. Я зашёл в дом и заглянул под кровати, но его нигде нет. — Он переводит взгляд с Готтфри на Руперта Болдуина и снова на Готтфри. — Это я насчёт кроватей, понимаете, пошутил.

Чтобы не вязнуть в разговорах, Эгон Готтфри не вступает с Винсом в дискуссию.

Узнав, что их цель — Mountaineer, Руперт по данным регистрации из DMV сверяется с перекрёстным справочником АНБ, где хранится уникальный GPS-код транспондера каждой машины в стране. Он получает код, по которому именно этот Mountaineer можно отслеживать со спутника.

Готтфри смотрит, как на экране появляется карта и мигающий красный маркер показывает местоположение машины.

— Он не движется. Возможно, стоит припаркованный, — говорит Руперт.

— Припаркованный где?

— В центре Киллина, Техас.

— А это далеко отсюда?

— Недалеко, — говорит Винс Пенн. — Я как-то раз пару недель был в Киллине. Познакомился там с одной девчонкой. Красавицей она не была и всё такое, но симпатичная — я подумал, может, женюсь. А потом выяснилось, что она шлюха, и нужно ей было не замуж.

Чуть полезнее Винса, Руперт говорит:

— Похоже, примерно сто тридцать с чем-то миль. Ближайший вертолёт, который мы могли бы задействовать, — в Остине. Пока он сюда долетит, подберёт нас и перебросит в Киллин, на машине уже доедем. Придётся ехать через Остин — это замедлит, но до Киллина мы всё равно доберёмся за два часа, максимум за два пятнадцать.

40

Корнелл Джасперсон всё время думал, что вот-вот случится что-то очень плохое. Он и мальчик ладили так хорошо, и собаки на него не нападали. И всё же время от времени Корнелл напрягался, поднимал голову и внимательно прислушивался, ожидая внезапной угрозы. Не краха цивилизации — пока нет, — но чего-то недоброго.

На десерт они ели ананасово-кокосовые маффины — разламывали их и ели пальцами, всё так же сидя в круге кресел, освещённых лампой.

— Когда я жил там, в маленьком голубом домике, я сам делал все строительные чертежи.

— Ты сказал «фипилинские рабочие». Кто это? — удивился мальчик.

— Филиппинские. Из Республики Филиппины, на другом конце света. Семь тысяч островов, хотя большинство людей живёт на одиннадцати.

— Ух ты. А нельзя было найти рабочих поближе, чем на другом конце света?

— Не таких квалифицированных строителей, которые говорили только на тагалоге и не могли никому в долине Боррего рассказать, что строят секретную библиотеку и бункер, пожалуйста и спасибо.

— Тагалог — смешное слово.

— Э-э… в каком-то смысле.

По загривку Корнелла, между его неуклюжими лопатками, вдоль позвоночника пробежало неприятное щекочущее ощущение. Ни с того ни с сего он поднял взгляд к потолку, ожидая… чего-то.

— Что такое? — спросил мальчик.

— Э-э. Э-э. Ничего. В общем, когда я сделал триста миллионов, я ещё и завёл много знакомств с влиятельными людьми. Я нашёл рабочих, оформил им визы и грин-карты, привёз их с Филиппин. Они были хорошие. Работали усердно. Иногда по ночам пели. Они пели очень красиво.

— А что они пели?

— В основном про малайские легенды, море и звёзды, Будду и Иисуса. Иногда — Элвиса Костелло на тагалоге.

Корнелл пропел несколько строк на тагалоге, удивляясь, какой он расслабленный. Он пел, не чувствуя себя глупо. И когда они разговаривали, он смотрел на мальчика — хотя обычно он не смотрел на людей так прямо.

— Маффины правда очень вкусные, — сказал мальчик.

Корнелл слизнул сладкую глазурь с пальцев.

— Очень мило с твоей стороны.

— А как ты разговаривал с фипилинцами, если они не знали английского?

— Прежде чем нанять их, я выучил тагалог. Они жили в трейлерах на участке и никогда не ездили в город, а к тому времени, как они улетели домой, я сделал их всех миллионерами.

— Ого! Двенадцать миллионеров.

— Э-э. Это стоило гораздо больше. Если считать материалы и все пожертвования, это влетело в копилочку.

— Ты хотел сказать «копеечку»?

— Копеечку. Не знаю, почему так выходит, эта словесная штука. В общем, это влетело в копилочку. Ой, опять.

Мальчик засмеялся.

Корнелл тоже — но через мгновение нахмурился, глядя на группу из четырёх охранных мониторов, которые висели под потолком. Когда к зданию приближалось любое теплокровное движущееся существо — крупнее койота — на расстояние десяти футов, должен был сработать тихий сигнал тревоги и на каждом экране появлялось изображение посетителя; из любой точки библиотеки он мог видеть, что происходит снаружи. Экраны были пусты.

— Пожертвования кому? — спросил мальчик. — Ну, вроде как «Раненым солдатам»? Дядя Гэвин и тётя Джесси жертвуют им и другим таким же.

— Это были пожертвования некоторым чиновникам — чтобы нам разрешили поставить высокий строительный забор, строить без утверждённых планов, без инспекций. Секретный бункер — не очень-то хорошая штука, если он не секретный.

— То есть откаты, взятки.

— Откуда пятилетний мальчик знает про откаты и взятки?

— Мне скоро шесть. И вообще, мама у меня из ФБР. Я ребёнок ФБР.

— Да, конечно. Ребёнок ФБР.

— Это самые вкусные маффины на свете, — сказал мальчик.

— Э-э, рецепт я получил от одного из строителей. На Филиппинах выращивают много ананасов и кокосов. Хочешь, я принесу тебе ещё один маффин?

— Конечно, ещё бы. Было бы здорово, пожалуйста и спасибо.

Когда Корнелл поднял поднос, подвинулся вперёд в кресле и поставил поднос на пуфик, обе собаки подняли головы, оценивая недоеденный маффин.

— Это не для вас, — резко сказал Корнелл.

Хорошие собаки опустили головы. И он пожалел, что сказал так резко.

У мини-кухни, доставая маффин из контейнера Tupperware и кладя его на маленькую тарелку, он пару раз взглянул на охранные мониторы, хотя сигнал тревоги так и не прозвучал.

Он решил, что это просто Корнелл остаётся Корнеллом: слишком умный себе во вред — как часто говорила его мать, — измученный странной особенностью развития, боящийся, что цивилизация рухнет, но ещё больше боящийся, что кто-то прикоснётся к нему и вытянет душу из тела. Возможно, он чуть чересчур был зациклен на смерти.

Как пел мистер Пол Саймон, мы приходим и уходим. Это то, что я держу где-то на заднем плане в голове.

41

Эгон Готтфри оставляет шестерых своих людей держать семью Лонгринов и их работников под стражей — под прицелом — до тех пор, пока они не получат от него вестей. Задержанным нельзя позволить сделать несопровождаемый телефонный звонок: наверняка это был бы звонок Анселу и Клэр Хоук — предупредить, что их вычислили в Киллине.

Руперт Болдуин и Винс Пенн поедут с Готтфри. Пока они забираются в свой Jeep Wrangler, а он подходит к своему Rhino GX, Дженис Дерн, вышедшая следом из дома, окликает:

— Эй, Эгон. Можно на минутку?

Дженис — преданная революционерка и эффективный агент, но она кажется слишком перетянутой, словно в один из этих дней внутри неё начнёт нарастать серия зловещих звуков — сорванные шестерёнки, выстрелившие пружины, лопнувшие маховики, — и всё это закончится тем, что из её ушей, ноздрей, рта и прочих отверстий брызнет сверкающая, дымящаяся требуха часового механизма.

Она стоит слишком близко к Эгону, будто у неё нет понятия о личном пространстве, и так же настойчиво, как всегда, смотрит ему прямо в глаза.

— Ты должен оставить мне ампулы, подкожную иглу и всё остальное, что мне нужно, чтобы ввести механизм контроля.

— Кому ввести?

— Лори Лонгрин.

— Одной из детей?

— Ну, тогда у нас в семье будет свой человек, который будет нам докладывать.

— Мозг должен достичь определённой стадии развития, прежде чем имплант сможет собраться и работать как следует. Шестнадцать. Ты же знаешь, мы вводим только после шестнадцатого дня рождения.

— Ой, да брось, это же вонючая куча конского дерьма. Одна теория.

— Это факт, — говорит Эгон, хотя, по правде, как и многое другое, это всего лишь то, во что Неизвестный Драматург хочет, чтобы они верили.

Пока Палома Сазерленд отводит в сторону кастомный Cadillac Escalade, перекрывающий подъездную дорожку, и Салли Джонс машет им, пропуская, Руперт и Винс уезжают на Jeep Wrangler.

— Только после шестнадцатого дня рождения, — повторяет Готтфри.

Дженис Дерн глубоко вдыхает, с раздражением выдыхает.

— Они не попробовали на достаточном количестве детей, чтобы быть уверенными, что проблема универсальна.

— Девять, — говорит Эгон. — У каждого — психологический срыв в пределах трёх месяцев. И физический коллапс тоже. Пришлось ликвидировать.

— Девять — чертовски маленькая выборка, чтобы что-то доказывать. Стоит попробовать с Лори. Эта семья выведет нас на Джейн Хоук. Если соплячка съедет с катушек, начнёт истекать кровью из глаз — ну и что? Почему тебя это волнует?

— Меня не волнует. Я просто еду вместе со всеми. Я просто делаю то, что он хочет.

Она хмурится.

— Он — это кто?

— Неизвестный… — Эгон отводит взгляд от её желтовато-карих глаз — бумажных, как у мухи, — но они словно прилипают к нему, пока он пересматривает свой ответ. — Мой техно-аркадийский оператор. Ты отвечаешь передо мной. Я — перед ним.

— Тогда попроси у него разрешения ввести Лори Лонгрин. Худшее, что он может сделать, — сказать «нет».

Эгон снова встречает её взгляд.

— Мы здесь теряем время. Мне нужно в Киллин.

Дженис Дерн довольно привлекательна — если не смотреть ей в глаза слишком долго. Эти глаза меньше подходят женщине с её внешними достоинствами, чем мерзавцу, выродившемуся из ядовитого чрева — уродливому и безумному с рождения, для которого ценность и удовольствие возможны только в ненависти.

— Дженис, я не могу дать тебе механизм контроля для девочки. Сценарий этого не предусматривает.

В глазах, ещё недавно сухих, как пепел, набухают слёзы. Она их не роняет, но слёзы мерцают и блестят.

Она кладёт ладонь ему на лицо, нежно прижимая к его правой щеке. Наклоняясь ещё ближе, она шепчет:

— Если ты не можешь сделать это для меня… тогда, может, в следующий раз, когда тебе понадобится спустить пар, вместо этого подумаешь о Лори?

Искренне ошеломлённый, он говорит:

— Спустить пар?

— Ты никогда не проявлял ко мне интереса, но меня всегда так сильно тянуло к тебе. Моё желание безответно, и я с этим смирилась. Но в следующий раз, когда всё пойдёт настолько не так, что тебе нужно будет снять напряжение, вместо того чтобы потрошить какого-нибудь пьяного ковбоя с наклейкой TEXAS TRUE на бампере, подумай об этой ехидной мелкой сучке Лори.

Этот поворот сценария лишает его дара речи. Злая фантазия Неизвестного Драматурга наконец-то подвела Эгонову обычно надёжную интуицию. Он не ожидал этого.

Решив, что его молчание означает страх перед её неодобрением, Дженис проводит пальцами по его щеке к губам и прижимает их к его рту.

— Не надо ничего объяснять. И пожалуйста, не думай, что я призналась в своих чувствах в надежде на то, что у нас может быть что-то вместе. Я смирилась с твоим равнодушием. Но я любила тебя издалека и буду любить дальше. Ты такой сильный. Ты делаешь, что хочешь, берёшь, что хочешь, — всегда с такой уверенностью, что обязательно победишь. У ковбоя мог быть пистолет. И у остальных… у тех, про кого я знаю, по крайней мере… в любом случае, что-то могло пойти сильно не так, но ты был бесстрашен . Я смотрела. Я видела.

Когда она убирает пальцы с его губ, он остаётся так поражён, что не может не сказать:

— Бояться было незачем. Никто из них не был настоящим. Ничто не реально.

— Они все просто плебс, тихоходы, сброд, двуногий скот, — говорит она, полагая, что они оба говорят о немытых массах, которые со временем окажутся под властью техно-аркадийцев, не понимая, что он выражает свою философию жизни, свой радикальный нигилизм. — У тебя есть братья или сёстры, Эгон?

— Нет. Никого, кроме меня. Никого настоящего.

— Как повезло. У меня были три старшие сестры. Ты ненавидишь детей?

— Я не позволяю себе таких сильных эмоций. Какой смысл, если ничто не реально?

— Ну, ненависти у меня хватит на нас обоих. Подумай об этом, Эгон. Тебе не обязательно любить меня в ответ. Но, может быть, однажды, когда ты будешь на нервах и тебе понадобится разрядка, ты сможешь вернуться сюда и сделать для меня вот это одно — просто по доброте душевной.

Она уходит от него и возвращается в дом Лонгринов.

Эгон садится за руль Rhino GX. Он выезжает к концу частной дороги, ведущей к конюшням Лонгринов, где Руперт и Винс ждут его в Jeep Wrangler.

Они поворачивают направо на шоссе, на восток — к далёкому Остину.

Послеполуденное небо огромное и пустое. Поля тянутся до самого горизонта, словно они стали единственной приметой мира, лишившегося гор и осушенного от морей.

Эгон Готтфри размышляет, чего требует от него сценарий, помимо этой поездки в Киллин. Его обычно надёжная интуиция в отношении авторского замысла на время отказывает. Он не чувствует, должен ли он убить Лори Лонгрин или Дженис Дерн — или обеих. Миля за милей его гложет нерешительность, и напряжение растёт.

42

Зелёная табличка на воротах сообщала: «Дом дедушки и бабушки» . За белым штакетником, на тщательно подстриженной лужайке, на трёх пнях сидели три гнома: двое курили трубки, а третий играл на чём-то, что могло быть лютней. Ещё три гнома плясали от радости. Лопасти четырёхфутовой высокой ветряной мельницы лениво крутились в лёгком ветерке. Была там и затейливая кормушка-купальня для птиц, но пернатых купальщиков не наблюдалось; возможно, какой-то птичий инстинкт предупреждал их: лучше не рисковать.

Над входной дверью висела вывеска: «Благослови этот дом» .

Джейн позвонила.

Дверь открыла Джуди Уайт и Лоис Джонс — одна и та же женщина, но и не та же. Лет пятьдесят с небольшим. Грудастая, округлая. Волосы цвета воронова крыла. Ногти покрыты лаком цвета яичного желтка. Ногти на ногах — синие. На ней были шлёпанцы, слишком тесный спортивный костюм с леопардовым узором, семь бриллиантовых колец, множество золотых и бриллиантовых браслетов и ожерелье из подобранных по цвету сапфиров.

Она вынула сигарету изо рта и выпустила дым — не выдувая, а просто позволяя ему вытечь, — после чего сказала:

— Ну, ты выглядишь так, будто что-то случилось.

— Случилось. Но я здесь.

— У тебя в три раза больше обычные деньги?

Джейн подняла бумажный пакет, в котором раньше лежали её трак-стоповские сэндвичи.

— Заходи, дорогая. Садись. Я посмотрю, всё ли у Пита готово.

В доме стоял такой табачный смрад, что он бы уложил маленьких внуков, как малатион валит комаров, будь тут какие-нибудь внуки, которых не было. Интерьер — мрачноватый, с чрезмерным количеством тяжёлой антикварной мебели, парчовых занавесей и персидских ковров — не имел ничего общего с тем китчем, который украшал передний двор и служил маскировкой.

Женщина ушла в большую рабочую комнату мужа в глубине дома, оставив Джейн наедине с двумя белыми кошками, здоровенными, как рыси.

Одна лежала на диване, другая — в кресле-реклайнере La-Z-Boy. Они смотрели на неё так, будто она добыча.

Джейн шагнула к кожаному креслу, но желтоглазая кошка спрыгнула с дивана и метнулась туда раньше, чем Джейн успела занять место.

Когда Джейн повернулась к теперь уже пустому дивану, зеленоглазая кошка оставила реклайнер и заняла прежнюю лежанку первой.

Когда Джейн посмотрела на La-Z-Boy, обе кошки зашипели.

— Я просто постою, — сказала она, и шипение прекратилось.

В глубине этого разросшегося дома, где посетителей редко ждали, Пит Джонс — он же Джон Уайт и, возможно, ещё множество других людей — работал с несколькими старинными печатными прессами, лазерными принтерами, ламинирующими машинами и прочим, ещё более экзотическим оборудованием, так что всё это место отдавало чем-то франкенштейновским. Однако вместо того чтобы оживлять мёртвых, он изготавливал безупречно подделанные документы всех видов.

Леопардовое видение вновь появилось в арке между гостиной и столовой, неся нечто вроде коробки для платья, в которой был заказ Джейн.

— Я поставить на стол. Ты смотреть, дорогая.

Она поставила коробку на стол и сняла крышку.

В центре обеденного стола стоял хрустальный шар на серебряном пьедестале. Рядом лежала колода карт Таро, разложенная веером и готовая к тасованию.

Джейн осмотрела всё, что было в коробке.

— Очень хорошо. Очень мило. Передайте Питу мою благодарность.

— Лучше, чем мило.

— Да, ты права. Всё отлично.

Женщина взяла пакет с сэндвичами и достала из него две «кирпичины» стодолларовых купюр, стянутых резинками. Она провела ребром купюр по большому пальцу — дважды по каждой пачке, — прислушиваясь к звуку и чуть наклоняя голову.

— Считать не надо, ты всегда честная, — сказала она, хотя, вероятно, уже сделала точный пересчёт своим дьявольски чувствительным пальцем и слухом.

— Приятно, когда тебе доверяют, — сказала Джейн.

— Хочешь узнать?

— Узнать что?

Джуди Лоис Уайт-Джонс кивнула на хрустальный шар и на карты. Улыбка у неё была бесцветная, кошачья. Глаза — чёрные, а взгляд — такой же вязкий, как лужи дегтя.

— Я в это всё не верю, — сказала Джейн.

— Верить не обязательно, чтобы это было правдой. Будешь богатой, будешь бедной? Будешь счастливой, будешь несчастной? Будешь жить, умрёшь? Надо только спросить.

У входной двери, выйдя наружу, Джейн обернулась и встретилась взглядом с женщиной.

— Я сама делаю своё будущее. И ты тоже.

— Но что такое будущее? Хрусталь и карты могут сказать.

— Хорошего дня, миссис Уайт-Джонс. Я знаю, что у меня он будет таким.

— Может быть. А может, и нет, — сказала женщина и закрыла дверь.

43

Jeep Wrangler и Rhino GX идут резво, пока к северу от Остина и к югу от Джорджтауна они не натыкаются на восемнадцатиколёсный тягач, который несколькими минутами раньше сложило «ножницами» на межштатной автомагистрали I-35. Тонкостенный грузовой полуприцеп распахнуло, и на дорогу высыпался груз цветастых спортивных кроссовок, разработанных нынешней рэп-звездой номер один в стране. Может, сотня больших коробов вывалилась на проезжую часть, и большинство из них разорвалось; из них посыпались несметные коробки из-под обуви с лицом рэпера, а следом с этих меньших коробок послетали крышки. Неоновая радуга дорогой обуви разлилась по тому малому, что осталось от дороги и что не перекрывает сам перевёрнутый грузовик; и, по правде, внезапная лавина этих «обязательно-надо-иметь» кроссовок, похоже, накрыла не слишком основательный Mini Cooper и впечатала его в отбойник. На месте уже двое офицеров Дорожного патруля Техаса, а за баррикадой из грузовика и обуви «скорая», идущая на юг, проблесковыми маячками прокладывает свой путь по обочине.

Поток машин так быстро расступается перед Эгоном Готтфри, что, прежде чем он успевает сообразить, что произошло, он оказывается зажатым бампер к бамперу с машинами позади и перед ним.

Он минуту сидит, гадая, чего Неизвестный Драматург ждёт от него. Потом вылезает из Rhino, чтобы оценить, сможет ли он вырулить из своей полосы на обочину шоссе, а затем задним ходом уйти на юг к ближайшему съезду.

Как раз тогда подъезжает третий патрульный и выставляет по внешнему краю полосы сигнальные факелы, чтобы оставить обочину свободной для машин экстренных служб, идущих с юга.

Готтфри останавливает патрульного, предъявляет удостоверение Бюро и говорит:

— Вам придётся нам тут помочь. Мне — и моим людям в том Jeep Wrangler — срочно нужно прорваться через этот бардак.

Ростом патрульный примерно шесть футов четыре дюйма, сложен как профессиональный рестлер. Он молча смотрит на Готтфри мгновение, хмурясь так, будто к нему только что обратились на языке, известном лишь жителям другой планеты. Потом говорит:

— Сэр, при таких обстоятельствах ваш вашингтонский значок значит для меня примерно столько же, сколько ваш читательский билет. У нас люди пострадали и дорогу надо открыть.

Когда офицер отворачивается, Готтфри говорит:

— Мне нужны ваше полное имя и номер значка. Если мы не попадём в Киллин в течение часа, будут серьёзные последствия.

Патрульный, разворачиваясь к Готтфри, будто становится на два дюйма выше.

— Сэр, при всём уважении: если вам во что бы то ни стало надо оказаться в Киллине в течение часа, могу предложить вам вот что: засуньте себе в задницу пропеллер и пердите туда на тяге.

Готтфри не знает, что на это сказать, и, возможно, мудро выбирает ничего не говорить.

Продвинувшись вперёд на три машины — к Jeep Wrangler — и переговорив с Рупертом, он возвращается к Rhino и садится за руль. Он заводит двигатель, опускает стёкла, снова глушит мотор и говорит себе, что эта задержка не важна.

Это всё вообще не имеет значения. Перевёрнутый грузовик — ненастоящий. Кроссовки — ненастоящие. Грубый патрульный — ненастоящий. Киллин — ненастоящий.

Готтфри просто едет «за компанию». Задержка для него ничего не значит. И… всё же странно, что ему хочется вылезти из Rhino, вытащить пистолет и выстрелить патрульному в спину.

Однако он достаточно уверен: если бы он сделал такое, он настолько вышел бы из сценария, что его неизбежно наказали бы за неверное прочтение пьесы драматурга.

И хотя Эгон Готтфри старается быть лишь бесплотным разумом, не вовлечённым в эти события, другие водители и их пассажиры в некоторых окрестных машинах понимают, что за сокровище высыпалось из перевёрнутого Peterbilt. Двери распахиваются, люди выскакивают. Они бегут вперёд, в груды разорванных картонных коробов, хватают неоновые кроссовки по триста, четыреста и пятьсот долларов — кто ещё в коробках, кто россыпью и наверняка не в пару по размеру. В каком-то исступлении они бегут обратно к своим машинам и внедорожникам, с охапками «звёздной» обуви, — и тут же возвращаются в эту свалку за новой добычей, тогда как те, кто остаётся в своих машинах, смотрят с выражением шока и страха, будто они оказались заперты в пробке посреди зомби-апокалипсиса.

Обувные шопперы — ненастоящие. Кроссовки — ненастоящие. Всё это не имеет значения.

Эгон Готтфри просто едет «за компанию». Но когда он думает о Киллине, где, возможно, всё ещё можно найти Ансела и Клэр, он смотрит на телескопическую дубинку, лежащую на пассажирском сиденье, вспоминает пьяного ковбоя у Nashville West — и его захлёстывает желание пустить это эффективное оружие в ход против нескольких таких жадных собирателей обуви; желание, которому надо сопротивляться.

44

Палм-Спрингс. Горы Санта-Роза и Сан-Хасинто — суровые, по большей части голые — круто обрывались к идиллическому дну долины; в тёплых дневных потоках воздуха лениво шевелились пальмы; вдоль Палм-Кэньон-драйв сверкали витрины магазинов и ресторанов; всё было залито солнцем и затенено пальмовыми кронами, и в этом месте чувствовался неторопливый, неспешный уклад…

Когда-то такие места — построенные традицией не меньше, чем деревом, камнем, гвоздями и раствором, — заставляли Джейн чувствовать себя в безопасности: там, где легендарное прошлое перетекает в настоящее, где образ жизни в целом сохраняется, меняясь медленно и изящно.

Теперь, возможно, такие впечатления были лишь иллюзией. Может быть, ни одно место не могло долго противостоять очередной «новой теории» и коллективному безумию, которое насаждали владыки электронных и социальных медиа, пропитавших собой жизнь. В качестве высшего принципа эти «кузнецы будущего» верили: прошлое во всех отношениях было несказанно примитивным, а любые перемены — к лучшему.

В квартале от Палм-Кэньон-драйв она нашла скромный мотель с нескромными ценами — даже в будний день апреля, когда «сезонные» расценки начинали понемногу сползать к межсезонью. Днём было восемьдесят четыре градуса по Фаренгейту. Через месяц могло быть и сто десять — и почти так же жарко в полночь, как в полдень. Администратор взял у неё наличные, снял ксерокопию водительских прав и выдал ключ-карту.

Среди багажа, который она перенесла из «Эксплорера» в номер 17, был титановый кейс-дипломат с 210 000 долларов — примерно половина того, что она забрала у типа по имени Саймон Йегг три дня назад.

Верхушка аркадийцев держала при себе крупные суммы наличными — деньги на бегство, которые в случае кризиса позволили бы им начать новую жизнь под другими именами в далёких странах. При всей своей надменной уверенности, что они сумеют построить Утопию, они не могли избавить себя от опухоли сомнения, которая зудела у них в мозгу.

По обе стороны маленького столика стояли два кресла, прикрытые «юбками»-чехлами. Джейн приподняла край «юбки» одного и задвинула кейс-дипломат под кресло.

Она повесила табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» и задвинула засов. Раздвинула шторы ровно настолько, чтобы видеть «Эксплорер», и десять минут наблюдала, но никто не проявил к внедорожнику необычного интереса.

Некоторое время она сидела на краю кровати, держа в руках одноразовый телефон, по которому Трэвис звонил прошлой ночью. Она прижимала его к груди — словно это был волшебный предмет, который заставит её мальчика взять свой телефон там, в долине Боррего; словно одного лишь факта, что они держат свои телефоны одновременно, достаточно, чтобы соединить их сердца и мысли — так, чтобы она почувствовала его рядом и знала: он в безопасности.

Она не смела звонить ему. Её враги — а их было легион — наверняка к этому времени уже наладили непрерывное наблюдение за долиной Боррего с самолётов, способных вылавливать с воздуха те несущие волны, что отводились под сотовую связь. Новейшие технологии позволяли им даже фокусироваться на передачах с одноразовых телефонов в радиусе пятидесяти миль. Аналитическая программа сканирования, специально настроенная под эту операцию, искала бы в передачах ключевые слова вроде «мама», «люблю», «папа», «милый» и «Трэвис».

Как она предупредила мальчика, когда он звонил прошлой ночью, теперь стало слишком опасно пользоваться даже одноразовыми телефонами.

С неохотой она убрала телефон обратно в один из чемоданов.

45

Над плоской равниной города Киллин небо кажется таким же плоским: к сумеркам оно темнеет до сапфирового оттенка и выглядит не только ровным, но и тяжёлым — словно огромная опускающаяся плита, которая может раздавить всё на земле под собой.

Приехав меньше чем через пять минут после Руперта и Винса, но с мучительной задержкой, Эгон Готтфри паркуется на северной стороне улицы. Когда он выходит из Rhino GX, его давит это небо — слишком плотное на вид.

Исторический район Киллина, Техас, берущий начало в 1880-х, состоит из одно- и двухэтажных зданий с общими стенами, так что кажется, будто множество заведений занимают одну длинную постройку. Приземистые строения в основном из кирпича, окрашенного кирпича и камня. Массивные железные перила отделяют тротуары от проезжей части. Словно местные знают, что небо опускается с чудовищной тяжестью, и потому строят низко и крепко — как защиту от бедствий.

Парковка без счётчиков расположена перпендикулярно тротуару, и белый Mercury Mountaineer Лонгринов стоит носом к бордюру под углом — перед офисом риелтора, через дорогу от Rhino GX Эгона.

Для города с населением более 140 000 в этот час на Ист-Си-стрит почти нет движения — возможно, потому, что часть заведений закрылась в пять вечера: кредитная контора, юридические офисы, — а другие представляют собой евангелические организации вроде «Апостольского служения “Друзья Иисуса”» и «Центра избавления “Верхняя горница”» . У некоторых витрин окна сильно затонированы, и что там находится — неизвестно: то ли занято, то ли пустует.

Готтфри считает слабое движение и отсутствие вывесок ещё одним доказательством периодической лени Неизвестного Драматурга, когда дело доходит до прорисовки деталей сцены.

Впрочем, здесь есть и караоке-бар, и мексиканский ресторан с барной стойкой, так что после наступления ночи жизнь, возможно, станет бодрее.

Как будто Неизвестный Драматург слышит критику Готтфри и хочет его поддеть, «зебра» на переходе в конце квартала выложена чрезвычайно детализированным кирпичом в замысловатом диагональном «плетёном» узоре — так точно мог бы выполнить работу только мастер-каменщик.

В пешей доступности восемь-девять прохожих, половина — в армейской форме: вероятно, служат в Форт-Худе, который примыкает к Киллину и почти окружает его. По пути к Mountaineer, возле которого ждут Руперт и Винс, Готтфри проходит мимо трёх солдат; каждый приветствует его: «Здрасьте», «Как вы там?» и «Добрый вечер, сэр». Он принимает это как очередную «подкрутку» и отвечает: «Ага, ага», «И вам того же» и «И так далее».

— Машина не заперта, — докладывает Руперт Готтфри. — Мы её прочесали. Ничего. Кроме того, что ключ оставлен под передним сиденьем.

— Думаем, это значит, что они за ней не вернутся, — добавляет Винс. — Бросили. Просто ушли. Может, прячутся где-то в Киллине, а может, каким-то образом добыли другие колёса. Похоже на тупик.

— Не бывает такого, как тупик, — говорит Готтфри.

Однако он заметил: в этом районе нет дорожных камер и не видно явных камер наблюдения над входами в эти заведения. Этот факт — даже больше, чем старинные здания, — заставляет его чувствовать, будто его отбросило назад во времена Дикого Запада, когда, чтобы следить за населением, властям хватало только собственных глаз.

Высокий, седовласый, представительный мужчина наблюдает за ними через стеклянную дверь ближайшего агентства недвижимости.

Поскольку Готтфри тонко настроен на ритмы роли, которую должен играть, он понимает: этот человек — важный «проходной персонаж», у которого есть информация, способная повернуть охоту на Ансела и Клэр в новом, более плодотворном направлении.

— Ждите здесь, — говорит он Руперту и Винсу.

Когда Готтфри подходит к двери агентства недвижимости, она открывается, и седовласый мужчина выходит наружу.

— Если я ещё не разучился чуять праведность носом, джентльмены, по вам видно: вы — закон.

— ФБР, — говорит Готтфри и показывает удостоверение.

Мужчина настаивает на рукопожатии.

— Джим Ли Кэссиди. Для меня честь, агент Готтфри. — Он кивает в сторону Mountaineer. — На той ладной машине приехала такая домовитая, церковно-чистенькая парочка — плечи расправлены, — что любезнее они и быть бы не могли, хоть пистолет к голове приставь. Но я, знаете ли, старый подозрительный пердун: мне почудилось, что с ними что-то не так.

— Они хотели снять жильё или что-то вроде?

— Нет, сэр. Вот они выходят из того Mountaineer, а тут как раз я иду от машины к своему офису и несу портфельчик, да защёлкнул его не как следует. Он — хоп! — раскрывается, и на тротуар тут вываливается целый позор моих личных бумажек. Подул озорной ветерок — и давай разбрасывать всё куда попало, так что эти двое бросились за каждой бумажкой, будто ветер тащит в Небо их собственные пропуска. Не помоги они — я бы кое-что потерял, а последствия были бы весьма и весьма.

Из внутреннего кармана пальто Готтфри достаёт фотографию Ансела и Клэр.

— Эта самая парочка, — подтверждает Джим Ли Кэссиди.

Хоуки изо всех сил старались держаться как можно незаметнее, а аркадийцы использовали влияние на медиа, чтобы не допустить появления в истории родственников Джейн — надеясь внушить им ложную мысль, будто за ними не ведётся пристальное наблюдение.

— Что в них заставило вас заподозрить неладное? — спрашивает он.

— Ну, сэр, как только бумажки собрали, мы с ним разговорились — минуты на две-три, — а женщина всё дёргала его за рукав да напоминала, что у них «бронь». И ещё она, похоже, беспокоилась из-за каждой проезжающей машины — так за ними следила глазами. А когда мимо проплыла полицейская, они оба дёрнулись.

— Когда это было? — спрашивает Готтфри.

— Я возвращался после показа дома молодой парочке — милые, как два маринованных огурчика. У меня в офисе встреча с хорошим клиентом была на десять тридцать, так что это было, может, в пять минут одиннацатого.

— Сегодня утром? Эта «бронь», о которой она беспокоилась, — она же не на обед в ресторане в такое время. Вы видели, куда они отсюда пошли?

Джим Ли Кэссиди постукивает указательным пальцем по виску, словно хочет сказать, что он всегда думает.

— Я нарочно задержался — и увидел, как они дошли до Секонд-стрит и повернули направо. Оттуда до автовокзала — квартал. Может, у них бронь на автобус?

— Если им нужен был автобус, почему не припарковаться ближе к вокзалу?

— Вы просто вежливо спрашиваете. Я так думаю, они не хотели, чтобы стало известно: они уехали из Киллина на автобусе. Хотели, чтобы выглядело так, будто они всё ещё где-то здесь. Можно спросить — по-доброму, как полезному человеку, — что они натворили?

— Детская порнография, — врёт Готтфри.

Лицо Кэссиди стягивается праведной яростью.

— Знай я такое — они бы до автовокзала не добрались. — Он качает головой. — Они выглядели так прилично, будто их крестили каждый день всей их жизни. Никогда теперь не знаешь про людей — кто они на самом деле.

— Никто не настоящий, — говорит Готтфри. — Всё как одна большая видеоигра, виртуальная реальность. Никогда не знаешь.

46

Какой чудесный день выдался.

Может, и не стоило ему быть таким чудесным — при том, что Гэвин и Джессика, скорее всего, мертвы, и из-за мальчика столько проблем.

Но хорошее и плохое обрушивалось без всякой рифмы и причины. Только что деньги сыпались дождём — а в следующий миг тебя накрывало дерьмовой бурей.

Корнеллу нужно было принимать всё как приходит, не слишком радоваться и не слишком расстраиваться. Стоило ему обрадоваться или расстроиться — и он ощущал себя подавленным: будто чувства обретают вес и давят на него, кожа натягивается так туго, что, кажется, вот-вот лопнет, нервы потрескивают, а в костях поднимается зудящий гул, словно крошечные пчёлы устроили улей у него в скелете. Тогда приходилось ложиться в темноте и тишине и думать о водоёме где-то в глубокой пещере — о неподвижной воде, по поверхности которой не дрожит ни один отблеск, в которой ничто не плавает; нужно было позволить чёрной воде успокоить натянутую кожу, позволить безмолвной воде унять нервы, позволить прохладной воде утопить пчёл в костях, позволить воде держать его на плаву — чтобы тяжесть больших эмоций отступила.

После обеда Корнелл решил, что мальчик будет смотреть телевизор. Он полагал, что обычные дети в основном смотрят телевизор, играют в видеоигры и безжалостно изводят друг друга; то есть «обычные» — в сравнении с ненормальным ребёнком, каким был он сам.

Небольшая спутниковая тарелка, спрятанная на крыше амбара, питала телевизор в библиотеке Корнелла. Он никогда не смотрел ни передач, ни новости — всё там было либо унылым, либо враньём. Он включал телевизор всего на минуту в день, лишь чтобы убедиться: привычные шоу ещё идут в эфире, а значит, конец цивилизации пока не начался.

Этого мальчика телевизор тоже не интересовал. Ему просто хотелось увидеть маму, и он в основном сидел на ковре, обнимаясь с собаками.

Мальчику оставалось ждать, пока мама доберётся сюда, а добраться будет непросто, учитывая, что, по словам Гэвина, её разыскивает каждая правоохранительная служба. Она приедет не раньше завтрашнего дня — а может, и ещё позже.

Внезапно Корнелл подумал: а что, если мама Трэвиса вообще до них не доберётся. Она может умереть. Матери умирали. Его собственная мать умерла от передозировки наркотиков.

Если мама мальчика умрёт… куда он пойдёт? Отец умер несколькими месяцами раньше. Если Гэвин и Джессика мертвы и если мама умрёт, останется ли у мальчика хоть какое-то место, куда можно пойти?

Мама не должна умереть. Не должна умереть. Не должна умереть.

Корнелла накрыла страшная печаль, пока он смотрел на троих своих гостей и думал о том, что мальчику, возможно, некуда будет деваться.

Хотя Корнелл хорошо разбирался в математике, кодинге и разработке популярных приложений, с большими эмоциями он справлялся плохо. Большие эмоции делали его тяжёлым; они стягивали его, заставляли потрескивать и жужжать изнутри.

Ему надо было отложить эту страшную печаль в сторону — прежде чем она станет такой тяжёлой, что придавит его, прежде чем заставит оставить мальчика одного, уйти в бункер и лежать в тихой темноте часами.

Он представил печаль серым кирпичом свинца, давящим на сердце. Представил, как кладёт этот кирпич в коробку FedEx и адресует тому, кого действительно следовало бы придавить печалью, — вроде террориста-смертника, который убивает людей. Представил, как фургон FedEx уезжает прочь, уменьшается вдали… и исчезает из виду.

От этого Корнеллу стало легче, но если бы он просто сидел и смотрел, как мальчик обнимается с собаками и ждёт маму, печаль вернулась бы снова. Значит, нужно было сделать то, что он всегда делал, чтобы сохранять равновесие и устойчивость.

— Мне нужно читать, — сказал он.

Мальчик поднял голову от собак.

— А что вы будете читать?

— Только не Ральфа Уолдо Эмерсона. Нет, нет, нет. Никогда больше. И не Зигмунда Фрейда. Он был безумнее любого из своих пациентов. Я люблю романы, рассказы. Художественная литература помогает мне чувствовать себя лучше.

— Я тоже немного умею читать, — сказал мальчик.

— Это очень хорошо. Уметь хоть немного читать в твоём возрасте — это очень хорошо, — сказал Корнелл, поднимаясь из кресла.

— Вы бы почитали мне, мистер Джасперсон?

Корнелл застыл на полпути из кресла. Поза была неудобной: одна рука на подлокотнике, он всё ещё подталкивал себя вверх, одна нога на полу, другая в воздухе — чтобы перекинуть её через пуфик; и всё же он «защёлкнулся» в этой конфигурации, словно суставы спаялись. Он моргнул, уставился на мальчика, открыл рот, чтобы ответить, — и понял, что лишился дара речи.

Чтение было для Корнелла делом личным — личнее чего бы то ни было. Стоило ему погрузиться в историю — и он становился свободен. Он мог превратиться в главного героя — мужчину или женщину, ребёнка или взрослого — и прожить другую жизнь, не свою, больше не «ненормальный» ни внешностью, ни поведением. Ему никто никогда не читал вслух; он был самоучкой. Ему и в голову не приходило, что можно читать вслух другому человеку. Это казалось опасным самораскрытием — и грубым вторжением во внутренний мир слушателя.

— Моя мама иногда читает мне, — сказал мальчик.

Опираясь на одну руку и одну ногу, всё ещё держа другую ногу в воздухе, Корнелл сказал:

— Правда?

— Папа тоже иногда читал мне. И дядя Гэвин.

— Как странно, — сказал Корнелл.

Мальчик нахмурился.

— Ничего странного.

— Разве?

— Нет. Это приятно. Родители всё время читают детям.

— Не мои родители.

— Я бы тоже читал вам, если бы умел читать лучше.

Поднятая нога Корнелла опустилась на пол, и что бы ни было причиной его паралича, это прошло. Он постоял, подумал немного и сказал:

— Мы ведь не на диване? Мы будем в отдельных креслах? На расстоянии?

— Конечно. Как хотите. Можно я сяду в La-Z-Boy, и собаки тоже смогут залезать ко мне в кресло, когда захотят?

— Они меня не атаковали, — сказал Корнелл. — Они меня не атаковали. Они не атаковали. Это хорошие собаки. Пусть у них будет своё кресло — или пусть делят с тобой.

— Отлично! Так что вы будете читать?

— Дай мне минутку решить, пожалуйста и спасибо.

Заинтригованный самой новизной — читать вслух, — Корнелл пошёл вдоль полок.

Мальчик был умным — но, пожалуй, до Достоевского ещё не дорос. Сам Корнелл до Достоевского не дорос, пока ему не исполнилось тринадцать. Диккенс? Возможно. Он шёл вдоль полок, читая названия, и наконец выбрал книгу.

Он опустил свою внушительную тушу в кресло и сказал:

— Я читал это четыре раза. Тебе понравится.

Он открыл книгу и начал читать:

— «Во-первых, дело было в октябре — редком месяце для мальчишек. Не то чтобы другие месяцы не были редкими. Но, как говорят пираты, бывает и плохое, и хорошее».

— Что это за книга? — спросил мальчик.

Корнелл поднял роман так, чтобы мальчик увидел обложку и имя автора.

— « Сгинь, мрак!» мистера Рэя Брэдбери. Звучит очень страшно, но на самом деле не очень. Это магия.

— Страшно — это нормально, — сказал мальчик. — Просто иногда бывает страшно.

Так они и провели долгий день: Корнелл читал, мальчик слушал, а собаки — то одна, то обе — делили La-Z-Boy со своим юным хозяином. Поначалу читать вслух кому-то было самым странным занятием на свете, но вскоре это перестало казаться странным.

Какой чудесный день выдался.

Теперь на долину Боррего опустилась ночь.

47

Сняв с себя одежду и парик, она унесла пистолет в ванную и положила его на туалетный столик. Хотя душ был блаженно горячим, под струями она не задержалась.

Она переоделась в чистое. Парик с короткой стрижкой «пикси» пах дымом меньше, чем сброшенная одежда. Новые контактные линзы сделали её голубые глаза карими. Она надела бутафорские очки с тёмной оправой.

Постирав в раковине бельё и футболку, она повесила их сушиться на штангу для занавески в душе.

Она пролистала свежий номер журнала Palm Springs Life и нашла там рекламу химчистки. Съездила туда и заплатила за срочность, чтобы на следующее утро забрать свой спортивный пиджак и джинсы.

Ей показалось мрачно забавным: самый разыскиваемый беглец в Америке занимается такими будничными делами. В кино герой в бегах никогда не делает паузы в погоне, чтобы купить зубную пасту.

В ресторане она заказала двенадцатиунцовый стейк филе-миньон. Картофель не надо. Овощей вдвое. Бокал каберне Caymus.

Сделав заказ, она достала из флакона таблетку от изжоги и запила водой. Из кармана вынула камею, которую ей подарил Трэвис. Дожидаясь вина, она перекатывала резную камею из мыльного камня между большим и указательным пальцами — как кающийся мог бы перебирать бусины чёток, прося о милости.

48

Автостанция Trailways в Киллине, штат Техас, набросана так скупо, что поверить в её реальность мог бы только дурак. Одноэтажное белое металлическое здание с крышей минимального уклона. Ни намёка на стиль — даже попытки. Озеленения нет вовсе, если только вы не из тех, кто считает, что пол-акра средне-серого асфальта, испещрённого более тёмными масляными пятнами, — это эквивалент зелени, ведь и битум, и растения основаны на углероде.

Боксы, где автобусы стоят, моются, обслуживаются и ремонтируются, занимают большую часть строения, а общественная зона тесная и унылая, зато чистенькая.

Хотя помещение прибрано, женщина лет двадцати с небольшим за кассой выглядит безупречно — и прорисована куда подробнее, чем её окружение. Приятная лицом, она носит блестящие светлые волосы в хвосте, перевязанном белой лентой. Ни макияжа, ни теней, ни помады. Кожа тщательно вычищена, гладкая, с лёгким розовым румянцем. Когда она улыбается, её зубы выглядят так, будто никогда не соприкасались ни с едой, ни с напитками, способными их запятнать, а белки её глаз чисты, как очищенное молоко. На ней ослепительно белое платье с воротничком «Питер Пэн», и, пока Эгон Готтфри подходит к стойке, ладони женщины блестят дезинфицирующим гелем: она растирает его между руками.

Он показывает служебное удостоверение ФБР.

— Мне нужно поговорить с тем, кто сегодня утром работал за этой стойкой.

Её зовут Сью Энн Макмастер; она никогда прежде не встречала человека из ФБР, не может представить, что такого может ему сообщить, что стоило бы его времени, и сегодня она под конец своей второй смены, потому что Лурин Клейвен утром неудачно упала и не смогла выйти на дневную. Сью Энн говорит, что ей нравится запах рук после Purell, и, когда последние следы геля испаряются, она спрашивает, что ему нужно знать.

Увидев фотографию Ансела и Клэр, она широко улыбается.

— О да, такие славные люди — ехали в Хьюстон на рождение своего первого внука. Прямо пузырятся от восторга.

— Во сколько ушёл их автобус?

— Он должен был отправиться в десять двадцать пять, и, может, он задержался минут на пять. У нас три автобуса в день до Хьюстона, и показатель отправлений вовремя — больше девяноста процентов.

— Во сколько они прибывают в Хьюстон?

— О, несколько часов назад. Расчётное время прибытия — три часа. — Она проверяет в компьютере. — Почти идеально. Встали на терминале в Хьюстоне в девять минут четвёртого.

— Вы можете дать мне адрес терминала в Хьюстоне?

⁂

Когда Готтфри выходит из автостанции, Руперт и Винс прислоняются к своему Jeep Wrangler и смотрят в небо. Темнота и россыпь звёзд должны бы создавать ощущение необъятности вселенной и пустоты между её бесконечными солнцами, но небо кажется ему не менее тяжёлым, чем раньше, и по-прежнему словно наваливается сверху — несмотря на то, что это всего лишь иллюзия.

Он начинает думать: это ощущение нависшей, давящей тяжести рождается из интуитивного чувства, что он где-то ошибается; что Ансел и Клэр ускользают, несмотря на все ресурсы, которыми он располагает; что он больше не понимает сценария и начинает раздражать Неизвестного Драматурга.

Полицейское управление Киллина — в квартале от автостанции. Дежурный начальник охотно предоставляет трём агентам ФБР отдельный кабинет и компьютер.

Хьюстон — один из всё растущего числа городов, откуда АНБ теперь получает в реальном времени видеопоток из аэропортов, железнодорожных вокзалов и автостанций.

Пока Руперт Болдуин «заходит с чёрного хода» в дата-центр АНБ в Юте и ныряет в безбрежный океан цифровых данных, разыскивая архивное видео с хьюстонского терминала, куда пассажиров из Киллина доставили несколькими часами раньше, Готтфри перебрасывается вопросами с Винсом Пенном. Он не ждёт полезных ответов, но это помогает ему выстроить собственную теорию о том, каковы могли быть намерения Ансела и Клэр.

— Выехав с ранчо Лонгринов, скажем, в два тридцать ночи, при почти нулевом трафике они должны были оказаться здесь, в Киллине, к четырём тридцати, если не раньше. По словам Джима Ли Кэссиди, они припарковали свой Mercury Mountaineer у его агентства недвижимости через несколько минут после десяти. Значит, у нас пропадает пять с половиной часов. Где они были всё это время?

— Может, в мотеле. Прикорнули, — предполагает Винс.

— После того телешоу они понимают, что стали мишенью, что им введут инъекцию, — и они бегут, чтобы… остановиться и прикорнуть?

— Всем надо спать. Даже Дракула спит, а он — живой мертвец.

— Когда ты в бегах, разве ты не берёшь необходимое: смену одежды, туалетные принадлежности? Наличные?

— Я никогда не был в бегах.

— Джим Ли Кэссиди ничего не говорил о багаже. Если бы у них были хоть какие-то сумки, когда он видел, как они прошли два квартала и повернули направо за угол, он бы знал , что они идут на автостанцию. Ему не пришлось бы гадать.

— Ну, он же риелтор, — говорит Винс.

Готтфри знает, что не стоит спрашивать:

— Что это значит?

— Они как хирурги. Работают с реальными вещами, и если не могут быть уверены — не скажут, что уверены. Только предположат.

— Хирурги и риелторы, да?

— И астронавты, — добавляет Винс.

— Пошло, — говорит Руперт Болдуин. — Их автобус. Подъезжает к терминалу в Хьюстоне сегодня днём.

Все трое сбиваются у компьютера, наблюдая, как пассажиры по одному выходят. Камера даёт более чёткое изображение, чем бывает иногда. Ансела и Клэр в автобусе нет.

49

Ночь — оперённая пальмами и папоротниками, пахнущая то жасмином, то теперь — бургерами на гриле… кроваво-красные цветы кампсиса на освещённой арке… такой невинный смех молодых женщин, что кажется — он доносится из другого мира, где не существует никакой деградации… а кварталом дальше — мягко раскачивающаяся мелодия «String of Pearls» Гленна Миллера, льющаяся из открытого окна дома…

После ужина Джейн пошла по жилым улицам. В бархатных тенях и приглушённом свете она смотрела на небо, усыпанное звёздами, — такое же загадочное, каким оно всегда и бывает.

В этот миг всякая обычная вещь казалась необыкновенной и драгоценной — выше любой цены, наполненной смыслом; но смысл этот был невыразим, и всё это было под угрозой в эти темнеющие времена.

В конце концов, в маленьком сквере-кармане, она стояла и наблюдала за мотелем через дорогу, где сняла номер. Несколько человек приходили и уходили, но никто её не интересовал. Она смотрела на окно своего номера — там она оставила включённый свет, — ожидая, не разойдутся ли слегка или не дрогнут ли занавески, если кто-то к ним прикоснётся. Ничего.

Она перешла улицу и вошла в номер. Она была одна. Где бы смерть ни решила прийти за ней, это было не здесь и не сейчас.

50

Дежурный начальник в полицейском управлении Киллина, оказывается, знаком с управляющим автостанции — Деннисом ван Хорном. Он звонит ему домой и представляет Эгона Готтфри, после чего тот берёт трубку.

По словам ван Хорна, водитель автобуса из Киллина, Лонни Джон Брикер, уже закончил рабочий день — он совершил ещё один рейс, который вышел из Хьюстона в 16:00 и по расписанию должен был прибыть в Сан-Антонио в 19:10. Сейчас 19:26, и, вероятнее всего, Брикер ещё на терминале в Сан-Антонио — заполняет отчёт по рейсу.

В 19:39, снова в кабинете, который выделил дежурный начальник, Готтфри садится за компьютер — Винс стоит слева от него, Руперт справа — и проводит по Skype интервью с Лонни Джоном Брикером.

Водитель — плотный, лысеющий мужчина лет пятидесяти. Его круглое, резиноватое лицо сохраняет постоянное выражение сладковатой озадаченности, которое проступает под любой другой мимикой. Такое лицо располагает с первого взгляда и наверняка бывает комично выразительным, когда он рассказывает анекдоты приятелям в местном баре.

Брикер хмурится и с опаской наклоняется к экрану там, в Сан-Антонио, словно Готтфри мог оказаться крошечным человечком, спрятавшимся внутри того далёкого компьютера.

— Ну, без обид, но я же не могу наверняка знать, что вы и правда в Киллине. А когда вы поднесли к камере эту вашу значковую штуку, я не разглядел достаточно чётко: это настоящее ФБР или из какого-нибудь детского набора «Юный агент».

В подобных случаях Skype — удобная экономия времени; однако куда труднее как следует прижать допрашиваемого, когда вы не в одном с ним городе. Не получится нависнуть над парнем или «случайно» опрокинуть ему на колени кружку горячего кофе.

— Начальник охраны терминала у вас там, мистер Тайтус, подтвердил вам мою личность, — говорит Готтфри.

— Ему-то тоже без обид, но он для меня такой же чужак, как и вы. Мне что, не нужен тут адвокат?

— Вы не подозреваемый, мистер Брикер. Вы свидетель, который, возможно, видел кое-что по делу национальной важности.

— Да я весь день только и делал, что пёр один автобус в Хьюстон, а потом пёр другой — в Сан-Антонио, так что видел я только шоссе и всяких мудаков за рулём. Настоящее ФБР не охотится за лихачами и теми, кто прилипает к бамперу.

Согласно законам физики, установленным Неизвестным Драматургом, когда вас одолевает желание приложить какого-нибудь идиота пистолетной рукояткой, по Skype это тоже невозможно.

— Я просто уточняю для протокола, — говорит Брикер. — Вы сказали, что я не подозреваемый и мне не нужно «адвокатиться». Значит, что бы я тут ни сказал, это нельзя будет использовать против меня в суде, — он поднимает руку, будто приносит присягу, — да поможет мне Бог.

Лонни Джон Брикер открыл собственную юридическую практику.

— Ну ладно, — говорит Готтфри. — Я отправил мистеру Тайтусу две фотографии, и он распечатал их для вас.

Брикер косится на снимки, лежащие на столе рядом с ним, потом снова щурится в экран.

— Ну и что?

— Помните мужчину и женщину, которые сегодня ехали у вас пассажирами на рейсе из Киллина в Хьюстон?

— А чего бы мне их не помнить? Ну, по крайней мере её. Ей, может, почти шестьдесят, а всё равно — глаз не отвести, и она уж точно на меня поглядывала. Много кто из дам думает, что мы, водители автобусов, — романтические фигуры, всё время куда-то мчимся в дальние края.

— В каком смысле — «поглядывала на вас»? — По тому, что Готтфри знает о Клэр Хоук, это на неё не похоже. — Откуда вы поняли, что она «поглядывала на вас»?

Откинувшись в кресле, Брикер самодовольно улыбается и качает головой.

— Без обид, но если в вашем возрасте вы так и не научились видеть, как в глазах красавицы загорается огонёк любви, то вас этому, наверное, уже не научить.

Когда Винс Пенн на это хихикает, Готтфри удерживается от того, чтобы резко поставить водителя на место — и заодно не пристрелить Винса насмерть, убрав его из сценария.

— Мистер Брикер, скажите, где они вышли из автобуса?

— Это был рейс битком, от двери до двери, без промежуточных остановок. Они вышли в Хьюстоне.

— Вы помните, что видели, как они выходят?

Брикер на миг мрачнеет.

— Они могли выйти, пока я был у наружных багажных отсеков — доставал людям сумки.

— У этого мужчины и женщины был багаж?

— Думаю… может, только ручная кладь… а может, вообще ничего.

— Проблема в том, что мы просмотрели записи камер в Хьюстоне. Они там не выходили.

Выражение озадаченности, лежащее под остальной мимикой Брикера, берёт верх над его резиноватым лицом.

— Я не понимаю, что это значит.

— Когда все пассажиры получили багаж, вы возвращаетесь в автобус, чтобы убедиться, что все вышли?

— Обычно я прохожу по проходу, оглядываюсь. Никого не было.

— В автобусе есть туалет?

— Ага.

— Вы всегда проверяете туалет в конце рейса?

— Иногда.

— Почему не всегда — по умолчанию?

Обороняясь, Брикер говорит:

— Я туалеты не мою. Единственная причина лезть туда — если есть парочка пассажиров, про которых думаешь: у них привычка, один из них может зайти туда уколоться, и тогда находишь нарика, сдохшего от передоза.

— Такое когда-нибудь случалось с вами?

— Нет. Но я слышал.

— Значит, в этот раз вы туалет не проверили?

— Никаких явных чудиков на борту не было. Они были прямолинейные, нормальные, тихие — от Киллина до Хьюстона.

— Что происходит с автобусом после того, как вы выгрузили багаж и все пассажиры ушли?

— Я повёл другой автобус в Сан-Антонио. Тот, из Киллина, — его почистили, заправили, обслужили по мере надобности, подготовили к следующему плечу. Я не знаю их регламент по обслуживанию. Про регламент вам надо спрашивать кого-то другого. Я могу идти или я вляпался?

— С чего бы вам быть «вляпавшимся», мистер Брикер?

— Без веской причины. Но закон иногда ошибается.

Помолчав, Готтфри говорит:

— Вы не вляпались. Но я был бы недобросовестен, если бы не убедился, что вы понимаете: лгать агенту ФБР — преступление.

После собственной паузы Брикер говорит:

— Я не лгал. С чего бы мне лгать? Я просто вёл автобус из Киллина в Хьюстон.

— Я рад за вас, мистер Брикер. Рад, что вы не лгали. Когда люди лгут, мы всегда узнаём — рано или поздно.

51

Конопатая мелкая сучка продолжает ухмыляться Дженис Дерн. Ей велели держать свой поганый язык за зубами, иначе рот заклеят скотчем, поэтому она молчит. Но эта девчонка умеет издеваться и оскорблять взглядом ничуть не хуже, чем словом.

Если бы Франсин, старшая из четырёх сестёр Дерн, уже не была жива, Дженис пришлось бы задуматься: не реинкарнация ли это другой — один в один, та же пацанка-сучка.

Чтобы отбить у пленников охоту бунтовать против этого незаконного задержания, десятерых работников заперли в Конюшне № 2. Выходы из длинного здания охраняют Педро и Алехандро Лобо.

У некоторых задержанных есть супруги или другие люди, которые ждут их дома к определённому часу. Им разрешили сделать телефонные звонки — под строгим контролем — и объяснить, что сегодня они задержатся на работе. Очень надолго.

С семьёй другая проблема. Они подпитывают друг друга силой и уверенностью. Как единое целое они опасны. Чтобы управлять ими проще и не дать им сговориться и сделать какую-нибудь глупость, их разделили.

Здесь, в доме, Алексис Лонгрин прикована к стулу у кухонного стола; за ней присматривает Крис Робертс. Чейз Лонгрин заперт в маленькой туалетной комнате без окон внизу, в коридоре: сидит на унитазе, скован по щиколоткам и по запястьям; стягивающая перемычка между наручниками не даёт ему даже встать.

Палома Сазерленд, оставив Салли Джонс одну — перекрывать подъездную дорожку «Кадиллаком Эскалейд», — сидит с двумя младшими девочками, восьмилетней Дафной и шестилетней Артемидой, в спальне, которую они делят. Палома умеет обращаться с маленькими детьми. Им, пожалуй, даже может нравиться быть у неё «в плену». Во всяком случае, Дафна и Артемида ещё слишком малы, чтобы двенадцатилетняя Лори успела их полностью испортить, хотя Дафна раньше уже показывала вспышки упрямого сопротивления.

Себе Дженис оставила старшую из дочерей Лонгрина.

Лодыжки Лори стянуты пластиковыми стяжками к передней перекладине ножек её стула у письменного стола — так, чтобы она не могла подняться. Левая рука так же привязана к подлокотнику.

Правую руку Дженис оставила свободной — в качестве оскорбления.

— Одной рукой удобно ковырять в носу. Ты похожа на девчонку, которая ковыряет в носу постоянно. Сопли жрёшь? Очень уж ты похожа на задроченную девчонку, которая сопли жрёт. Ты ведь хочешь мне фак показать, да? Ты такая — грубая, хамская. Вот и оставила тебе руку свободной ещё и для этого. Но знаешь что? Покажешь — я рукояткой пистолета по пальцам, как молотком, хрясь — все костяшки на месте переломаю. Всё. Больше ты мне дерьмо не кидаешь. Я его больше не буду терпеть.

Лори не дуется и не съёживается трусливо. Сидит с каменным безразличием — но настороже: замечает всё, что делает Дженис.

В книжном шкафу — примерно сотня томов, мягкие обложки и твёрдые, сплошь подростковые романы. Дженис не читала ни одной из этих книг и не слышала ни об одном из авторов. Но несколько минут она перебирает коллекцию, издавая тихие насмешливые звуки, вздыхая, качая головой — показывая презрение к ребяческому литературному вкусу девчонки.

Она лезет и в ящики комода, перетряхивает содержимое. Достаёт какие-то вещи — рассмотреть поближе — и бросает на пол, а затем небрежно топчет, когда подозревает, что это из тех вещей, которые девчонке особенно нравятся.

Наконец Дженис берёт кресло и переносит к столу, садится напротив Лори. Дженис молчит — просто смотрит в профиль своей пленницы.

Спустя некоторое время Лори бросает на неё взгляд — без выражения — и снова поворачивает голову вперёд, глядя на столешницу.

— Это что ещё за хрень на стенах? — спрашивает Дженис.

Лори молчит.

— Ладно, можешь говорить. Я не стану тебе рот заклеивать. И вообще — что это за «девчачья» комната такая?

— Это то, что мне нравится.

— Я не вижу тут ничего девчачьего.

— Лошади — это девчачье. Много девчонок любят лошадей.

— Окей, но я не вижу тут ничего «девчачьего».

Лори молчит.

— Когда тебе исполнится тринадцать?

— В следующем месяце. А вам-то что?

— На скейте катаешься?

— Да.

— А что за футболка «semper fi» и постер? В морпехи хочешь, когда вырастешь?

— Могу захотеть — значит, пойду.

С расстояния примерно в два фута Дженис молча смотрит в профиль девчонки. Наконец говорит:

— Так ты что, лесба?

— Нет. Конечно нет.

— Другие девчонки, настоящие девчонки, вешают постеры бойз-бэндов.

— Бойз-бэнды и актёры — не крутые, — говорит Лори.

— А кто, по-твоему, крутой? Девичьи группы? Актрисы с длинными гладкими ногами и мокрыми губами, которые можно целовать?

Лори снова поворачивается к Дженис и сверлит её взглядом.

— Вы мерзкая. Пошлая и тупая.

Дженис понимающе улыбается.

— Так кто, по-твоему, крутой?

— Те, кто делает правильно — даже если это трудно. У кого хватает кишки. У кого есть хребет.

— Ну да, знаешь, лесбе тоже нужен хребет — чтобы «каминг-аут» сделать, — поддевает Дженис.

— Может, вы не заметили, но на постере морпех — мужик. И он красавчик. Он один может пройти через целую армию таких, как ваши бойз-бэнды, и всех уложить.

Теперь они смотрят друг другу в глаза, и «переглядки» — то, что Дженис умеет. У неё тяжёлый, давящий взгляд: люди встречают его и пугаются, но зачастую ещё больше боятся отвести глаза. Один из мужчин, с которым она пожила, а потом бросила, сказал, что у неё «глаза убийцы с топором». Другой говорил, что во время секса её жёлто-карие глаза были дикие, как у какого-то зверя из джунглей, яростного хищника, — и это его заводило, пока он не понял: хищный у неё взгляд и тогда, когда секса не планируется, даже в минуты, которые он считал нежными. Такие «оскорбления» она принимает как комплименты. Она пользуется своим взглядом, словно стилеттом: пронзает им людей — в том числе тех, в кого ей было бы приятно всадить и настоящий клинок.

Девчонка не отводит глаз, и Дженис наклоняется ближе — пока между их лицами не остаётся фут, — и опускает голос почти до шёпота:

— Джейн Хоук тебе про импланты в мозг рассказывала? Или, может, папаше рассказала, а ты подслушала?

— Не понимаю, о чём вы.

— Нет, даже если твой папаша знает, он бы тебя не пугал — не стал бы тебе этого рассказывать. А вот я стану.

Не разрывая зрительного контакта, Дженис касается указательным пальцем внутреннего сгиба левой руки девочки.

Лори дёргается, но молчит и глаз не отводит.

— Вот сюда вену находят и вгоняют иглу. Три большие ампулы — а в них, может, миллионы крошечных машинок в жидкости, каждая — всего из нескольких молекул. Наноконструкты. Они плывут по крови, поднимаются в голову, собираются в сеть — в механизм управления, который питается электрическими токами твоего мозга. Потом тебе говорят забыть — и ты забываешь. До конца жизни мы тобой владеем, но ты об этом не знаешь. До конца жизни ты делаешь ровно то, что тебе говорят, и тебе приятно это делать. Скажем: убей сестёр — убьёшь. Скажем: убей себя — убьёшь. И больше никакой дерзости от Лори Лонгрин. Никаких ухмылочек, никаких язвительных подколов, никакого «характера». Только послушная маленькая Лори — так и рвётся угодить, так и рвётся мне задницу лизать, если я захочу, чтобы её лизали.

Дженис видит отчаяние в глазах пленницы и понимает: не ошибается.

Голос девочки всё же подрагивает едва заметной дрожью:

— Если бы у вас это было, вы бы уже меня кололи.

— Конечно, да. О, я бы с наслаждением. Я бы тебя домашним зверьком держала. Но мой босс решает — кого и когда. А может, кто-то над ним решает. Босс говорит: по сценарию нам надо быть осторожными, выбирать, кого именно поработить уколом. По сценарию не положено за одну ночь наколоть миллионы таких, как ты.

Нахмурившись, девочка спрашивает:

— По какому сценарию?

— Это просто он так выражается. Но ты меня слушай, мисс Характер. Доберусь я до этих ампул — хоть через неделю, хоть через год, — я вернусь за тобой и вколю. Мне плевать, что там «сценарий», что там босс. До конца своей паршивой жизни будешь оглядываться, но ты меня не увидишь — пока я не окажусь рядом. И тогда станешь моей лизоблюдкой, мисс Подлиза.

Запуганная, девочка отводит взгляд. Но затем собирается с духом и говорит:

— Да вы просто ходячая говорящая куча лошадиного дерьма — вот вы кто. — Она снова встречается глазами с надзирательницей и улыбается. — Это каким же надо быть тупорылым, чтобы думать, что картошка растёт из семян?

У Дженис иногда бывают проблемы с характером. Это не значит, что ей нужен психолог или терапия. К чёрту. Она не вечно злая истеричка. У неё нет никакой «психологической проблемы». Она просто человек, который умеет брать своё: она видит, как устроен мир, и понимает, как он должен быть устроен, — и у неё, чёрт возьми, быстро кончается терпение, когда она сталкивается с такими, как эта конопатая мелкая дерзкая поганка, вся из одного сплошного «отношения», которая никогда не станет ничем, кроме песка в шестернях.

Нет никакой опасности, что Дженис забьёт Лори Лонгрин насмерть — как Эгон забил насмерть того пьяного ковбоя.

Как красив был Эгон в своей холодной, точной ярости — мэтр балета, придающий жестокому насилию танцевальную грацию.

Дженис не станет выхватывать пистолет, не станет стрелять этой девчонке в её наглую ухмыляющуюся рожу. Никакой опасности. Совершенно никакой.

Её ответ на насмешку про картофельные семена — выверенный: ровно столько телесного «воспитания», сколько нужно, чтобы научить эту нахальную девчонку хоть каким-то манерам. Дженис поднимает руку и со всей силой бьёт Лори по щеке — в уроке должна быть боль — а затем с той же силой бьёт её тыльной стороной ладони.

Девочка задыхается от шока, но не вскрикивает.

Дженис встаёт и уходит в соседнюю ванную. Некоторое время она держит саднящую ладонь под холодной водой.

Когда она возвращается в спальню, девочка сидит с каменным лицом. Она никак не признаёт присутствия своей надзирательницы. Нитка крови «прострачивает» путь от правого уголка рта вниз — по подбородку, по тонкой шее.

Дженис не возвращается на стул, который до этого пододвинула к девочке, но и не уносит его обратно на место. Пусть сучка боится продолжения их «беседы». Пусть гадает, когда разговор начнётся снова, к чему приведёт, какие будут последствия.

Вместо этого Дженис идёт к книжным шкафам. Она вырывает печатные блоки из переплётов твёрдых обложек и рвёт в клочья мягкие. Скорее всего, именно из книг эта сбившаяся с пути девчонка и набралась своего отношения.

Так было и с Франсин, детской мучительницей Дженис: уж она-то обошлась бы с Золушкой куда хуже, чем Синдины ненавистные сводные сёстры.

52

Министерство внутренней безопасности недавно открыло офис в одном из крыльев регионального аэропорта Киллин—Форт-Худ. Эгон Готтфри и его люди располагают удостоверениями МВБ, столь же подлинными, как их удостоверения ФБР. Прежде чем покинуть полицейское управление Киллина и отправиться в аэропорт, Готтфри звонит заместителю директора МВБ и просит, чтобы тот распорядился дежурному персоналу аэропортового офиса встретить его и его людей как особо важных персон.

Заместитель директора — аркадиец.

Вот ещё одно преимущество тайной революции, которую ведут изнутри действующей власти, вместо того чтобы поднимать вооружённый мятеж извне. Власти, которые вы однажды уничтожите или обратите с помощью имплантов наномашин, охотно помогают вам; сопротивления нет. И почти любое дорогостоящее оборудование, какое только может понадобиться, уже приготовлено к вашему употреблению.

Когда Готтфри прибывает, неся контейнер-холодильник Medexpress с механизмами управления, предназначенными для Ансела и Клэр, киллинский форпост МВБ уже подготовил двухмоторный вертолёт. Полностью оснащённый для ночного полёта. На девять пассажиров. Пилот находится на месте, чтобы доставить их в Хьюстон, где они сядут неподалёку от автобусного терминала до десяти вечера.

Rhino GX и Jeep Wrangler поведут агенты МВБ, расквартированные в Киллине, хотя до Хьюстона они доберутся лишь к полуночи. Машины доставят к отелю Hyatt Regency в центре, где Готтфри, Болдуин и Пенн проведут ночь.

Rhino и Jeep числятся в инвентарных списках транспорта МВБ, ФБР и АНБ. Но ни одна из этих организаций подобными данными не обменивается; поэтому не возникнет вопроса, почему Эгон и его люди, якобы агенты МВБ, ездят на машинах ФБР.

Так оно и есть: вертолёт, существование которого невозможно доказать, взлетает из Киллина — города, существование которого невозможно доказать, — унося трёх мужчин, чьи тела, как и тела прочих, тоже могут оказаться всего лишь понятиями, переправляя их в Хьюстон, другой город, существование которого невозможно доказать, — через ночное небо, которое ещё недавно казалось твёрдым, как камень, но которое, разумеется, не более доказуемо реально, чем что угодно другое.

Поскольку Готтфри и его спутники не ужинали и у них не будет времени поесть в Хьюстоне, на борту вертолёта им предоставляют набор сэндвичей из Subway.

Хотя эти сэндвичи не более реальны, чем всё остальное, они вкусны, ароматны, сытны, до осязательной ясности подробны в своём воздействии на все пять чувств. Такие настоящие. И это не первый раз, когда нечто столь обыденное, как еда, на краткий миг поколебало систему верований Эгона.

Иногда, когда он устал, напряжён и раздражён, радикальный философский нигилизм оказывается самой трудной верой, с которой можно жить.

Однако он не сомневается в её истинности, потому что вспоминает, насколько потерянным был в юности, насколько саморазрушительным и напуганным, — до того как прошёл курс, на котором усвоил: у истины нет объективного основания, ничего нельзя доказать ни наукой, ни математикой, ни религией. Всё — иллюзия.

Если бы он был лучшим радикальным нигилистом, он не был бы ни напряжённым, ни раздражённым. Ему следовало бы просто позволить сценарию нести его, наслаждаться поездкой, плыть по течению.

⁂

Подобно огромной ночной стрекозе, вертолёт проходит над расползшимся Хьюстоном, снижается и садится на пустыре через дорогу от автовокзала. Ветер от взбиваемых лопастями потоков поднимает призрачные крылатые фигуры пыли, и они уносятся в освещённые фонарями улицы. Готтфри и его люди ждут, пока лопасти перестанут хлестать воздух и пыль осядет, — лишь после этого они выбираются и идут к ближайшему терминалу.

Начальник службы обслуживания транспорта — Луис Кэллоуэй. В этот час он не на смене, но вернулся из дома, чтобы провести их по цепочке событий: что произошло с автобусом из Киллина, когда Лонни Джон Брикер передал его в чужое владение и повёл другой рейсовый автобус в Сан-Антонио.

Всё сводится к следующему:

Гараж состоит из нескольких отсеков с высокими потолками, где автобусы ставят между рейсами. Здесь чистят салон, а механик проверяет двигатель, трансмиссию и прочие системы по чек-листу пунктов, которые нужно подтвердить. Между отсеками нет стен. Это огромное пространство, местами тенистое. Если Ансел и Клэр не вышли по прибытии из Киллина, если они спрятались в тесном туалете, они могли выбраться из автобуса, когда тот въехал в один из этих отсеков, и могли перейти в другой автобус, уже прошедший обслуживание. Они могли спрятаться в недавно вычищенном туалете второго рейсового автобуса, выжидая, чтобы снова оказаться в дороге, — а затем выйти из тесной кабинки и занять места, на которые никогда не покупали билетов.

Хотя такой сценарий возможен, у него есть проблемы, большинство из которых способен определить даже Винс Пенн. Во-первых, пассажиров сюда не допускают. Анселу и Клэр пришлось бы быть настолько же выученными и умелыми, как тайные агенты, — да ещё и сверхъестественно везучими, — чтобы выскользнуть из киллинского автобуса в другой, так и не попавшись работникам гаража.

Кроме того, им пришлось бы быстро покинуть первый автобус — прежде чем кто-то пришёл бы его чистить, — и в считанные секунды сесть в другой, обслуживание которого уже было завершено , чтобы там спрятаться в туалете. Но как они могли знать, какие машины уже обслужены, а какие — нет? И что бы они сделали, если бы новый автобус, в котором они прятались, оказался полностью забронированным и позже выяснилось бы, что свободных мест нет, когда они выбрались из туалета?

Возможно, они рискнули. Если так, риск оправдался. Ни один водитель в середине рейса не сообщил об излишке пассажиров.

Но стали бы они привязывать себя к автобусу, не зная его конечного пункта назначения? Может быть. Из-за своей невестки они знают: в наши дни наблюдение за перемещениями людей повсеместно. Чтобы исчезнуть во время поездки любым видом общественного транспорта, им нужна была бы подобная уловка.

У Луиса Кэллоуэя, начальника службы обслуживания транспорта, Готтфри запрашивает список, где указаны автобусы, стоявшие в сервисных отсеках в момент, когда там находился киллинский автобус; города, куда эти автобусы затем были отправлены; адреса терминалов, которые являлись конечными пунктами; расчётное время прибытия для каждого; и другие плановые остановки между Хьюстоном и конечными терминалами, если таковые были.

Дальнейшая работа по этим зацепкам и просмотр архивных видео со всех терминалов в поисках родственников Джейн Хоук потребуют колоссальных усилий. После долгого и насыщенного дня Готтфри и его люди слишком устали, чтобы браться за это сами.

Как того требует сценарий, он отправляет электронное письмо своему непосредственному аркадийскому начальнику и прикрепляет список, который предоставляет Кэллоуэй. Он просит выделить сотрудников, чтобы те отрабатывали эти направления, пока он, Руперт и Винс будут добирать несколько часов сна.

⁂

На заднем сиденье такси, которое везёт их к отелю Hyatt Regency, Руперт занимает место посередине — Готтфри слева, Винс справа, — чтобы избавить своего босса от испытания сидеть рядом с неумолкающим агентом Пенном. Контейнер Medexpress стоит на полу между ног Готтфри; на индикаторе сорок однин градус по Фаренгейту— всё ещё достаточно прохладно, чтобы держать наномеханизмы в состоянии стазиса.

Они не успевают отъехать и квартала от автовокзала, как Готтфри принимает звонок от лидера их ячейки — Шейлы Дрейпер-Кракстон, судьи апелляционного суда. В их смартфонах используется разработанная АНБ программа шифрования, гарантирующая приватный разговор. Она получила список Кэллоуэя и уже назначает людей, которые будут его отрабатывать.

Как и революционные политические движения с незапамятных времён, техно-аркадийцы организованы в ячейки, с ограниченным числом людей в каждой. Если один аркадиец сорвётся с цепи, он не будет знать достаточно имён, чтобы предать значительную часть заговора и разрушить его. Те, кто стоит во главе каждой ячейки, получают указания через регионального командира, известного им лишь под кличкой, и все региональные командиры получают приказы от членов таинственного центрального комитета, который — через посредников — их завербовал.

Похоже, Неизвестный Драматург любит всю эту закулисную возню, хотя Готтфри предпочёл бы, чтобы её было меньше.

Так или иначе, судья Дрейпер-Кракстон получила от своего регионального командира сведения, что люди, у которых Джейн Хоук спрятала своего ребёнка, были убиты в воскресенье днём в Боррего-Спрингс, штат Калифорния. Мальчик, без сомнения, скрыт где-то в долине Боррего.

За последние двадцать четыре часа аркадийцы из различных ведомств тихо выставили наблюдательные посты на каждой дороге, ведущей в долину. Существенная группа агентов проникла на территорию — не только чтобы искать мальчика, но и чтобы быть готовыми к матери, потому что считается, что она придёт за своим ребёнком.

Более того, по словам судьи Дрейпер-Кракстон, сегодня ранее аркадийца, прикомандированного к Министерству внутренней безопасности, застрелили в дубовой роще к северу от Лос-Анджелеса. Чтобы скрыть преступление, устроили пожар. Есть основания полагать, что убитый пересёкся с Джейн Хоук — и что она уже в пути к мальчику.

Изящная Шейла Дрейпер-Кракстон — женщина глубоко культурная, образец утончённости, и Эгону нравится слушать её женственный и вместе с тем властный, но очень прямой голос, когда она произносит: «Эти события делают поиски родственников всё более срочными с каждым часом».

— Мы делаем всё, что можем, — уверяет её Готтфри, удерживая голос достаточно низким, чтобы водитель такси не услышал. — Я изо всех сил стараюсь следовать сценарию.

— Уверяю вас: я не намеревалась говорить это в форме критики. Я полностью уверена в ваших способностях и вашей преданности делу. Однако, если родственники знают что-либо о том, где может быть спрятан несчастный ребёнок в долине Боррего, мы должны немедленно извлечь из них эту информацию. Когда Джейн приедет туда за мальчиком, мы уже должны ждать с ним. Мы можем сыграть паука, а она — жужжащую муху.

— Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Вам следует поспать, но будьте готовы вскочить по первому требованию, если список Кэллоуэя приведёт нас к родственникам где-нибудь здесь, в Техасе.

— Я могу. Я вскочу, вы же знаете — я вскочу, — говорит Готтфри.

Прислушавшись к себе, он понимает, что у него туман в голове.

— С вами всё в порядке? — спрашивает судья Дрейпер-Кракстон.

— Просто устал. В последнее время в сценарии слишком много суеты.

— Как верно, — говорит судья. — Мы загоняем Хоук в угол. Эта маленькая драма разгоняется к развязке. И ещё одно: те механизмы управления, которые отправили вам в Уорстед. Вы оставили их там, у своих людей?

— Нет. Я держу их при себе. Они предназначались для родственников.

— Очень хорошо. Тогда я пошлю шестерых агентов в поддержку вашим людям на ранчо Лонгринов. Они привезут ещё механизмы управления. На случай, если мы не сумеем найти родственников, решено, что мы должны ввести Чейзу и Алексис Лонгринам — на случай, если они знают конечный пункт назначения Ансела и Клэр.

— Сомневаюсь, что родственники делились с ними этим.

— Сомневаюсь и я, — говорит судья. — Однако Чейз и Алексис нас поимели. У меня нет терпения нянчиться с такими человеческими отбросами. Мы зомбифицируем этих невежественных говнотопов и выскоблим из их мозгов то, что они знают.

Никогда прежде Готтфри не слышал подобного из уст своей выдержанной, культурной главы ячейки. Он думает, что именно Неизвестный Драматург намерен обозначить этим её падение в грубость. Неужели замысел — показать, что, несмотря на выраженную судьёй уверенность, она не до конца уверена, что им удастся сломить Джейн Хоук?

53

Комната тонула во тьме, и лишь свет, профильтрованный занавеской на окне напротив изножья кровати, давал мягкое, призрачное сияние, прорезанное тонкими тенями складок ткани — словно рентгеновский снимок какого-то инопланетного вида со странным костяком…

Мотель стоял на тихой улице, но Джейн не могла уснуть.

Лёжа в постели, приподняв голову на подушках, она не могла держать глаза закрытыми. Лица срывали сон — материализовывались в её внутренней темноте. Гэвин и Джессика Вашингтон. Нэйтан Силверман, её наставник в Бюро. Ник. Снова Ник. Мать, которую она столько лет как потеряла. И — самое тревожное — Трэвис. Тревожное потому, что подсознание включило его в эту галерею других лиц — а все они принадлежали людям, которые уже ушли в могилу.

Она включила лампу у кровати.

Она пошла в ванную. На туалетном столике стояли мотельное ведёрко со льдом, банка «Кока-колы» и наполовину полная пинтовая бутылка «Белведера».

Слишком часто, чтобы заснуть, ей требовалась водка. Она твёрдо решила не превращать это в привычку. Но завтра ей нужно было быть отдохнувшей перед испытанием в долине Боррего. К тому же, не водка собирается её убить.

Чтобы было чем заняться, пока она допивала «Белведер» с «Кока-колой», она достала из-под кресла в «юбке»-чехле титановый кейс-дипломат. Перенесла к кровати, открыла и посмотрела на двадцать одну пачку стодолларовых купюр, стянутых резинками. 210 000 долларов.

Она украла их у вора, но такая уличная справедливость не делала деньги «чистыми». Однако это была война. А войны обходятся дорого.

Она вынула из кейса двенадцать пачек и отложила: это были деньги, которые она была должна Энрике де Сото за автодом и за машину, которую тот должен был тащить на буксире, когда они прибудут в Индио.

Маленькое мусорное ведёрко в ванной было выстлано белым пластиковым пакетом. Ножницами, которые она возила в одном из двух чемоданов, она разрезала пакет и распластала его листом, а затем завернула в него «кирпич» денег. Она заклеила сложенные края скотчем «Scotch», который тоже возила в чемодане.

Она была путешественницей, готовой ко всему. Ножницы, скотч, средство от изжоги, водка, .45 Compact с глушителем, выкидной нож, пластиковые стяжки, пульверизатор с хлороформом, который она сама изготовила из ацетона из художественного магазина — под действием хлорной извести…

— Чёрт, да я просто настоящая гёрлскаут.

Она легла, выключила лампу и уснула.

54

Крис Робертс открывает дверь в комнату Лори Лонгрин, и Дженис Дерн поднимает взгляд от кучи книг, которые она разодрала в клочья.

— Можно тебя на минуту? — спрашивает Крис.

Оставив наказанную девчонку облизывать кровь в уголке рта, Дженис выходит в коридор и прикрывает за собой дверь.

Крис говорит:

— Мне только что звонил Эгон. Родственников они пока не взяли, но всё ещё на хвосте.

— Чёрт, Крис, мы же не можем держать всех этих людей взаперти бесконечно.

— Не придётся. Группа поддержки из шести человек уже выехала из Остина, будет тут, может, минут через тридцать. Они проведут жёсткие беседы один на один со всеми работниками, которых держат в Конюшне № 2, пригрозят им уголовным преследованием за пособничество Джейн Хоук, вытрясут из них всю прыть — и потом отпустят по домам.

— А Лонгрины?

— Инъекции.

— О да, чёрт, — Дженис даёт Крису «пять». — Может, мы возьмём Ансела и Клэр раньше, чем Эгон. Чейз и Ник в старшей школе были лучшими друзьями. Если этот сукин сын не знает, куда делись родственники, если он не был связным между Джейн и ними, я поцелую с языком гремучую змею.

Крис ухмыляется.

— Наверное, не впервые.

— С нынешним качеством мужиков — я либо целую языком гремучую змею, либо песчанку. Сколько комплектов для инъекций у нас будет?

— Эгон не сказал, сколько они привезут. Нам нужно всего два.

— Если будет лишний, я знаю, куда один пристроить.

Он смотрит на закрытую дверь в комнату Лори.

— Но ей всего двенадцать, мозг ещё растёт. Вколоть до шестнадцати… ну ты понимаешь, что будет.

— Я знаю, что с несколькими такое случалось. Выборка была слишком маленькая. Это ничего не значит. К тому же, после того как мы обратим родителей, дети всё равно узнают. Дети всегда узнают. Они чувствуют разницу. В любом случае нам придётся что-то сделать со всеми тремя детьми.

Крису не по себе, но после той работы, что они проделали вместе, он хочет быть хорошим напарником.

— Ладно, только меня не будет рядом, когда ты это сделаешь… или пока будем ждать.

У прежних поколений наномеханизма от момента инъекции до той секунды, когда устанавливался контроль над объектом и он — или она — становился обращённым, проходило от восьми до двенадцати часов. Новейшему поколению механизмов управления нужно всего четыре часа.

Дженис говорит:

— Если они привезут только два комплекта, мы можем сначала сделать Чейза — выжать из него, что он знает. Если он сдаст нам Ансела и Клэр, нам не нужна будет жёнушка. Второй комплект я пущу, — она кивает на дверь спальни, — на эту дерзкую пацанку.

Ей не нужен переводчик, чтобы понять смысл взгляда, которым Крис её награждает, но он прямо говорит о своём желании:

— Никто не заводится так быстро и так жёстко, как ты. Ты до чёрта интенсивная. Я бы отдал почти что угодно, лишь бы узнать, какая ты в постели.

— Больше, чем ты когда-либо сумеешь выдержать, милый. Мы это уже проходили, и ты знаешь, как оно бывает. Напарники друг с другом не трахаются. Если хотят оставаться острыми на работе.

Он вздыхает.

— Когда революция закончится, я захочу быть в тебе целиком.

Она любит Криса, правда любит, но он мыслит слишком короткими отрезками, тогда как она смотрит в долгую.

— Хорошая революция, — говорит она, — никогда не заканчивается. Это образ жизни.

55

В библиотеке множества кресел стояли ещё и два глубоких, длинных, удобных дивана — друг напротив друга, по разные стороны золотисто-сине-бордового персидского ковра. Корнелл часто спал то на одном, то на другом. Когда он проводил ночь в библиотеке, а не в бункере, сон у него обычно бывал приятнее — словно его любимые авторы писали ему сны.

Этой ночью он положил на каждый диван пухлые подушки и по одеялу. На столики у диванов он поставил маленькие охлаждённые бутылочки воды — на подставки. Рядом с каждой подставкой, в маленьком пластиковом пакете, он положил лимонное печенье с шоколадными крошками — на случай, если кто-то из них проснётся ночью и захочет перекусить перед тем, как снова заснуть.

Трэвис первым сходил в ванную, почистил зубы и надел чёрно-белую пижаму — как каратэ-кимоно. Оба дивана были большими, но он выбрал тот, что поменьше.

Когда Корнелл вошёл в ванную и увидел, что мальчик там оставил, у него заколотилось сердце и подкатило к горлу, и ему пришлось немедленно выйти.

Мальчик лежал на диване, устраивая вокруг себя одеяло; одна собака была рядом с ним, другая — на полу, возле тапочек своего хозяина.

Корнелл сказал:

— Э-эмм. Э-эмм. Э-эмм. Ты там оставил одну вещь, поэтому я не могу пользоваться раковиной.

— Я смыл, — заверил мальчик.

— Да-да-да. Ты смыл, пожалуйста и спасибо. Но рядом с раковиной ты оставил маленький пластиковый стаканчик. Э-эмм. Э-эмм. Э-эмм. И в стаканчике ты оставил маленький тюбик зубной пасты и… и… и твою зубную щётку, оставил её в маленьком стаканчике, в маленьком стаканчике. В маленьком стаканчике.

— А где мне её оставить?

— Не в ванной. Оставь со своими вещами. На столике там, рядом с твоей водой и печеньем, будет нормально. Это будет нормально. Это будет хорошо.

Мальчик откинул одеяло и сел.

— Ладно. Да, конечно. Прости, что я оставил это там. Но почему?

Корнелл переминался с ноги на ногу, не зная, не решат ли всё-таки собаки на него напасть.

— Э-эмм. Э-эмм. Ну, это зубная щётка, а зубная щётка — вещь очень личная, очень, и когда рядом с раковиной, где я собираюсь чистить свои зубы… стоит щётка, не моя… это как будто меня выскабливают… нет, то есть как будто меня трогают, а меня никогда нельзя трогать.

— Дядя Гэвин объяснял, почему так, — сказал мальчик. Он сунул ноги в тапочки. — Но про зубную щётку я, наверное, не знал.

— Я тоже, — Корнелл вздрогнул. — Э-эмм. Это сюрприз.

Мальчик взял пластиковый стаканчик со щёткой и отнёс к своему дивану, поставил на столик рядом с печеньем.

— Извините, мистер Джасперсон.

— Не за что извиняться, не за что, не за что. Ты не знал, я не знал, никто не знал.

Корнелл пошёл в ванную, почистил зубы и переоделся в пижаму — мягкую и голубую, как небо. Спать хорошо он мог только в мягком и голубом.

Снова в библиотеке он выключил весь свет, кроме лампы из выдувного стекла на дальнем конце дивана — подальше от его головы. От неё исходило мягкое персиковое сияние.

— Я всегда оставляю одну лампу, — сказал Корнелл. — Ничего?

— Конечно. Даже если никаких бабаек нет, всё равно приятно не спать в темноте.

Корнелл устроился на своём диване. Натянул одеяло. Повернулся на бок и посмотрел через персидский ковёр на мальчика с его собаками.

— Ты в порядке?

— Да. Наверное. А вы в порядке?

— Я в порядке. Э-эмм. Э-эмм. Э-эмм.

— Что вы хотите сказать? — спросил мальчик.

Корнелл указал за голову — на столик рядом с диваном.

— Видишь там iPod?

— Да. Вижу.

— Иногда ночью, если я просыпаюсь и мне страшно, я включаю музыку — она помогает мне чувствовать себя лучше. Ничего? Я сделаю тихо.

— Мне не помешает. Моя мама — музыкант. Она играет на пианино. Она правда очень хорошо играет.

— Я с нетерпением жду встречи с твоей мамой.

— Она вам понравится. Всем нравится. Кроме всех плохих парней, которых она сажает в тюрьму. Она самая лучшая.

Корнелл сказал:

— Она скоро будет здесь.

— Она обещала, — сказал мальчик. — Она всегда держит обещания.

Обе собаки зевнули так широко, словно разговор их утомил.

Корнелл не хотел обидеть собак, поэтому больше ничего не сказал.

Вскоре мальчик уже тихо сопел во сне.

Корнелл лежал и смотрел на мальчика и на больших собак, удивляясь, что они здесь; что его гостю понравились сэндвичи на обед — и другие сэндвичи на ужин. Он удивлялся, что прочитал мальчику вслух почти весь роман Брэдбери.

Всегда прежде Корнеллу хотелось, чтобы сегодня было в точности таким же, как вчера, и он надеялся, что завтра будет таким же, как сегодня.

Теперь всё стало другим, и он хотел, чтобы завтра было таким же другим , как сегодня.

С другой стороны, если всё может так сильно измениться за один день, то, может быть, всё изменится снова — и, возможно, в следующий раз уже не так хорошо.