Знание – сила 2000 04

Задачи искусства, религии, философии, политики в это время оказались общими: теперь все они хотели творить нового человека, новое общество, новый мир. А раз задачи оказывались общими, неизбежно пересекались – и размывались – границы между ранее разделенными областями.

Темы и образы кочевали из одной области в другую, конечно, наполняясь при том совсем иными пониманиями. Приобрели серьезность и всюду – от искусства до философии – бродившие понятия из арсенала неортодоксальной религиозности: «космическое сознание», «мировая душа»… Тема же «четвертого измерения», наоборот, из обихода ученых попала, до неузнаваемости изменив свое содержание, в руки мистиков (Петр Успенский активно разрабатывал это понятие), а оттуда через того же Успенского – и к художникам. Супрематизм Малевича пронизан стремлением прорваться в «четвертое измерение». Беспроволочный телеграф и радио в причудливом сознании времени сразу стали доказательством того, что твердые объекты – не препятствие для всепроникающей энергии, а это, в свою очередь, немедленно принималось за «научное» обоснование идеи материально-нематериального единства мира, да еще и мистической связи его частей. То было время вавилонского смешения культурных языков.

В лектории при Московском политехническом музее читали теперь среди прочего доклады по «психическим и оккультным феноменам». Мысляшим людям приличествовало быть знакомыми с «Теософией» Штейнера и «Тайной доктриной» Блаватской. Нарасхват шли «Разнообразие религиозного опыта» У. Джеймса, русский перевод курса лекций индийского философа Свами Вивекананды. В Петербурге активно действовало не только Религиозно-философское общество, но и Теософское общество, и кружок спиритуалистов. В светских салонах по обе стороны Атлантики проводили сеансы столоверчения и телепатии. Старым мифам (или тому, что сочли таковыми) перестали верить, и тем восприимчивее оказались к новым. Особенно к тем, в создании которых можно было участвовать (это активистское время очень ценило все, что можно создать самостоятельно). А уж тем более к тем, которые поддавались изложению рациональным языком.

Так и хочется назвать основную массу этих увлечений и занятий низкими культурными жанрами, однако же у них оказались серьезные последствия и в тех областях культуры, которые невозможно не признать высокими. Теософ и поклонник Блаватской Пит Мондриан использовал живопись как средство медитации и воплощал в ней оккультную символику. Василий Кандинский, считавший искусство, в полном соответствии с настроениями времени, одной из форм духовной жизни и «движением познания» (метафизического, разумеется), нашел в той же теософии Блаватской и в антропософии Штейнера подспорье в своих поисках «внутреннего человека» и той «внутренней необходимости», которой должна подчиняться жизнь, а его теорию цвета невозможно понять без штейнеровского контекста этих идей.

Во всем этом важна единственно идея прорыва, отрыва, преодоления. И «четвертое измерение», и аэропланы, и беспроволочный телеграф, и теософия с антропософией – лишь некоторые из его, прорыва, многочисленных в то время имен.