Знание – сила 2000 04

И. Кодрянская «Сказки». Буквы и заставки. 1940-е годы

Тогда же стала активно формироваться массовая культура. И авангардисты почувствовали одной из своих задач уничтожение преград между культурой «низовой» и «элитарной». Союз художников-авангардистов с революционным пролетариатом или футуризм в качестве официальной эстетической доктрины итальянского фашизма – крайние случаи тенденции, у которой были и более тонкие варианты.

Портрет нуля, «Черный квадрат» Малевича (1913) возникли именно тогда и стали одними из символов времени. Сам автор настаивал на восприятии Квадрата как Абсолютного начала, «зародыша всех возможностей». Но трудно отрешиться от мысли, что ничуть не в меньшей степени он воплощает собой и Смерть: Конец Всего, необходимый для того, чтобы абсолютно все смогло начаться заново. Это время прекрасно чувствовало жуть, внечеловечность Абсолютного начала (которого так хотелось!). Но переполненное энтузиастическими энергиями, упоенное новооткрывавшейся жизнью, оно предпочитало на этом не концентрироваться.

Мотив разрушения сопровождает эту одержимую творчеством эпоху, пронизывает ее насквозь. В эти годы едва ли не острее, чем когда бы то ни было, разрушение стало переживаться как условие созидания.

А конечной целью было создать некоторую гармонично, то есть рационально, устроенную среду (социальную, архитектурную, природную, предметную), жизнь в которой сделала бы гармоничными (то есть рационально организованными) и самих людей. Чем ближе к концу периода, к рубежу двадцатых – тридцатых годов, тем более притягательными, в том числе и для массового внимания, становятся различные проекты рациональной организации жизни. Это можно проследить хотя бы по архитектурным формам времени. Очень характерными для двадцатых годов стали рационально спланированные «жилые ячейки» в городах; «фабрики- кухни» и рабочие клубы, жилые сооружения охотно имитировали индустриальные, жестко угловатые формы (вспомним в противоположность этому текучий, гибкий, растительный модерн предшествующего десятилетия). Изменилась общекультурная пластика, предпочтение форм на самых разных уровнях (вещь как раз настолько нечеткая и вместе с тем очень явная, чтобы в ней могло находить выражение общее чувство жизни). Знаменитая, знаковая фраза Jle Корбюзье о том, что дом – машина для жилья, могла прозвучать только в устах человека этого времени. И только начиная с этого времени (долго еще!) она могла вызывать не сопротивление, а сочувствие и понимание.

И. Кодрянская «Сказки». Буквы и заставки. 1940-е годы

А культ машины в эту эпоху вообще?! Ее тогда любили как живое, умное существо, ей хотели подражать, больше тою – ею хотели быть. Итальянский футурист Дж. Северини восклицал: «Мы воспринимаем, как механизмы; чувствуем себя построенными из стали. Мы тоже машины. Мы тоже механизмы». И это – футуристы с их упоением жизнью, с их ненавистью к диктату логики! Жизнь и машина в глазах этого ни на что не похожего времени оказывались… синонимами.

То есть упоение стихийностью и стремление к рациональной организации, культ жизни и культ машины в это время – две стороны одной и той же медали, если не Мебиусова листа…

Иррациональное, хаотичное, вызванное некогда из культурного небытия, забвения, подавленности, вызывалось ведь совсем не ради его самого, а в качестве орудия очень даже рациональных намерений и проектов.

Нетрудно догадаться, что оно за это отомстило. И достаточно скоро.

А пока Кандинский и Малевич, Пикассо и Ле Корбюзье, Шенберг и Штокхаузен, Хлебников и Арто (и с ними все растущая и растущая армия продолжателей и подражателей) трудятся над созданием новой оптики и пластики, акустики и ритмики – нового тела культуры с новым самочувствием.

Ирина Прусс