ЗОЛОТАЯ ОСЛИЦА

Третий рассказ ночного попутчика

- Что с тобой?

- ...Свет за окном...

- Потушить? - он попытался открыть глаза.

- ...И деревья.

- С ума сойти. Какие?

- Деревянные.

- Тебе плохо со мной? - он открыл глаза и повернулся

к ней.

- Очень хорошо, - серьезно ответила она. - Но мне отсюда не видно стрелок, а ты говорил, что тебе...

- Это я вчера говорил, а сегодня мне кажется, что можно и вычеркнуть. Тем более - тебе плохо.

- Мне хорошо. А ты обещал - я слышала. Я и дочери всегда говорю: не обещай, если не сделаешь.

- А сколько лет твоей дочери? - спросил он, закрывая глаза.

- Три года четыре месяца и восемь дней, - ответила она.

- Удивительное совпадение. Моей восемь лет шесть месяцев и тоже восемь дней.

- Действительно, надо же, - согласилась она. - А ее

матери?

- Она старше тебя. - Он поднял руки и потянулся.

- Извини.

- Ну зачем ты? - ласково улыбнулся он. - Я мерзавец, каких полно.

- Таких мало, - ласково улыбнулась она.

- Спасибо, - сказал он, сел и стал думать о сигаретах.

Она поцеловала его в теплое молодое плечо, вышла из постели и огляделась, чтобы узнать комнату, и не узнала, поскольку утренний свет из окна неистово лился вкось, был холодно желт и необратимо ломал контуры ковриков, глубоких плюшевых кресел и даже больших двустворчатых дверей, в которые она входила еще трехлетней, в бантах, шумно шаркая под укор старой тетки - ходи тихо, будь красивой...

- Вернись, я сам, - позвал он.

- Нет, я их уже вижу. На подоконнике, - возразила она и на цыпочках пошла через всю комнату.

Он смотрел на плывущую в желтых изломах света белую наготу и холодел от разных бесформенных мыслей. Она мягко кралась, а широкий мрамор подоконника в бесстрастном ожидании леденил забытую на нем с вечера коробку.

Он прыжком догнал ее, подхватил на руки и быстро подсадил на высокий подоконник. Она даже не успела вскрикнуть от ледяного мраморного ожога. Сильными руками он почти грубо распялил ее на окне, как лягушонка, и одним точным движением ворвался в еще еле теплое, неготовое нутро.

- Что ты делаешь...

- ...сегодня вечером? - усмехнулась она, подавая ему сигареты на медной пепельнице.

- Ночью, - сказал он, включая зажигалку.

- А, ночью... Скорее всего, объясняю мужу, по какой высокой причине я задержалась в родовом гнезде - вместо того чтобы ночевать в супружеском.

- Начни с меня, пожалуйста, объясни.

- Запросто. Я тебя люблю.

- Так. Выходи за меня замуж. А что ты скажешь ему?

- Еще не придумала. Но если правду - убьет. Смертельно.

- Он преступник?

- Он твой лучший друг последнего времени.

- Интересно. Но я слабо разбираюсь в мужской дружбе. - Он с легким раздражением взглянул на свои голые органы любви, затянулся дымом и лег на спину. Кровать тихонько скрипнула.

- Я тоже, - она легла рядом, чихнула, закашлялась, вытерла глаза и сказала: м.

- Не может быть, - спокойно ответил он.

- Почему? - искренне удивилась она.

- Поэтов не судят.

- А я не по этому делу... - она тоже потянулась к сигарете, но передумала.

- Тогда почему... - он смотрел на нее как впервые.

- Вопрос одинаково самокритичный и бестактный. Не почему. Без причины. Никаких треугольников.

- Еще раз извини... - он опять встрепенулся, прильнул к ней, обнял. - Скажи, что наврала.

Он вошел в нее осторожно; ей подумалось, что с ужасом.

- Нет, - ответила она, - бережно приняв его внутри. - Я редко вру.

- А что же мне делать дальше? Вот я, здесь, двигаюсь в тебе, это прекрасно, а ты рассказываешь мне страшную сказку...

- Это прекрасно, - тихо отозвалась она.

Через полчаса, остывающие, они жалобно и бессильно жались друг к другу, целуясь по-родному и умирая от нежной тоски.

- Еще раз расскажи, - потребовал он.

- Он мне муж.

- Я запомнил. Этого не может быть.

- Молодец, - похвалила она. - Хорошо запомнил. Фамилия сообщена только к сведению - для пресечения неосторожной гласности.

- Гласность исключена моим происхождением и воспитанием.

- Не выпендривайся, милый, я все это знаю.

- Кажется, я влюбился, - вдруг пожаловался он.

- Перекрестись.

- Смотри... - он перекрестился.

- Любитель.

- Да, - усмехнулся он и многажды поцеловал ее в почерневшие глаза. - Крещусь я нечасто...

- Можно еще? - шепотом попросила она, и тогда он поцеловал ее в лоб, в подбородок, в правый глаз, в левый, и еще раз вдоль креста, и еще...

- Кощунствуем? - еще тише прошептала она.

- Я бы не сказал... - он внезапно отпрянул, кинулся к своей подушке, сорвал ее с места, лихорадочно разворошил простыни, отбросил одеяло, прыгнул на пол, обыскал все зримые поверхности комнаты.

- Что? - испуганно воскликнула она, когда побелевший, страшно дрожа, он упал возле нее на раздерганное ложе.

- Я потерял свой нательный крест, - внятно ответил он, неотрывно глядя в высокий лепной потолок.

- Вот оно что... - успокоилась она и потянулась вниз, за одеялом. - А мой невредим и на месте: вон на столе, в шкатулке.

- Он, дорогуша, нательный, а не настольный.

- Меня крестили позавчера, вместе с дочерью. Ей очень все понравилось, она дернула за цепочку и порвала. Вчера утром у ювелира я запаяла цепочку, днем встретилась с тобой, - объяснила она, закутываясь в одеяло неторопливыми движениями, как бы в рассуждении - надо ли предложить кутаться и ему.

Он отодвинулся - не надо, жарко, но спохватился и положил отяжелевшую руку на подушку над ее головой.

- Говоришь, м. Значит - по грехам нашим, - сказал он тоном последнего покоя, каким диктуют, подумала она, завещания. - И причины, говоришь, нету. И треугольника не будет, говоришь. Все знаешь. А он, я сейчас вспомнил, рассказывал мне про тебя.

- А мне - про тебя.

Они встали; молча перестелили постель со всей обстоятельной домовитостью, на какую только были готовы, легли, обхватили друг друга и еще долго молчали, пораженные громом мгновенных и навечных утрат. А потом он спросил:

- Что же нам делать?

- Что с тобой... - ответила она, засыпая на его покорном плече.

...Ли повела плечами - можно сказать так. Но можно и так: ее передернуло. Попутчик выразил изумление.

- Спасибо, голубчик, - вздохнула Ли. - Мне наконец понравилось. Тут есть нелогичность настоящего чувства, точнее - начала. Первого дня. Когда еще никто никому ничего... Все еще живы, открытия радостны, объятия боязливы и немного нахальны. Вы напомнили мне одну мысль, которая давно беспокоила меня, но я не знала - куда ее деть, с кем поделиться. Она малопригодна для дележа. Но вам я скажу. Слушайте. Это и добавит чуть-чуть к первому поцелую. И к первому мужчине.

***