ЗОЛОТАЯ ОСЛИЦА

Пятое продолжение седьмого рассказа ночного попутчика

Гедат медленно приходил в себя. Долгий день впереди. Вечером встреча с Парадисом. На жизнь в новой оболочке требовалось гораздо больше сил, чем казалось раньше, когда оболочка была - Ли. Неуютно. Он учувствовал насмешливый зов неолитического предка, который вот только что, пять минут назад смекнул, что все эти вечно беременные загадочные женщины, скачущие вокруг, не могут рождать младенцев без помощи самца. И, пробросив миллион лет, мозг затуманила древнейшая обида на женщину, которая может и зачать, и не зачать, а он может только вставить в нее свой фаллос - и не может не вставить. Власть упругого столба ужасна. Он решительно встает, вздымается, орет своё благим матом - и должен выплеснуться. Любой ценой. А она, вольная птица страсти, решает судьбу результата! Несправедливо.

Ли терпеливо выслушала монолог Гедата и добавила: всё гораздо хуже, мой милый. У древнего человека вставало - и всё тут. А у современного встает лишь после воспеваний и жертвоприношений.

Ты о чем это? О каких жертвоприношениях и воспеваниях?

Как же, как же. Надо воспеть мужской ум, надо похвалить силу, восхититься решительностью, каким-нибудь искусством или ремеслом; надо принести в жертву свое время, свои чувства, а еще лучше просто всю жизнь - и не забыть твердо пообещать поход на край света, если ему, неугомонному, взбредет туда отправиться. И тогда он не просто снимет штаны и сядет к тебе на шею, а еще и рассмотрит драгоценную возможность объявить обществу о серьезных намерениях в твоем отношении.

Гедата передернуло от пассажа, выплюнутого в него Ли. Ведь я - это ты, Ли. За что ты меня так?

Я помню, кто есть кто, Гедат. Но я не знаю, когда мы разойдемся или развоплотимся, или один из нас поглотит другого, или мы оба исчезнем. Так уж странно вышло, что мы - это одно, но двое. В одной шкуре, причем в твоей. И если уж тащить эту ношу, то не застёгивая правду на пуговицы засаленных клише.

...Гедату был невыносим этот мудреный разговор с усталой Ли, так ловко устроившейся внутри его тела. Ли было многовато, она казалась душой, внутренним голосом, но с чрезвычайными полномочиями.

И это все? Неужели у него нету самостоятельной души, собственной цели, своего ясного смысла?

Ли с тревогой прислушалась к его попыткам самодеятельной идентификации. Неправдоподобно. У тела появились собственные мысли! Нереально.

Гедат, ты оболочка.

Нет, Ли. Если я - форма, то ты - часть содержания. Кусочек. Ты же внутри.

И внутри, и вне. Меня больше. Ты сошел с ума. Гедат, ты спятил. Ты... презерватив.

Гедат обиделся и пошел в ванную взглянуть в зеркала, не отражавшие друг друга. Включил верхний свет и оба светильника на стенах. Повернулся к правому зеркалу: рослый мягковолосый шатен с грустными глазами. Одет: джинсы и джемпер. Привлекателен, неуловимо плейбойен.

В левом зеркале: он же, но раздет догола. Просто голый. Небрит, круги под глазами. Руки опущены, чуть дрожат. Измученный член в полуобморочном состоянии, висит, но полон изнутри.

Ну и где тут тебя больше, Ли? Если ты еще цела, появись хоть в одном из зеркал. Давай честно разделимся.

Я в обоих зеркалах, Гедат. Не говори ерунды, все это - я. И не смей думать иначе. Пропадешь.

Я не пропаду. Спасибо Машеньке. Научила уму-разуму.

Гедат, забудь о ней. Она сейчас сидит дома перед телевизором и ждет звонка от мужа. Такая же нежная, чистая, невинная, красивая и молодая банкирская жена. Выбрось из головы. Пойдем гулять. В Москве хорошая погода, нас ждет Парадис. Всюду жизнь. Пойдем, форма. Не дури.

Пойдем, часть души.

Я - целое, говорит Ли.

Была, отвечает Гедат.

Ли подвела Гедата к Парадису. Гедат, конечно, легко узнал его. Очень приятно. Естественно. Здравствуйте.

Беседа родилась быстро. Идут. Всё очень мило.

Продолжая разговор, Парадис вдруг спросил:

- К моему стыду, я только недавно узнал, что означала эта блистательная и загадочная фраза: "...мимо рояля, большого безмолвного рояля, подкованного толстым стеклом и покрытого парчовой попоной". Вы знали ранее, почему рояль подкован толстым стеклом?

Гедату очень понравилось, он расслабился и ответил:

- Не всегда знал. В детстве, когда учился в музыкальной школе, я не видел, чтобы рояли ставили на стаканы. В нашей школе паркет не защищали от тяжелых колес. Толстоногие концертные махины вминались в пол, оставляя непоправимые следы, и я, помню, думал об этом, сочувствуя зеркальному паркету и очень любя рояли. Я не знал, что их взаимодействие давным-давно расчислено, что рояль и паркет должны видеть и чувствовать друг друга сквозь изящный прозрачный барьер - широкий плоскодонный хрустальный стакан... Тут понятная деталь: если в доме родителей Лужина рояль стоит на стеклянном пьедестале, то у них все в целом хорошо, обеспеченно и правильно. Парчовая попона - некоторое излишество, тоже деталь, но про другое.

Парадис и Гедат шли по Тверскому бульвару в сторону Никитских ворот. Старинные ветви, днями выпустившие свежий зеленый дым, весело шуршали над их умными головами, словно тоже перешептывались о наивных и точных деталях в общеизвестной прозе Набокова.

- Я узнал совсем недавно, - сказал Парадис. - Купил весьма расстроенный рояль, позвал мастера, он повертелся вокруг инструмента и говорит: надо ставить на стаканы. Ему, говорит, сто пятьдесят лет, он полтонны весит, а паркетик у вас, молодой человек, мягенький, современный. Ну, говорит, настрою я вам рояль, а он войдет в пол чуть поглубже, чем сейчас, и плакала моя работа, поскольку малейшая косина даст расстройство. И уберите его, добавляет мой мучитель, в глубину квартиры, подальше от сквозняка. Словом, приду к вам, когда поставите рояль на стаканы. Не обязательно на хрустальные, их больше нет, еще в революцию побили, а дубовые - закажите непременно, и поскорее.

Парадис превосходно передал назидательный тон старого ворчуна, сутуловатость, покашливания, пиетет к мудрой старине и скепсис к современным оценкам настоящей красоты и настоящих вещей. Гедат искренне рассмеялся.

- И как вы расстались?

- Так и разошлись, - развел руками Парадис, - на дубовых стаканах. Все казалось очень просто. Найду столяра, покажу свою пепельницу - ее рекомендовал мастер в качестве модели - заплачу деньги, приподниму по одной ноге рояля и подсуну плоскодонные плошки. Так что вы думаете? Куда там столяры! Краснодеревщики не берутся! Мнутся, жмутся, вдруг что не так, мы это не проходили, дескать, а делать наобум, по вашей пепельнице... И так уже шесть раз. Последний вовсе остряк оказался: хлопотный, говорит, у вас инструмент, - аж три дубовых презерватива требует. Я уж не стал его огорчать, что не дубовых он требует, а хрустальных...

Мимо шумно пронеслась шустрая девочка с красными бантами в огненно-рыжих косичках, за нею вприпрыжку взъерошенный черноголовый мальчик лет девяти, волоком тащивший на кожаном поводке ленивую кривоногую таксу, которая очевидно отказывалась гоняться за юбками в такой чудесный весенний вечер. Мальчик злился, дергал поводок, но упрямая собачонка, холено поблескивавшая красной медью, все норовила прилечь на пыльную дорожку. Казалось, она ревнует к девочкиной рыжине. Красные бантики мелькнули вдали, такса решительно уперлась, мальчик заплакал.

Мужчины остановились, поскольку такса обернулась к ним и недовольно тявкнула. Мальчик стоял посреди бульвара и рыдал, размазывая пыль со слезами по щекам.

- Не плачь, - посоветовал Гедат, наклонившись к мальчику. - Она сама вернется.

- Да, не надо так расстраиваться, - подхватил Парадис, - у меня, например, подруга внезапно куда-то уехала, но я же не плачу. Вот смотри, - и Парадис показал мальчику свое веселое лицо справа и слева.

Ли отметила "куда-то уехавшую" подругу. Интересно. Не поверил в "заболевшую сестру"?

- А-а-а, - пуще прежнего загоревал мальчик, - я просто Грету очень люблю-у-у...

- Грета вернется, говорю тебе точно, - уверенно кивнул Гедат.

- Грета - вот она, - мальчик еще раз дернул поводок. Грета подпрыгнула, неуклюже поднялась на задние лапки и преданно заглянула в заплаканные глаза маленького хозяина.

- Ах, это Грета и есть, - чуть обескураженно сказал Парадис. - Очень красивая собачка. И тебя любит, это же видно.

- Я устал от собачьей любви, - вдруг сказал мальчик, всхлипнул последний раз и успокоился. - Я уже три раза пытался спросить у той, - он кивнул в сторону улетевших бантиков, - как ее зовут. И всего-то навсего. А она хохочет, как ненормальная, и убегает. Ей бабушка разрешает, во-о-н там сидит на лавочке...

Мужчины, не сразу опомнившиеся от такого поворота, дружно взглянули в сторону бабушки. Под вековым дубом сидел типичный старорежимный божий одуванчик в благородных седых буклях, с подкрашенными губами в складочках, при маникюре, в лодочках на низком каблучке. По возрасту. Элегантное шерстяное платье цвета мокрого асфальта завершалось умеренно-кружевным воротником. Бабушка вышивала крестиком. Золотисто-соломенная окружность настоящих деревянных пялец смиренно поблескивала в несокрушимо спокойных пятнистых руках.

- А ты не пытался, - развеселился Гедат, - у бабушки спросить, как зовут ее внучку. Может, оно даже солиднее получилось бы.

- Нет, не пытался. Если у такой бабушки спросить имя внучки, то надо будет непременно жениться, - сокрушенно разъяснил мужчинам черноголовый мальчик.

Парадис и Гедат еле сдержались, чтобы не расхохотаться, тем более что в словах ребенка содержалось несомненное зерно смысла.

- А ты пока хочешь побыть свободным, правильно? - как только мог серьезно спросил Парадис.

- Как вам сказать... - задумался мальчик. - Я уже несвободен, поскольку очень люблю Грету. Я бы хотел, чтобы Грета и... та девочка... подружились. Чтобы в доме был покой. А Грета ревнует. Значит, девочка должна что-то сделать, чтоб Грета не ревновала. А она убегает, хотя я знаю, что и она меня любит...

- Грета? - одновременно спросили мужчины.

- Нет, девочка с рыжими косичками. Грета - понятно, любит.

- Почему ты так думаешь? - спросил Гедат.

- Она сама подошла месяц назад к нам, еще холодно было, Грета гуляла в курточке, так вот, подошла девочка и погладила Грету. А потом говорит: "Кто сшил собачке пальто?" Я сказал: "Моя бабушка". А девочка вдруг отбежала от нас и кричит: "У меня тоже бабушка есть!" И ускакала. С тех пор и мучает нас с Гретой.

Счастливая Грета, временно избавившаяся от соперницы, юлила под ногами, временами оглядывая окрестность. Стерегла свою любовь.

- Мне кажется, - сказал Парадис, - что ты с ними в конце концов разберешься.

- Да, конечно, - подхватил Гедат, - я уверен.

- А что для этого нужно в первую очередь? - доверчиво спросил мальчик.

Пока Парадис выдумывал сентенцию, Гедат хитро улыбнулся и посоветовал:

- А ты подойди к ее бабушке и попроси постеречь Грету. Вручи поводок и беги, пока она будет приходить в себя. С Гретой ничего не случится, сто процентов. Эта бабушка понимает, что такое дорогостоящее имущество...

Мальчик подумал-подумал и засмеялся. Слезы бесследно высохли.

- Спасибо, - трогательно сказал он.

- Счастливо! Удачи тебе, - сказали мужчины и пошли по Тверскому бульвару в сторону Никитских ворот.

- Какая прелесть этот начинающий любовник, - сказал Парадис в задумчивости.

- Вы разглядели девочку? - спросил Гедат по просьбе Ли.

- Нет, - ответил Парадис. - Когда бантики улетели, я вспомнил о вашей кузине и немного отвлекся. А вы?

- А я успел. Окончательная стерва, - определил Гедат в стиле Ли.

- Может быть, может быть. Впрочем, это и ясно, - согласился Парадис.

Вечернее солнце прыгало с ветки на ветку, очень по-московски подчеркивая крыши и под крышами. Пахло свежестью чуть влажной городской пыли. Подмигивали золотом купола. Впрочем, что можно рассказать о весенней Москве! Москвичи и так всё знают, немосквичи или не поймут, или уже читали у классиков. Просто поверьте, что было чудесно. Весь километр стремительного спуска по Тверскому бульвару внезапные знакомцы прошли упругими веселыми походками, радуясь удобной дорожке, удобной обуви, удобному спутнику, невесомой легкости мгновенно сложившейся беседы, - всему, что можно записать в реестр "запоминающихся дней и деталей". Гедат не подумал даже спросить - куда идем. По первому решению, к друзьям Парадиса, к которым тот должен был идти с Ли. Но идет с ее кузеном. Так получилось. Бывает.

Парадис тоже не чувствовал никакого напряжения. Брат Ли оказался весьма располагающим собеседником, с цепкими глазами, напоминавшими внимательный карий взгляд Ли. Но если у ее внимательнейших глаз бывали критики, походя называвшие ее глаза холодными, то пушистые очи Гедата, решенные в мужском фасоне, медленно и очень заметно переходившие с предмета на предмет, - они были бы бесспорны в любой обстановке, под любую критику. Но Гедат, как показалось Парадису, не выступал прилюдно - в отличие от кузины.

- Мы пришли, - сказал Парадис, и они остановились перед огромной двустворчатой дверью со стеклами и отполированной латунной ручкой, ласково приглашавшей взяться за нее и легко потянуть на себя. - Да, красиво, - согласился Парадис, перехватив восхищенный взор Гедата.

Ли не бывала здесь, поэтому свежесть впечатлений вполне можно было оставить Гедату всю целиком. Хватит на двоих, а Ли уже привыкла доверять своей оболочке.

- Что это? - почти робко спросил Гедат.

- Хороший старинный дом. Жить ему осталось не больше года. Купят богатые, разворотят изнутри. Переделают для еще

более богатых. Место такое, дорогостоящее. Но пока все цело - войдем.

Они вошли в прохладный вестибюль. Узорная плитка кругом, лепнина на недоступно высоком потолке, затканная вековой паутиной. Тихо вдруг стало.

Ввысь идет удобная лестница с параллельными рядами латунных шариков по обеим сторонам ступенек. Шарики-циклопики исподлобо глазеют друг на друга навек опустевшими глазницами, ностальгируя по блестящим штырям-зажимам для ковровых дорожек, объединявшим их в парочки.

- Господи, как уютно здесь жили. А теперь - просто подъезд жилого дома. - Гедат был потрясен этим домом.

- Есть и черный ход с противоположной стороны. Там лестница винтовая, голову кружит. По той лестнице прислуга приходила, а по этой - свои, господа которые. А сейчас - вперед, на третий этаж. Пешком, если не возражаете. Лифта нету. Впрочем, идти по этой лестнице с ее некрутыми ступеньками - сплошное удовольствие. По таким ступенькам хоть двадцать этажей - и ничего, не устанешь.

Гедат шел на третий этаж и смотрел на квартирные двери. На каждой пронзительно поблескивала драгоценная ручка, удобная, чтобы взяться, красивая, чтобы любоваться. Надежная. Такие сохранились в консерватории. Обратите как-нибудь внимание.

Сказка. Гедат решил ничего не спрашивать у Парадиса.

Кто хозяева, по какому случаю... Пустяки. Этот дом достаточен, чтобы считать вечер счастливым. Очень счастливым. Очень красивым.

Забылось вчерашнее, день открытий; забылся дурной позавчерашний сон; Маша очутилась на задворках истории, неразгаданная эпистолярная Альматра вообще перестала быть. Господи, еще подумал Гедат, господи, если бы я хотел принять господствующую в данном обществе веру, я просил бы священника совершить обряд у меня дома. Если бы я жил в этом доме, конечно.

Гедат погладил перила, потрогал витые чугунные балясины. Совершенный дом. Мигом принимает тебя в себя. Но и отдать готов по первому требованию. Воспитанный дом. С хорошими манерами. С безупречными манерами.

Подошли к двустворчатой крашеной высоченной двери с пятью звонками на наличнике.

- Почему это? - удивился Гедат, кивая на звонки.

- Коммуналка. На пять семей.

- Такое бывает? - еще больше удивился Гедат.

- В таких хоромах как раз и бывает, - спокойно ответил Парадис. - Но все в порядке, не беспокойтесь, здесь хорошо. - И позвонил в серединную кнопку.

Дверь неторопливо открыла маленькая круглая старушенция лет ста, вежливо посмотрела на гостей и сказала:

- Здравствуйте. Вас ждут.

Такие старушки обычно спрашивают, прописаны ли вы тут, а то можно и милицию вызвать. Или сообщают очереди, что вас тут не стояло. Или призывают к полной тишине после одиннадцати вечера.

Эта же, напротив, доброжелательно улыбнулась - и ушла в свои покои. И дверь за собой поплотнее прижала.

Парадис повесил свой бежевый плащ на ветхую немыслимую вешалку с гнутыми крючками, показав Гедату пример поведения в данной прихожей. Гедат снял куртку, оставшись в утреннем наряде, джинсы с джемпером, и осторожно повесил на соседний крючок. Парадис рассмеялся:

- Не бойтесь, все это не такое ветхое, как прикидывается. Эти крючочки могут выдержать вес самоубийственно пьяного тела, пытавшегося тут как-то разобраться с жизнью...

- Веревка не выдержала?

- Ну что вы. Тут и веревки в кладовке - что надо. Просто ему перед разлукой захотелось покурить и он, вися с поджатыми ногами в петле на вешалке, ухитрился позвать жену и властно потребовать беломорину...

В прихожую с гиканьем въехал мальчуган лет трех на двухколесном велосипеде, виртуозно обогнул высокую стремянку, табуретку, гостей и порулил на кухню. Гедат посмотрел ему вослед и задумчиво сказал:

- Невероятно. Квартира, в которой можно не только вешаться, но и гонять на велике...

- Главное ее достоинство - в ней жить можно. С удовольствием.

- Не сомневаюсь. Это чувствуешь от подъезда и далее по всем пунктам.

Гедат осмотрелся. Повсюду - двери, двери. Огромный квадратный холл, полный дверей и жизни за ними. В дальнем левом углу высилась самая большая, двустворчатая дубовая дверь, из-за которой доносились голоса. Из-за всех остальных ничего не доносилось, поскольку все остальные двери были надежно обиты черным дерматином на вате.

Из-за двустворчатой вдруг вырвалась одна громкая разборчивая реплика:

- Мы - брызги этого дома! - Это сказала женщина, как будто сердясь на собеседников.

Ей возразили сразу двое:

- Нельзя так говорить!

- Вы неуклюже выразились, голубушка!..

Парадис взял Гедата под локоть и подвел к этой двери:

- Нам как раз сюда, - с некоторым волнением в голосе сказал он и постучал три раза.

Левая створка распахнулась в холл; шум голосов, музыка, сигаретный дым и запахи превосходного обеда вырвались из комнаты и заботливо окутали вновь прибывших. На пороге стояла женщина в джинсах и фланелевой рубашке. Гедат всмотрелся в ее лицо. Следующее мгновение многократно описано в мировой литературе. Не будем повторяться. Оно и произошло.

Вошли. Женщина обращается к гостям, объясняет отсутствие Ли присутствием ее кузена, Парадису велит занять его кресло в углу, сама возвращается к круглому столу с закусками и бокалами, наливает, подает Гедату и говорит:

- Вы очень кстати. У нас сегодня праздник. Называется помолвка. Вот виновник торжества... - она улыбнулась усатому брюнету, смазано улыбнувшемуся ей из глубины серого кресла, в котором брюнет сидел крепко, будто у себя дома, - ...намеревающийся потратить на меня некоторое время своей единственной и неповторимой жизни, а также определенное количество жидкости, содержащей в себе миллионы невидимых, но юрких и зловредных головастиков, вынуждающих своих носителей и создателей совершать разные резкие движения... Извините за протяженность этого тоста, но мы как раз перед вашим приходом собирались пить за мое здоровье, все уже высказались в защиту моего здоровья, а я хотела сказать ответ, и вот пришли вы, и мужчин на нашем празднике стало на две единицы больше. Это радует всех собравшихся, поскольку у нас дискуссия.

- На тему вашей помолвки? - непринужденно спросил Гедат, сдерживая страстное желание тут же убить усатого брюнета, засевшего в сером кресле.

"Успокойся, а еще лучше - заткнись!" - шепнула ему Ли. Не реагирует Гедат. "Форма, а форма, опомнись!"

Не вижу проблем. Я сам по себе. Я хочу эту женщину.

- ...Да, - сказала любимая женщина Гедата. - Помолвка тем и отличается от свадьбы, что есть время подискутировать. Мои друзья были приглашены высказаться. Разумеется, можно вести себя и разговорчиво, и молчаливо, и питейно, и закусочно, и танцевально, и танцовально, и как вам будет удобно. - Она выпила свой бокал до дна и села на диван, напротив серого кресла.

Дискуссионный брюнет смотрел на нее так, словно уже раздел и вот-вот разденется сам. В нем было нечто аукционное.

Гости, судя по раскрасневшимся лицам, уже крепко вошли в дискуссию. Все бутылки на столе были початы и местами ополовинены. Гедат посмотрел на Парадиса, уютно отдалившегося от эпицентра, и подвинул свое кресло поближе к приятелю, но так, чтобы хорошо видеть хозяйку.

Душа Гедата, обязанности коей всё еще исполняла Ли, быстро входила в решительное противоречие с физическим телом. Тело по имени Гедат влюбилось в хозяйку дома, помолвленную с аукционным брюнетом. Ли, то есть первоначальная душа и причина, машинально продолжала надеяться на развитие дел с Парадисом, который еще ничем не успел разочаровать Ли ввиду романтической свежести их связи.

У Гедата было несравнимо больше возможностей проявить себя - телесно, однако место было занято. И помолвлено. У Ли не было бы никаких проблем с Парадисом; их роман начался недавно, и любовники очень нравились друг другу. Но ныне Ли не могла вырваться из формы Гедата, тем паче что и не очень-то хотелось. Понравилось. Безответственное руководство. Это с одной стороны. Но с другой, Гедат, форма, влюбился в хозяйку, которая помолвлена... И так далее. Оставалось твердить: поживем - увидим.

Вечеринка разгоралась. Гости высказывались, закусывали, высказывались, закусывали. На длинном фарфоровом блюде медленно таял золотистый поросенок с кашей. Нежная тихая музыка вперемешку с табачным дымом плавала под высоким потолком, обнимая торжественную шестирожковую бронзовую люстру. Гедат вздохнул и первый раз в жизни выпил шампанского. Ли помогла, но попросила не увлекаться. Да ладно тебе, отмахнулся Гедат. У меня, можно сказать, любимая женщина замуж выходит, а ты со своими советами. Хоть кто она, объясни на милость. Не знаю, говорит Ли. Я здесь впервые. Вот Парадис, судя по всему, здесь свой. Кресло у него насиженное. И вообще: раз ты такой самостоятельный, я умываю руки. Гедат повернулся к Парадису и тихо спросил:

- Мне все очень нравится, но где мы?

- Хозяйку я знаю сто лет, она чудесный человек. Если вы не расскажете Ли - это было бы некстати, то могу добавить, что хозяйка - чудесная женщина. Я много лет любил ее. Нам удалось остаться, как говорится, друзьями, но это бывает трудно объяснить другим, тем, кто после, поэтому поверьте мне на слово.

- А это все правда? Ну помолвка, например...

- Вполне. Она, конечно, не первый раз собирается замуж. То есть она там дважды побывала, поэтому шутить шутки, подобные сегодняшней, уже может.

- А где былые мужья? - машинально спросил Гедат.

- Ну если совсем честно, то один из них перед вами, - ровным голосом ответил Парадис.

- Как так? - чуть не подпрыгнул Гедат, - и вы хотели именно в эту компанию идти сегодня с моей кузиной?

- Да. Никто из присутствующих не стал бы просвещать ее; может быть, я сделал бы это сам, потом, я вполне доверяю ее здравомыслию.

Ли с нетерпением прислушивалась к беседе. Она была готова сколько угодно проявлять здравомыслие по отношению к бывшей жене своего любовника, но форма! Формой был Гедат! И он уже влюбился в бывшую жену Парадиса! И если он добьется успеха, то ей придется вместе с Гедатом пройти путь, уже пройденный и оставленный Парадисом! А Ли хотела Парадиса. А Гедат хотел бывшую жену Парадиса. Да что же это, чуть не заныли Гедат и Ли...

- Брак - это узаконенная ненависть! - провозгласил длинноволосый юнец лет двадцати двух, приподнимая бокал над головой.

- Ну что ты, Димуля, - поправила его хозяйка, раскладывая по тарелкам крабовый салат. - Брак - это узаконенная любовь...

Гости дружно расхохотались, Димуля опешил.

Усатый брюнет, виновник торжества, молча любовался хозяйкой, не выпуская из рук серебряную рюмочку с коньяком.

Гедат рассматривал соперника с нескрываемым любопытством, переводя взгляд с его усов на джинсы хозяйки, на спокойные руки Парадиса, опять на усы, на лиловатые длинные губы, на размашистые брови, прекрасные округлые ноздри, - и чувствовал тупую досаду на все подряд в этом больно устроенном мире. Он чувствовал, что эта хозяйка не случайно берет на нервную должность третьего мужа откровенную красивость и нерастраченный дикий пыл.

Гедат вдруг вспомнил показательное выступление Маши. В решении хозяйки взять к себе этого молчаливого породистого скакуна он вдруг увидел нечто очень близкое Машиной разборке с овощами. Места много, на всех хватит... Но это же невыносимо. А как все это терпят?

Вы помните, что Гедату-мужчине было два дня от роду. Внутри сидела многовековая Ли. Но она не могла помочь ему, когда тело стало столь самостоятельным. Оно, собственно, и не очень просило о помощи. Скорее, о невмешательстве. Мужская самонадеянность, фыркала Ли.

Вдобавок Ли обрела новую свободу, которой была лишена раньше и не знала о своем лишении, и которой сейчас не было у Гедата.

Она внезапно вынырнула из тела и взлетела под окутанный туманом вечеринки потолок. Когда Ли покидала Гедата, он ощутил нежное головокружение, в глазах на миг потемнело, а кончики пальцев онемели, - но все это прошло через секунду, как мимолетный сон. И он почувствовал себя легко, уверенно, раскованно. Ли притормозила на люстре и внимательно вгляделась в собрание. Одновременно и Гедат, ощутивший неземной прилив сил, неторопливо оглядел круг новым взглядом, обретая значение, впитывая детали, имея всё сам...

Парадис заметил перемену. Неистовый блеск Гедатовых глаз нельзя было объяснить одним бокалом шампанского, да и внезапная страсть к хозяйке, также не укрывшаяся от Парадиса, не могла вызвать этого странного сияния. Гедат лихо-свободно сидел в кресле, и у его позы теперь вполне могла быть такая характеристика, как п о х о д к а. Парадис все более вглядывался в своего гостя и все меньше понимал, чем все это кончится. От первоначального намерения обоих, и Парадиса, и Гедата, не осталось и следа. Простой светский выход, ну хотя и на помолвку к бывшей жене Парадиса, должен был иметь один-единственный результат для всех, включая Ли: развлечение.

Но сейчас, в отсутствие Ли, в самоцветном свечении глаз ее кузена, в шуме некогда родного дома, Парадис поймал озноб, одиночество, а чуть позже - выматывающую тоску, необъяснимую разумом.

Ли с люстры рассматривала переливы настроений своего любовника Парадиса и своего тела Гедата, и на редкость ясно читала их каждое, самое малое внутреннее умышление. Она могла узнать мысли всех, кто были в комнате, и, возможно, вообще всех. Но теперь она не могла вмешаться в действие. У нее не было рук, ног, губ, плоти как таковой, - ничего, кроме бесконечной мощи видения, и чувствования, и понимания, и - как вдруг выяснилось - безмерной любви ко всем.

Хозяйка праздника, почуяв необычное, но не уловив источник, обратилась к Парадису:

- Скажи мне, пожалуйста, тост и мнение. И пожелание. Ты совсем молчишь сегодня.

А Ли расслышала, как внутренний голос хозяйки надрывно крикнул бывшему мужу яростное, как хлыст, приказание, чтоб продолжал любить, и пусть все думают, что мы друзья...

Парадис посмотрел ей в глаза и чуть заметно показал на Гедата. Хозяйка прочла сообщение и мысленно ответила, что эту внезапную страсть не только заметила, но и, если честно, сама вызвала, когда увидела Гедата на пороге собственного жилища. Очень сексапилен. А что, опять нельзя?

Чувствуя, что встревает в вечный диспут, Парадис решительно встал с бокалом в правой руке и сказал:

- Поскольку мы собрались дискутировать, а московским интеллектуалам, а особливо творческих профессий, а тут все такие, - только волю дай, и они уж надискутируют, то предлагаю тему: вечная помолвка. В последнем слове корень от молвы, молвить, вымолвить, сказать, выговорить. А что сказано, то уже сделано. Двое уже высказались. Зачем им еще что-то? Свадьба? Загс? Или вы, может быть, венчаться надумали? И если надумали, то зачем? Какого посредника вам не хватает? Дюжина свидетелей, прибравших за ваше здоровье целого поросенка и несколько десятков других вкусных блюд под шампанское и прочие напитки, уже не забудут вашей слаженной доброты. Все объявлено. Что дальше?

- Тост! Тост! - загудела вся дюжина.

- Ах, ну если дело в тосте, то предлагаю выпить. - И сел на место.

Все согласованно выпили и дружно разобрали миску очередного салата.

- Надо отвечать? - поинтересовалась хозяйка.

- Надо! - сказали гости.

- Позвольте мне, - наконец разомкнул уста жених. - Я все-таки замешан в этой ситуации, с вашего позволения. Я нашел женщину, которая идеально подходит мне во всех делах. Она понимает мои чувства, мысли, мою работу, она изумительная любовница, хозяйка, она уважает моих друзей, родню. На все мое она откликается адекватно. Я чувствую, что это целиком мой человек, мне уютно и безопасно. Что может быть лучше?

- Но вы перечислили параметры идеальной любовницы, а не именно жены, - возник длинноволосый Димуля. - Почему вы женитесь? Ведь у вас обоих уже есть дети.

По соседству с Димулей сидел седой мужчина солидных лет, холеной ароматной наружности, в серых брюках и синем двубортном пиджаке. Короткая стрижка в сочетании с тонкими модными очками наводили на словосочетание: плейбой-профессор. Или профессор-плейбой.

- Очевидно, в нашем обществе сильна тяга к традиционному статусу женщины в обществе. Наше общество еще помнит понятие греха. Костным мозгом помнит. И к свободной любви, не отвечающей перед обществом имущественно, относится с подозрением. С парой, не связанной юридическим доверием, не будут так же охотно вести дела по-серьезному, как с парой связанной, - сказал профессор на прекрасном московском диалекте с лекторскими интонациями.

- То есть если они в рабстве друг у друга, то и обществу спокойнее? - возмутилась элегантная сорокалетняя дама, похожая на поэтессу.

- Да, мадам, - ответил профессор, - и на Западе это давно поняли. Сейчас в Америке деньгами и льготами всячески укрепляют именно юридическую семью. А в той стране, согласитесь, живут деловые люди. Любовь как личное дело каждого - это пережиток социального романтизма. Я уверяю вас: чем более развита и благополучна в экономике страна, тем вернее она будет говорить со своими гражданами о законно оформленной семье. Посмотрите в день объявления итогов каких-нибудь выборов: на трибуну вместе с ним, с победителем, выходит она. Украшение, поддержка. И его обязанность перед обществом. Если он выйдет с любимой женщиной, не женой, - да он просто не выйдет. Не пустят.

- У нас тут, слава Богу, Россия. Не Запад, - напомнила элегантная дама, отрезая поросенку пятачок. Ее большие синие глаза поискали соль, нашли, дама успокоилась и опять обратилась к профессору. - Вас, собственно говоря, проблема спокойствия или любви занимает?

- Голубушка, - рассмеялся профессор, - любовь многообразна. Меня она, правда, уже ни в каком облике не занимает, кроме как в виде взрослой ответственности взрослых людей друг перед другом. В том шаге, на который нацелены наши уважаемые друзья, я вижу акт ответственности. И за это уважаю. Априорной ответственности, а не той эфемерно-выжидательной, которая, возможно, будет проявлена ими по жизни, когда они что-нибудь там докажут друг другу. Или не докажут. Они уже доказывают, сейчас. А не потом. Чтоб не занимать вас долее, скажу следующее: помните, в Москве была эпидемия фиктивных браков из-за прописки? Так вот; из двух людей, вступающих в фиктивный брак, один обязательно втайне надеется, что брак не фиктивный. А из двух людей, вступающих в свободное, неюридическое сожительство, как минимум один, а чаще оба, - знают, что они подлецы. Так лучше уж фиктивный брак, чем никакого. А еще лучше натуральный. Эффективный. Мерси.

Гости внимательнейшим образом выслушали неравную полемику между поэтессой и профессором. Его построения смутили обе половины представленного за столом человечества, и повисла пауза. За окном уже сгущалась красивая синева московского вечера, хозяйка задернула тяжелые коричневые портьеры на обоих окнах и включила бронзовую люстру.

Ли на миг испугалась, что ее заметят. Но вовремя опомнилась и даже рассмеялась. Ее не услышали. Только Гедат улыбнулся своим мыслям. Он давно уже хотел высказаться и, похоже, решил:

- Я не был женат. Мой опыт вообще довольно скромный...

На этих словах хозяйка, профессор и поэтесса лукаво переглянулись.

- Но я почему-то считаю, - продолжал Гедат, - что если такой красивой женщине, как вы, нужно что-либо, например, замуж, то мужчина, если он не трус, обязан соответствовать. - Сделал паузу и выпалил: - Я бы женился на вас немедленно.

Усатый жених, благосклонно прослушавший первую фразу, позеленел после второй и с резким вызовом посмотрел прямо в глаза Гедату. Гости замерли. Хозяйка засмеялась.

- Вы говорите, что ваш опыт мал, и я вам не сразу поверила, но сейчас вы доказали это, нарушив некие правила. Видите, как реагируют на ваши слова? - Она жестом остановила готового вскочить жениха и добавила: - Кстати, почему вы решили, что инициатива данного предприятия принадлежит мне?

- Потому что вы внушили вашему жениху ощущение его исключительности: ему и уютно, и безопасно, и человек свой, и хозяйка, и прочее. Он ни слова не сказал о вас. Только о себе. Из чего вытекает, что женится он на себе, а не на вас. А вы потакаете.

- Послушайте... - все-таки вскочил жених, но профессор и поэтесса уговорили его сесть.

- Извините, если неуклюже сказано. Однако искренне. - Гедат действительно искренне хотел хозяйку, причем с каждой минутой все сильнее.

Она была на редкость грациозна. Каждое движение ее узкого, небольшого тела было как бы полудвижением, четвертьдвижением. Казалось, что ей именно волю дать нужно. Что по белым камушкам журчит ручеек с лунно-фарфоровыми форелями, а прикажи ручейку - немедля океаном станет, с плоскими глубоководными рыбами, тучами планктона, чащобами водорослей и коралловыми рифами.

Хозяйка, бесспорно, знала, какова сила ее мучительной, зоологической притягательности. А жених, очевидно, только себя и считал зрячим. Гости прекрасно понимали и ее, и его. Парадис знал все это вообще наизусть. А Гедат пытался быстро найти выход из общей неловкости и вход в хозяйку. Горячечный жених уже не интересовал его.

Ли с люстры грустно наблюдала банальные человеческие ходы и ей становилось скучно. Она очень остро, вспышками переживала свои прежние потрясения: и страсть без правил, и ревность до белизны в глазах, и мудрую вечную любовь к бывшему, и надежду, и уверенность, и ярость, и скепсис, а особенно - стремление в чем-то пойти до конца, навылет, до растворения... Она нашла все, что искала. И сейчас отдыхает на люстре.

- ...Вы не устали, мистер Фер? - спросила Ли у ночного попутчика, поигрывая локонами Габриэля.

- Нет. А вы?

- Устала. Слушать этот бред вокруг мирских человеческих слабостей - надоело. Сейчас там все полезут друг на друга, опять потекут реки спермы, женщины будут философствовать, мужчины умничать и показывать свои гениталии. Хватит. Отдохните. Только в России можно так долго, веками, заниматься л ю б о в ь ю -

и думать при этом, что занят серьезным делом. - Ли была очень бледна. - Я надеялась, что у вас там хотя бы про дом тот красивый, с латунными ручками, побольше рассказано, а вы все про это...

- А брачная дискуссия? - уточнил ночной попутчик. - А спекуляции на тему "кому-в-семье-жить-хорошо"? Не я ж все это выдумал.

- И не я, в конце-то концов. Меня вынудили думать об этом, но не предупредили, что в мозг, задумавшийся о русской семье, надо сначала вкатить полную порцию временно бетонирующего наркоза, а то разлетится на кусочки...

- А не вы ли, мадам, с детства мечтали о мужчине как о профессии? "Я все знала, я все умела..." Ваши слова?

- Я и сейчас не отказываюсь от этих слов. В Древней Греции я была гетерой. Все было честно. А в четырнадцатом веке один из ваших, мистер Люцифер, умников, написал после встречи со мной, хотя, видит Бог, я не давала повода ему писать именно это именно после встречи со мной, - что "...женщина... это настоящий дьявол, враг мира, источник соблазнов, причина раздоров, от которого мужчина должен держаться подальше, если он желает обрести покой... Пусть женятся те, кого привлекает общество жены, ночные объятия, крики детей и муки бессонницы... Что до нас, то, если это в нашей власти, мы сохраним свое имя в наших талантах, а не в браке, в книгах, а не в детях, в союзе с добродетелью,

а не с женщиной..."

- И вы так разозлились на господина Петрарку, что до сих пор не успокоитесь? - спросил ночной попутчик.

- Ханжество чье угодно возмущало меня всегда. Везде.

- Ну-ну, не надо, успокойтесь. Все-таки на этот раз вам больше повезло. В одной жизни вы прожили все предыдущие и, может быть, вам наконец полегчает. Я не обещаю, конечно...

- Все???! Да вы с ума сошли! То, что мне подсунули здесь, ни в какое сравнение не идет с тысячью жизней! - вскипела Ли.

- Мы недалеко продвинулись в вашем алфавите, посему простите, если я неверно выразился, - сказал ночной попутчик мирно. - Может быть, вы продолжите?

- Да. Еще бы.

***