Зори на просеках

НА ПАСЕКЕ

Это местечко находится в двенадцати километрах от села Лебяжье. Когда-то здесь были богатые травами выпасы и непроходимые леса, но не хватало пресной воды. Крестьяне решили выкопать на пастбище пруд, чтобы летом из него поить скот. И выкопали. Пруд с тех пор ни разу не пересыхал. Понравилось людям это привольное место, построили дома. Хуторок назвали Прудками. Вот здесь и поселились предки Якова Макаровича.

Шли годы. Село Лебяжье росло, хорошело, а Прудки так и остались на отшибе, в медвежьем углу, вдали от больших дорог. Ни клуба, ни электричества. И жители один за другим начали переселяться в Лебяжье. На месте бывших усадеб остались ямы, заросшие татарником, чертополохом и глухой крапивой, груды старого кирпича, а в палисадниках — одинокие кудрявые тополя. И только у леса до сих пор стоит покосившаяся изба Якова Макаровича. Он живет в родном гнезде и работает пчеловодом. Один, как тополь под окном.

Зимой его иногда навещают охотники на ондатр; с появлением первых весенних проталин приезжают из Лебяжьего женщины, чтобы выставить ульи из омшаника на волю. Случайные гости бывают и в сенокосную пору. Но как бы там ни было, одиночество его угнетает.

В последнюю встречу Яков Макарович неожиданно сообщил мне, что он решил «найти себе старуху».

— Чтоб постирать могла, щи сварить и так на пасеке кое в чем помочь. Да и душе чтоб была мила. Надоело жить бобылем.

Ему хотелось узнать, как я отнесусь к этому. Я одобрил, он обрадовался.

— Ну, коли так, брат, то в следующий приезд тебя тут блинами накормят.

И вот я еду и, сидя в ходке, рисую себе семейное счастье Якова Макаровича. «Как-то он там поживает?» — думал я.

Еще не рассеялась утренняя дымка, еще с травы не осыпался росяной жемчуг, но уже по цвету неба, по его глубине можно было определить, что день будет теплый, солнечный.

Прудки — живописнейший уголок. Кажется, что в Прудках раньше, чем где-либо в округе, восходит солнце, а закаты, как дальние пожары, полыхают до самых первых петухов, сливаются с утренними зорями. Отсюда далеко на юг простираются зеленые луга, а на север — березовые колки с зарослями вишняка и бесчисленными колониями груздей. Луга упираются в соленое озеро. Весной во время перелета вся птица отдыхает на пустынных островах. На заре озерная гладь оглашается лебедиными криками.

Летом, когда цветет пурпуровая душица на лесных полянах, или низкорослый чебрец на степных буграх, или желтый донник вдоль дорог и на старых межах, воздух пропитывается тысячами невероятных, не похожих один на другой запахов. Ветерок подхватывает эти запахи и разносит по земле. Даже на свежевспаханном паровом поле чувствуются, слышатся запахи цветов.

За лето я навещаю Якова Макаровича два-три раза.

Когда я подъехал, он снял фуражку, пожал с достоинством руку и сказал:

— А я узнал тебя еще вон на том пригорке.

Серые, проницательные глаза его чуть взволнованы. На шее висел бинокль.

— Внук подарил, — ответил он на мой любопытный взгляд. На лбу и щеках гармошка морщин.

Я знаю, что у него нет ни детей, ни внуков, и только какой-то дальний родственник летает на реактивном самолете. Но одинокому старику сильнее, чем кому-либо, хочется иметь родню. Бинокль для него — большой знак внимания.

Прошлое у него тяжелое. Отец был батрак. Доведенный жестокостью кулака до крайности, он сжег его усадьбу и попал в тюрьму, где и погиб. Мать, опозоренная тем же кулаком, утопилась в пруду. Подросток Яша, живя у хозяина, выполнял самую тяжелую крестьянскую работу. Нередко его избивали кулацкие сынки до полусмерти. После революции женился и, работая дни и ночи, так раздул свое хозяйство, что сам попал под раскулачивание. Оставив хозяйство колхозу, он уехал на Украину и научился пчеловодству.

Во время войны он партизанил. Немцы зверски замучили жену и двух детей. В родные Прудки вернулся «под старость лет» сиротой. О прошлом он вспоминает редко и неохотно.

Присмотревшись ко всей домашней обстановке, я не нашел каких-либо изменений. Стало быть, он живет один, без старушки.

Когда я приезжаю в Прудки, мы с Яковом Макаровичем разжигаем дымарь, надеваем белые халаты и сетки с яркими узорами и отправляемся осматривать пасеку. Он любит похвастаться своими пчелами. Поработав, кипятим чай на костре и усаживаемся за маленький столик на веранде.

— Ну, рассказывай, брат мой! — просит он.

Я рассказываю до тех пор, пока огромное солнце не спрячется за кустами притихшего пруда. Его интересуют многие страны…

— Жалко, что молодость ушла. Съездил бы. Сейчас не запрещено…

Это у него несбывшиеся мечты молодости, порыв. Я знаю, что для него нет ничего дороже и прекраснее Прудков. Здесь он пустил корни жизни, здесь хочет умереть.

Обычно он требует от меня все новых и новых рассказов, сегодня же молчит. Напившись чаю, я спрашиваю:

— Ну, начинать?

— Что?

— Рассказывать?

Яков Макарович молчит. Осторожно кладу руку на его спину:

— Что случилось?

— А ты разве не слыхал? — удивляется он и укоризненно качает головой. — Я думал, ты знаешь, потому и приехал.

— Ничего не знаю, — отвечаю растерянно и смотрю в его добрые подернутые грустью глаза. Что-то, думаю, стряслось.

— Значит, не знаешь, не сообщили тебе, — досадует он.

— В конце концов, что случилось?

— В Индии похолодание, — буркнул, пошевелив усами.

— В Индии? Ну и что ж?

Я не сразу смекаю, что холод — неприятная штука, что в Индии люди одеты легко, не привыкли к стуже. Поеживаюсь, хотя у нас теплынь.

— Жалко людей.

— И то верно: жалко. Однако люди спасутся, а вот пчелы могут померзнуть. Там ведь они живут на воле, под кустами. Сам же рассказывал.

Я улыбаюсь.

— Ну, хватит чудить, хватит. В чем дело?

Он стал передо мной, глаза — в глаза.

— Мед украли, сукины сыны! Понял? Три центнера увезли!

И он вот что рассказал.

В теплые ночи перепадали тихие благодатные дожди, к утру небо прояснивалось и начинало властвовать солнце. Оно так жгло, что к полдню просыхали дороги, исчезали лужицы, и кое-где земля начинала трескаться. Перед закатом горизонт темнел, откуда-то появлялись тучки, незаметно заволакивали небо. И снова лениво моросил дождик. И так было долго, и все вокруг росло не по дням, а по часам. Луга и лесные опушки утопали в цветах. Медосбор был на редкость обильный.

Яков Макарович ежедневно накачивал несколько фляг меда. Под вечер он запрягал лошадь в ходок, фляги ставил в короб и уезжал в Лебяжье. Наконец, все фляги были заполнены, а другой свободной посуды в хозяйстве не оказалось. Яков Макарович сердился: вот, мол, дожили. У него все ульи забиты медом, надо качать, а во что качать? Пчелы вынуждены бездельничать, чего доброго, начнут роиться. Как быть?

На его месте сердился бы любой пчеловод. Он наседал на председателя, тот разводил руками.

— Ну, что я могу поделать, Яков Макарович? Влезь в мою шкуру. Тебе фляги нужны. Дояркам тоже нужны. Молоко некуда сливать. Был бы у меня завод, где фляги делают, тогда — пожалуйста, хоть еще сто штук.

И председатель предложил ему взять широкую алюминиевую ванну. Яков Макарович поставил ее в пасечном домике прямо на пол и заполнил медом. Но ведь ее, ванну, не поднимешь и не увезешь на ходке. Старик замкнул домик и уехал в Лебяжье. Три дня он не появлялся на пасеке. В деревне он «решал семейный вопрос», подыскивал себе старушку.

— Такую подходящую не нашел, а к неровне, молодой, стыдно подступиться.

Он говорил это, покручивая ус.

— Вот и ходил, брат, по селу, расспрашивал да разузнавал. Смех и грех. Одна совсем было согласилась, но как узнала, что у меня фамилия Дудкин, сразу наотрез отказалась.

— Дудкиной не хочу быть. Вот если бы Уткиной — куда ни шло. Утка — птица, а дудка — пустота одна.

Когда он вернулся и вошел в домик, то увидел, что в ванне — ни росинки меда. Яков Макарович поскакал на лошади километра за два на дойку коров и попросил учетчика, молодого здорового парня, чтоб тот, приехав в село, позвонил в милицию.

А потом недоумевал: зачем на дойке учетчик? Молоко и без него никуда не денется. Там столько людей.

— Я-то ведь один качаю мед, без наблюдателей. Доверяют. А как же иначе?

Яков Макарович ждал приезда милиционера, потому, видно, и в бинокль посматривал. Его потрясла кража.

Я зашел в пасечный домик. На дне пустой ванны было много живых и мертвых пчел. Большое стекло в окне выбито.

Вскоре приехал милиционер. Меня пригласил в качестве свидетеля и консультанта. Пока тот осматривал замок, выбитое окно, чтоб найти следы преступлений, пчелы успели порядком его разукрасить. Нос вздулся, побагровел и стал похож на недозрелый помидор величиной с увесистый кулак. Руки зудели, и он безжалостно их царапал.

Милиционер отозвал меня в сторонку и сообщил доверительно:

— Здесь дело нечистое. Вы, конечно, догадались, — добавил он таинственно.

Я пожал плечами, не понимая, куда он клонит.

— Заметили, что осколки валяются снаружи, около стены? Значит, окно выбито изнутри. Вор-то свой, должно быть?

Я проверил. Он говорил правду.

— Так вы предполагаете, что кто-то подобрал ключ… залез в помещение, а потом разбил окно?

Тот задумался.

— А зачем вору разбивать окно, когда уже залез в домик?

Он опять был прав.

— Такой фокус — для простачков. Зачем старику было уезжать на три дня?

— По своим делам. Он честный человек.

— Разберемся.

Милиционер сел на мотоциклет и уехал.

— Что? Меня заподозрил?

— Нет, Яков Макарович.

— Чего уж там, брат. Знаю. Не скрывай, — махнул он рукой и начал сколачивать рамки. Лишь бы чем-нибудь заняться.

Всю ночь он ворочался на своей деревянной кровати, вздыхал, думал о случившемся.

— Не спишь, брат? — обратился он ко мне.

— Что-то не идет сон.

— Вот как, брат, дело оборачивается, а?

— Плюньте вы на это. Милиционер толковый парень…

— Не он, так другие могут подумать, что я взял…

— Пусть думают.

— Неужто во мне будут сомневаться? Ведь я столько лет хожу за пчелами, мед качаю без надзирателей. Может быть, кто и тянул бы себе, свату, брату. А я — боже упаси. Да вообще сейчас люди стали не те. Грешно говорить. Живут, мало в чем нуждаются. Но вот кто-то же польстился…

— Не беспокойтесь. Вас люди знают.

— Да. Это ты верно сказал: знают меня хорошие люди. Чего это я разохался!

Он как будто повеселел, встал, закурил в темноте самосаду и вышел. Ночь лунная, синяя. В распахнутое окно слышно, как миротворенно шелестят ветки тополя, где-то кричит ночная птица, видно мигание далеких звезд. За палисадником на поляне паслась лошадь, фыркала, отбиваясь от комаров. К ней подошел хозяин, очевидно, погладил по шее и заговорил, как с человеком.

— Ну, что, брат, скучно или кости болят, хочешь на покой? Нет, брат, шалишь. Мы еще походим по земле. Жуй, жуй! А я вздремну малость…

Эта лошадь была чуть ли не ровесница Якова Макаровича.

Рано утром приехал тот же милиционер с депутатом сельсовета. Он был вежлив, даже казалось, что заискивал перед Яковом Макаровичем. Разговор не клеился, старик дулся и не скрывал это.

Мы еще раз внимательно осмотрели окно и заметили на торчавшем в раме треугольном стеклышке рыжие шерстинки. Меня осенила догадка.

— Вы, Яков Макарович, когда уезжали, оставляли в домике свою Муху, собачонку?

— Нет. А что?

Я показал ему шерстинки.

Старик постоял, подумал.

— Здесь, брат, появился какой-то одичавший кот. Здоровенный такой, но худой. Видать, голодный был. Я заманил его, накормил свежей рыбой и закрыл перед отъездом. Пусть, думаю, мышей погоняет.

Они больно стали беспокоить, мыши-то. Соты грызут.

Позвал кота:

— Кис-кис-кис!

Заглянул под ящики с рамками, за старые ульи, под лавки.

— Его здесь нет, Яков Макарович. Все ясно. Это он выбил окно.

— Ну и что ж из того? Может быть, кот унес с собой весь мед? — невесело улыбнулся пчеловод.

— Нет, конечно. Ваш мед дома.

— То есть, как дома? Ты что-то не того, брат. У меня дома? — удивился Яков Макарович.

— В ульях, Яков Макарович. В ульях! Пчелы нашли лазейку в окне и вытаскали весь мед. Поняли?

Старик взглянул на милиционера.

— Как не понять! Теперь понял.

— Три центнера меда для ста пчелиных семей сущий пустяк. За три дня они легко справились с этой работой.

— Верно! Как это я, брат, не догадался об этом? — досадовал пчеловод.

Мы надели халаты, сетки, разожгли дымарь и пошли осматривать ульи. Соты, из которых накануне откачали мед, были снова заполнены.

— Вот как, брат, бывает: мед дома, а мы его ищем. Как в той сказке: «Старуха, где моя трубка?» А трубка в зубах.

Вечером мы сидели на веранде, молча смотрели на закат, на тончайшие узоры облаков, на нежные переливы красок. Было тихо. Где-то задергал коростель, закричала перепелка. Со стороны озера повеяло прохладой. Я уловил запах камыша, воды и леса. Далеко-далеко закричала куропатка. Яков Макарович оживился.

— Ну, брат, расскажи что-нибудь про индийских слонов.

Я облегченно вздохнул.