Зори на просеках

ЧУДЕСА

С утра я бродил по полям и перелескам, выбирал новое место для пасеки. Дело это не простое: надо, чтобы и медоносы были рядом, и вода, и лесок, ограждающий пасеку от северо-западных ветров, и хотя бы мало-мальская подъездная дорога. Наконец, мне приглянулась одна очень веселая поляна на заветренной стороне березового колка. Я назвал ее Солнечной Поляной. Тут же я обнаружил старый колодец. Он оброс лозняком и хорошо сохранился. Это для меня было целое открытие. Я сел у дороги отдохнуть. Тихо вокруг. Слабый ветерок лениво покачивал травы, стрекотали кузнечики, где-то кричала иволга: чиво-чиво-чиво! Небо было голубое и глубокое. Где-то плавали белые мягкие облака. Они на глазах пухли, принимая причудливые формы: то превращались в зверей с раскрытыми пастями, то — в огромных птиц.

Я смотрел на облака и думал о том, что в прошлом году в хозяйстве затянулись осенние работы и даже не успели под зиму посеять фацелию. Посеяли ее только весной, и для пчел сейчас наступила трудная безвзяточная пора. Им негде собрать нектар. Уже давно отцвела медуница, поблекли на ивах золотые сережки, и только за селом на лужайках цветут одуванчики. Надо быстрее перевозить пасеку сюда, на новое место.

Каждый день я пересекал вдоль и поперек фацелиевое поле и присматривался к кудрявым растениям: не появились ли сине-фиолетовые цветки. Нет. Фацелия не торопилась, ждала своей поры. А мне не терпелось… Но, кажется, уже недолго ждать.

Из-за леса показался человек на велосипеде. Он ехал тихо, посматривая на лес и поля. Это был Тимофей Емельянович Небогатов, колхозный кузнец.

Ему давно перевалило за шестьдесят. Пора бы и на отдых, но он не собирался расставаться с кузницей.

Тимофей Емельянович, высокий, сухощавый старик, положил велосипед на бровку дороги и сел рядом со мной.

— Ездил в Орлову елань. Узнал вчера, что там стоят конные грабли. Летось бросили, и никому нет дела.

Он достал узорчатый кисет, вышитый чьей-то умелой рукой, развернул и набил трубку табаком.

— А ты что тут? — спросил, прикуривая.

— Место облюбовал для пчел.

— Кочевать думаешь?

— Надо кочевать.

— Не цветет твоя красавица? — кивнул он бородой на фацелию.

— Нет.

Небо над горизонтом посинело, как от натуги, глухо зарокотал гром.

— Давно пора бы, — весело подмигнул мне старик. — Ночью вокруг луны были малые кольца. Я так и подумал: переменится погода — и не ошибся.

— Тимофей Емельянович, говорят, что ты (мы с ним на «ты») любишь сказки про волшебников? — неожиданно спросил я.

— Есть такая слабинка. А что?

— И я тоже люблю. Мне бы сюда одного волшебника.

— Зачем он понадобился?

— Чтоб махнул рукой — и фацелия зацвела.

— Будет такое время. Сказывают, что в Средней Азии уже опрыскивают чем-то хлопок, и все коробочки раскрываются. Это же волшебство! А вообще я так понимаю: вокруг нас много чудес, только мы их пока что не разгадали.

— Кто же их творит?

— Природа. Мы вроде бы дети: растем и постепенно прозреваем, открытия делаем.

— Ну, допустим…

— Я с малых лет верил, что родился на свет не зря, должен сделать какое-то чудо. — И он многозначительно посмотрел на меня.

— Вот как! Ну, и что же?

Он взглянул на горизонт, где ворчал гром, пощурился на солнце, видимо, определял, который час, не пора ли домой, и начал:

— Пошел однажды за ягодами, забрел в болото и вижу: в ложбине вода черная, как деготь. Набрал в пригоршни, понюхал. Нет, это не вода, а вроде бы автол, как он здесь оказался? Высыпал я из ведра ягоды на кочку, зачерпнул автола — и в деревню. Оказалось, я нашел нефть. Вот оно, чудо какое! Приезжала экспедиция. Вышку поставили. Скоро, говорят, добывать будут нефть.

— Это не чудеса, Тимофей Емельянович.

— А что ж, по-твоему?

— Счастливый случай.

— Ишь ты! Умен больно! — недовольно, по-стариковски проворчал он.

Тимофей Емельянович верил в судьбу, в то, что человек живет так, как ему «написано на роду», хотя бога не признавал. В приметы верил, в чудеса и любил поговорить на эту тему. Заметив у меня на руке бородавки, посоветовал:

— Сосчитай, завяжи узелки на нитке (сколько бородавок — столько узелков) и закопай в подполье. Все сойдут.

Такого человека трудно разуверить в чем-либо, но я настойчиво излагал свою точку зрения, и иногда он даже в чем-то соглашался со мною. Зато в разговоре с другими он нередко мои суждения выдавал за свои собственные и если что-либо не мог объяснить, говорил:

— Ученые все постигнут.

Тимофей Емельянович второй раз деловито заправил трубку табаком, все о чем-то думая, и, закурив, спросил:

— Ну а, к примеру, такое чудо? Дело было в нашей деревне перед самой войной. Сидели бабы на завалинке, судачили. Откуда ни возьмись — тучка, закапал дождик. Бабы разошлись по домам, а мы с женой сели обедать. Я окно растворил, чтобы ветерком продувало. Жена и говорит: «Не надо бы, Тимофеюшка». — «Испугалась тучи!» — прикрикнул я. — «Не тучи, а гнева божьего».

И подошла к печке, чтобы вьюшку задвинуть.

«Что? — говорю. — Твой бог в трубе сидит, что ли?» — «Тьфу ты, безбожник!» — набросилась жена на меня.

И тут из трубы вынырнул огненный шар. Жена присела от испуга и кричит: «Пожар! Горим! Спасайся, Тимофеюшка».

Я оторопел и смотрю, как летит этот шар. На скамейке лежал мой картуз. Так он сел в него, как наседка в гнездо. Жена хотела накрыть фуфайкой, да я закричал, чтоб не шевелилась. Шар в горенке побывал, а потом около меня в окно выскользнул. По дороге шла из церкви старуха, соседка наша. Она только что причастие приняла. «Беги, бабуся!» — кричу.

Оглянулась, увидела и начала креститься: «Упаси, помилуй! Господи Иисусе! Смертынька моя».

Шар боднул ее в лоб да так, что земля задрожала от взрыва. В окнах стекол — как не бывало. Ложка из моих рук выпала. В жизни не было, чтоб я крестился, а тут пришлось. Похоронили старуху. Видать, он, шар-то, ее искал. Разве не чудо?

Тимофей Емельянович замолчал, ожидая, что я скажу.

— Несчастный случай. Это была шаровая молния. Она большой заряд несет.

— Кто же ее заряжал? — недоверчиво, со злой усмешкой спросил он.

— Кто заряжает тучи?

— Вот и я хочу спросить об этом.

Я объяснил.

— Ишь ты! То счастливый случай, то несчастный. А я так думаю: все предусмотрено в природе. Одному — родиться, другому — умереть. Меня шар-то этот не тронул, потому что мне предстояло найти нефть. Не улыбайся. Мы тоже кое в чем разбираемся.

— Все равно кто-нибудь нашел бы нефть.

— Кто-нибудь! А я верил в свое чудо, и так свершилось. Понял?

— Вот ты, Тимофей Емельянович, сорок лет около горна стоишь, а ведь ни разу не случилось такое, чтобы ты начал ковать железо, а оно вдруг в золото превратилось?

— Со мной не случалось. А раньше в соседней деревне было такое чудо с одним кузнецом. Разбогател мужик. Потом сослали в Нарым. Правда, болтали, что он ухлопал одного купца.

— Это, пожалуй, вернее…

Туча, как огромный коршун, распростерла крылья над землей и приближалась к нам. Дальние леса затуманились: там шел дождь.

— Пожалуй, пора уходить, — сказал старик, сел на велосипед и уехал. Я тоже отправился домой.

Пока добрался до деревни, туча свалилась за дальние леса и на небе снова заиграло солнце. Я завернул на пасеку. Вокруг одного улья, куда я посадил отводок, жужжали пчелы. Это были воровки. Хозяйки выставили около летка сильную охрану. Воровки, старые пчелы с черными, блестящими спинами, упорно пробивались сквозь заставку в чужой улей. Шла рукопашная схватка. Кто кого? Прилетная доска и земля под ней — все было усыпано мертвыми пчелами. Обороняющиеся хватались челюстями за крылья своих противников и тащили их подальше от летка. Некоторые сходились один на один, вонзали друг в друга жала и корчились, умирая. Охрана не успевала отражать атаку врага, численность которого росла с каждой минутой. Когда стража была перебита, воровки стали беспрепятственно уносить чужой мед. Я знал, что все это может кончиться плохо. Разграбив один улей, они примутся за второй, потом за третий. Я сократил леток и начал опудривать воровок зубным порошком. Выбеленные с ног до головы, они тяжело поднимались в воздух и скрывались за садом. Грабители были с чужой пасеки.

Вечером, когда на землю стали опускаться сумерки и на пасеке все успокоилось, ко мне пришел Тимофей Емельянович. Сели на скамейку под кленом, закурили. Он недавно завел пчел и любил поговорить о них.

— Вот мы давеча спорили о чудесах. А мне прочитала внучка, что бывают белые волки. Отчего бы это, а?

Я объяснил, как мог.

— Ну, а белые пчелы, например?

— А что?

— Да, видишь ли, у меня пчелы вдруг поседели.

Я улыбнулся.

— Не может быть!

— Честное слово. Вот тебе и чудеса! Факт налицо. — Старик Небогатов торжествовал. — Что ты на это скажешь?

Я сделал вид, что задумался.

— И здорово поседели?

— Здорово. Лезут к своим, а те выгоняют.

— Может быть, это какие-нибудь мухи?

— Пчелы, — утвердительно кивает он головой и тут замечает, что мои ладони тоже белые, как будто мукой посыпаны, и на брюках пятна, и на ботинках. Затем он остановил взгляд на синем улье: прилетная доска — в зубном порошке. Он понял все, и я облегченно вздохнул.

— Так. Значит, это твоя работа. Ты выбелил пчелок.

Он ухмыльнулся, покачал головой.

— Вот старый дурак! Чудеса оказались в решете.

— Видимо, так…

Я набрал пригоршню мертвых пчел и показал ему.

— Твои напали и видишь, что наделали? Я опудрил воровок, чтобы узнать, чьи они. А сколько меду унесли!

— Я отдам тебе мед.

— Не надо, — протестую я.

— Что же делать?

— За мелкую кражу посади их на сутки — двое в темный прохладный зимовник. Одумаются и перестанут шастать по чужим ульям. А я на днях перекочую на фацелию.

Он согласился.

— Ну, а как же с чудесами? — спрашиваю я, не скрывая улыбки.

Он махнул рукой, встал, схватился за поясницу:

— Ловко ты меня подсек. Да, брат, старость одолевает. И никакие чудеса не помогут.

Тимофей Емельянович устало побрел домой.